|
    Прочтений: 0 Посещений: 2142 Дата публикации: 28.3.2007 Черно-белая женщина перед наступлением тишины. Есть слова, которые она произносит в своем уме, в своем сердце, в своем животе. Никто не слышит этих слов. Их нельзя услышать. Но они есть. Знаете, это похоже на немую картину. Кино без звука - женская тень на белом экране, движущаяся среди других теней, осторожно и аккуратно минующая предметы, препятствия, проходящая сквозь стены, падающая и взлетающая, исчезающая, исчезающая в глубине... Я наблюдаю за женщиной, которая ничего не говорит. Зачем? Зачем наблюдаю? Я тогда чувствовала себя как-то, гнусно, что ли, грязно, неловко, как блядь. Комната, в которую он привел меня, была без потолка. Срублен потолок на хрен. Осталась только дранка - перекрестье светлых деревянных реек и какое-то окаменевшее дерьмо между. Я как вошла, так и повалилась на диван, мордой кверху. Грудью животом, коленями. Кверху. Эта рухлядь, у меня под жопой продавилась почти до пола. Комната освещалась одной засранной лампочкой на длинном шнуре, комната качалась, как корабельная каюта, и лампочка качалась тоже. Меня мутило, и я попросила погасить свет. Только он не нашел выключатель. (Это Феллини, чистый Феллини, ты не находишь - неореализм. Дизайн, я имею в виду, стилизация, разруха, экзистенциализм, крик души. Твою мать...) Поэтому разбил лампочку полупустой коньячной бутылкой, засыпал пол стеклом, порезал руку и разлил выпивку. Он орал, как безумный. А мне хотелось уснуть без снов и никогда не просыпаться. Просыпаться пришлось. В захламленной чужой комнате без потолка. Кислый похмельный запах, какие-то газеты на полу, сквозняк и привкус сухого верблюжьего дерьма во рту - здравствуй новый день. Видимо ему удалось меня поиметь - колготок не было, на бедрах черные кровяные пятна. Ладно, ладно. Разом больше, разом меньше. Есть здесь ванная комната? Мы гуляли допоздна, и не могли расстаться, но расставаться приходилось - моя квартирная хозяйка мне запретила раз и навсегда кого - то приводить, тем более его, его ждала жена, он что-то врал жене, он злился, как я мерзла, я одевалась легко, тонкие чулки, как мерзли икры и колени, открытая шея... у меня очень красивая шея, и вот здесь - ямочки над ключицами, вот наконец, он получил заказ, договорился об авансе и снял квартиру, все оказалось даже слишком просто, я когда вошла - расплакалась, такая дура. Комната была квадратная, и без мебели казалась очень просторной, обои таки смешные - детские, с паровозами и деревцами, длинный коридор заканчивался кухней. Она была громадной, напротив дверного проема - закругленное окно, почти во всю стену. В окно было видно небо и верхний ярус колокольни - окно выходило в церковный двор. Часть рамы была закрыта фанерой. Солнце появлялось здесь с утра и ползало по стенам почти до полудня, потом оставалась только узкая полоска на подоконнике и карнизе. На кухне была установлена ванна, не отгороженная, а прямо так - рядом с раковиной - он прикрепил потом пластиковую занавеску, но она отрывалась все время. Когда я мылась, он приходил и сидел на табурете, курил и смотрел на меня. Ну и что? Мне даже нравилось. Мы купили диван и стол. Кастрюлю. И несколько книг. И плюшевую собаку. Если мужчина к тридцати годам не обзавелся своим собственным домом, то это навсегда. С таким мужчиной лучше не связываться. То есть, связываться, конечно можно, но ненадолго. А главное - не возлагать надежд. Я уже попадалась. Не знаю, что там говорят психологи, но после тридцати человека не поменять. И если уж он привык скакать с места на место, кусочничать, жить где придется, искать чего-то, чем-то пробиваться, мотаться без определенных дел, он так и будет. До конца. И что же, что музыкант? Значит можно приходить заполночь, пьяным? Пахнущим блевотиной и сладкими духами, которые так нравятся легкомысленным женщинам... Да если бы он что-то говорил, пытался объяснить, хоть чувствовал себя неловко, виновато, я бы все стерпела - где там, кричал - ты дура, дура, дура. Я не любила саксофона. Кабацкий, наглый инструмент. И почему мы жили вместе так долго? Да. Он был хорош в постели. Не саксофон, конечно... У него ничего не было. Кроме рояля, огромного черного «Беккера» - как мы мучались с этой махиной - в его небольшой комнате рояль едва помещался. Оставалось узкое пространство вдоль стены, и угол, чтоб открывалась дверь. Мы ели и пили, расставляя тарелки на черной лаковой крышке рояля, мы любили друг друга, положив матрас между трех его толстых ног, по утрам я просыпалась от падающей на меня музыки - как, сель, лавина, ливень, покрывал меня утренний экзерсис. Наш роман случился на гастролях - он играл в оркестре, вечерами все собирались в холле. Гостиницы. Сидели на полу и в креслах. О чем-то болтали, выпивали. Однажды - я уже направилась в свой номер, он тоже встал с ковра, поставил свой стакан. На столик. Потянулся. И пошел за мной. У двери мы остановились. Я ее открыла ключом. Он просто протолкнулся внутрь, как - будто и не ждал противодействия. Потом мы оказались в постели. Так просто, быстро, как бы между делом. И все без слов, без объяснений, без признаний. Вчера я просто набралась. Вот так. Он и воспользовался. А не воспользовался, был бы дураком. Если само плывет в руки... Не в руки точнее, а... Какое чудное было утро. Желто-голубое, иссеченное тонкими линиями солнечного света, воздух был холодным, чуточку осенним, в самом начале осени, в доме на берегу широкой реки. И пар, и свежесть поднималась от травы, парк был прозрачным, твердой и прозрачной была вода, и все деревья - в жемчужных нитях утра. Мы стояли на ступенях террасы, между колонн и ждали автобуса, курили и смотрели вдаль, не реку, и дальше - на темную полоску за рекой. Ночью он приходил ко мне. Я видимо ждала, поскольку не закрылась изнутри, а может быть случайно не закрылась. На взгорок, справа, где был угол дома, вышел козел. Он остановился и посмотрел на нас пристально, пристально. Из двери выскочила маленькая, лохматая беспородная собака и смешно забрасывая задние лапы помчалась к козлу. Подбежала и стала лизать его в морду, покусывать за бороду, за длинную шерсть на шее. (Смотри, смотри, какая ласковость, ну надо же...) Я повернулась. Он провел тихонько, нежно подушечками пальцев по моему затылку. Я, прямо, кончила от его прикосновения. Прекрасным утром, чистым, чуть морозным, на крыльце двухэтажного желтого дома - пустующего санаторного корпуса. Нигде, ни с кем меня так не томило. Вся стала мокрая. Он ушел. Наискось, по дорожке - там , за деревьями у павильона стояла тележка с мороженным. Купил, вернулся, держа в руках два бумажных стаканчика. Одно отдал мне, другое выковыривал кусочками и скармливал собаке. Та крутилась у ступенек, повизгивала,(На еще. Никто тебя не балует, дура мелкая.) слизывала мороженное с деревянной палочки, тыкалась носом ему в колени. Мне хотелось тоже. Как хотелось. К дому шел мой муж. От реки, через парк. Приехал утром. Не в настроении. А с чего? Дошел до угла, вернулся. (Что, автобуса еще нет? Я видел там козла.) (Удачная экскурсия). Мне хотелось смеяться и плакать. Все теперь будет иначе. Это утро - начало другой жизни. Ничего не поделаешь. Треугольник. Зачем же я не повернула ключ? Чего я не люблю, так это грязных ванн. Терпеть не могу. Темные пятна на эмали, крупицы ржавчины и волосы вокруг сливного отверстия. Сняла рубашку и белье, почистила зубы, ополоснула дно из душа и влезла прямо в тапках. Наплевать. Если бы он знал, что ей ответить... Если бы мог оправдаться... Он даже не уверен, что это одна и та же женщина. Что она совершенно принадлежит самой себе. Никаких диалогов, никаких отношений. Только, нанизанные на нитку минут, не рожденные слова. Ни к кому не обращенные. Они не слышат друг друга. И это их сближает. Это их пароль. Теперь на воображаемом экране мужчина. Он наигрывает что-то на гитаре - мелодичное, его пальцы мягко движутся по грифу. Его руки обнимают пустоту. Возможно он напевает - губы его подрагивают. Или говорит. Что-то происходит. Он замолкает, поворачивается, смотрит. Говорит опять. Сегодня состоялся мой творческий вечер. Дело было так. Ко мне пришли друзья и жены. Они расселись в зрительном зале, стали смотреть на желтые кулисы. Потом погасла люстра. Сначала были аплодисменты, потом шум, потом опять аплодисменты, уже потише, реже. И через небольшую паузу, на сцену вышел никому неизвестный хромой конферансье. Он что-то невнятно, непонятно пробормотал. В микрофон. И ушел. В буфет. Там заказал бутерброд с горбушей, маслом и зеленью, два светлых пива и соленый арахис на тонкой металлической тарелке. Подсел к моему столику. (У вас свободно? - Да, конечно.) Я молчал бессмысленно и тупо. А ему хотелось, видно, поболтать. Да только, я не слушал. Меня тошнило. И могло вытошнить прямо на стол. Зрители тем временем понемногу потянулись в гардероб, а те, кто пришел без пальто затолпились у выхода придерживая тяжелые двери. Открывающиеся наружу. Когда все разошлись, я отправился туалет. В пустом фойе лежала на банкетке забытая перчатка и пустая жестянка из-под пива. Я курил, сидя на корточках, прислонившись спиною к стене. Кафель холодил лопатки. Время шло. Несло из писсуара горькой мочой. Я прикурил другую сигарету от окурка. Я буду здесь сидеть, пока не сдохну - подумал я. Это будет прекрасный конец. Чтоб они все обосрались. Мне было тоскливо, тоскливо, как червяку на садовой скамейке. Так завершился. Мой творческий вечер. Мне нужны деньги. Мне не хватает денег. У меня их нет. Если бы они были, я тратил бы их на посторонние, ненужные вещи, которых мне сейчас так не хватает. Я бы тратил деньги на женщин - обменивал бы разукрашенные бумажки на тепло и ласку. И секс. Обыкновенные бумажки - на великолепные нежные груди - ложбинка в глубоком вырезе декольте так нежна и беззащитна. Я покупал бы щиколотки, запястья и подмышки - сколько захочу и когда захочу. Как призывно перекатывание ягодиц под коротким тесным подолом. Я хочу их. Иметь. Я хочу есть. Разнообразную пищу. Китайскую, американскую итальянскую. Я готов есть любую дрянь, но только досыта, досыта. Если бы у меня были деньги, я покупал бы себе пиво. Каждый день. Дорогое немецкое пиво, я бы забил холодильник жратвой, если бы у меня было достаточно денег на то, чтобы купить холодильник. Что со мной? Я голодаю. Не знаю, как проживу я завтрашний день, не знаю, почему я живу до сих пор. Я хочу делать себе подарки, хочу удивляться собственной расточительности. Мне не нравится, что хорошо одетые люди смотрят на меня брезгливо. Ведь я не специально одеваюсь убого и неопрятно. У меня нет денег на новую одежду, а старая совсем износилась. Я выгляжу жалко, но вызываю не жалость, а недовольство. Зачем я вам нужен? Почему вы смотрите на меня? Почему слушаете? Идите, все свободны. Ублюдок, я ударю себя по лицу. И еще. Вот так. Я расцарапаю свою кожу. Разрежу свои вены. Вытрясу мозг из своей ненужной, бессмысленной головы. Я выверну наружу свои внутренности. Я вывалю на пол кишки, на грязный, обоссанный кафельный пол, я разорву свое сердце, я слизь, я мох, я собственное дерьмо. Я не знаю ничего о завтрашнем дне. Я не знаю, наступит ли это самое завтра, а если оно и наступит, то зачем? Я боюсь, боюсь. Не хочу умирать. Боюсь жить. Сука, сука. Почему я? Почему? Я намеревался написать сценарий. Что-то о встрече, которая могла произойти и не произошла. Киносценарий, построенный исключительно на внутренних монологах. На закадровом тексте. Простую историю, связанную единством места, времени. Историю, которую можно было бы снять быстро, с одного дубля, при естественном освещении и потом показывать на разных фестивалях, выдавая ее за кино-авангард, за неформальное такое искусство. Я намеревался. Но у меня ничего не получалось. Слишком много женщин. И ткань повествованья рвалась, разлезлась на куски, на фразы, мне становилось неловко от неправды, грустно от правдоподобья. Я даже не знала, где буду ночевать. Шла наугад. Смотрела на окна и думала - какие счастливые люди. Живут здесь - в домах. В своих четырех стенах. С кроватью, столом, коридором, сортиром. Шла и дышала. Улица повернула и пошла в гору - видна была церковь, собор - далеко, наверху. И солнце туда закатилось, но небо еще оставалось светлым - бирюзовым и розовым. Он выскочил из-за дерева - в вельветовом зеленом пиджаке, в расстегнутой рубашке, волосы длинные, глаза шальные. (Умоляю спасите. Купите флакон.) Я не поняла, подумала он что - то продает. Какой флакон? Он денег попросил. На бутылку. Я сказала - пойдемте. Засуетился. Закрутился, приговаривая что-то невнятно. Мы спустились опять, к перекрестку - здесь был магазин - винная лавка с железною дверью и грязной витриной. Я достала деньги и отдала. А сама осталась стоять. У порожка. Он вернулся. В руках- две бутылки. (Ну что? Не откажите в любезности.) Мы прошли по другой улице. До сквера. Сели на ящики. Было тепло, и какая-то южная птица курлыкала громко. Он называл меня «сестра». Из горлышка мне было непривычно. Вообще-то я пила уже вино. Но это было дома. И немножко. По виду он годился мне в отцы. Он любил красивые вещи, изящную сервировку, стильный дизайн, он ухаживал за ногтями и пользовался дезодорантом, он носил расческу во внутреннем кармане пиджака. В театральном гардеробе, обменяв пальто на номерок, он некоторое время смотрелся в зеркало. Затем, отходя, оглядывался через плечо, как бы прощаясь с самим собой. Он был немножко пидор. Играл на флейте. В камерном оркестре. Что еще сказать? Вам знакома двенадцатая симфония Моцарта для флейты и оркестра? Мне нравилось, как он играл. Как будто готовился, накапливал звучание внутри себя, музыка теснилась, он привставал со стула, он больше не мог сдерживаться и подносил флейту к губам. Эта внутренняя дрожь, дыхание вдруг растекалась ясными и чистыми нотами. Музыка в его груди. В другое время. Каждый его выдох - беззвучная трель - когда флейта лежала в черном футляре на столике, рядом с кроватью - он дышал - играл неслышные мелодии - каждое мгновение - дуновение и его губы - тишайшая музыка поцелуя. Он предпочитал - женщина сверху. Вернее - мужчина снизу. Податливо и послушно употребляемый. Закусывал губы и закрывал глаза перед тем, как кончить. Постанывал. А я смотрела. Он первым шел в душ - и стоя перед зеркалом потом, разглаживал смятую кожу на лице, на груди, на плечах. Эти комнаты все одинаковы, тем более, если не включать лампы. Заходить в темноте. Раздеваться, не зажигая света, забираться под белую простыню, сначала стыдясь наготы, но потом привыкая. Переворачиваться на бок, на живот, смотреть в темноту и думать о постороннем. Эти мужчины, которые приглашали меня к себе - аферисты, инженеры, беженцы, торговцы, путешественники и журналисты делали свое быстро, по кроличьи. Торопились, чтобы не прошел азарт или опьянение. Или чтобы не устыдится слов, которые шептали в темноте. Он, оказалось, был вообще - приезжий, жил в гостинице, причем не в лучшей - центровой, а на отшибе у вокзала. Халдей скорчил мину, тетка за стойкой замахала руками, он полез за бумажником. Действительно, как в кино. Из жизни падших женщин. Панельных бабочек. Но я-то - не такая. Хотя, возможно... Света не включил. И вдруг запел приятным тенором. Вот псих. Когда уже лежали в постели, вдруг вошел его сосед по номеру. Оставив на мгновение дверь открытой. В светлой щели - сплошная коридорная стена. И потолок беленый. То была комната на двоих. Второй был пианистом - аккомпаниатором. Артисты. Так и скакала из постели в постель, пока не забрезжило утро. Ван-Клибрн и Лучано Паваротти. В одном флаконе. Вы будете смеяться, нет, правда. Я перенесла операцию по перемене пола. Чем раньше занималась? Играла в ансамбле народных инструментов. Нет, я не была. Как сказать. Гомосексуалистом. Я чувствую себя? Собой. А разве дело в члене? Нет, не жалею. Я же говорила - вы смеетесь. Женское тело гармоничнее. Вы не поймете. Не красивее, а именно гармоничнее. Изнутри. При чем здесь оральный секс? Это не вопрос пола, а вопрос вкуса. С женщиной? Вы не против? Вы спрашиваете или утверждаете? Да, пожалуйста. Вы мне тоже нравитесь. Немного. Нет, совсем не старый. Больше мне не наливайте. Когда живешь в общаге нелегально, любой имеет право. Тебя иметь. Предельно вежливо. Корректно. Но это вроде платы за ночлег. И быстро привыкаешь. Я жила так. Четыре месяца. Стирала в душевой. Сушила белье, намотав на трубу радиатора. Чистила зубы чужой пастой. Вытиралась чужим полотенцем. Ела картошку вместе со всеми из одной сковородки. И со всеми спала. Семеро на одном колесе. Это называлось. Я сидела на подоконнике в коридоре. Он стоял ко мне лицом, обнимая за талию. И что-то говорил. Я его не очень знала. Какой-то аспирант. Музыковед. В очках. Вообще мне не нравится, когда меня щупают. Я не возбуждаюсь от прикосновений. Этот, как бы случайно перекладывал мне ладонь на колено, проводил по бедру, трогал за грудь. Увлекшись разговором. Жал, и вроде удивлялся - чьи это пальцы. Но тогда ему не обломилось. У меня были месячные. Я и так-то не люблю, когда меня щупают, а здесь еще болело. И кровило. Он забрался под подол. И сразу получил по морде. Очки слетели на пол. (Ты чего?) Мне оставалось только оскорбиться. Я так и сделала - изобразила невинность и испуг. Он извинился. Ну умора, на хрен. И забормотал. О любви с первого взгляда. Короче, признался. А потом мы поженились. Во-первых, я там никого не знала. А во-вторых меня не приглашали. Да и гости были какие-то темные. Бродили меж картин и статуй. Шептались. Пили водку из стаканов. Я не пила. Стояла себе в углу. Тосты и танцы, видимо не предполагались. Не тот обычай. Больше разговоры. Становилось тесно. Нет, музыку включили. Инструментальную, без слов. Наверное - джаз. Такую: ля-ляля-ля. Тыц-тыц. Ля-ля. На свободном месте построили помост. Из табуретов. И сверху положили ткань. Одна из девушек забралась на этот помост и сняла халат. Осталась голой. Совершенно. Красивая такая. А потом, один там, в красном комбинезоне стал разрисовывать ее красками. А она стоит спокойно. Еще и поворачивается, чтоб ему удобней, и все видели, что он там малюет. А этот, художник, с позволения сказать, начал с шеи, потом грудь разрисовал, живот, и прочее. Ну, вы понимаете. А на другую, которая ее сменила, стали наоборот, наклеивать разные картинки. Прямо на тело. И это называлось боди-арт. Потом один мужик разделся тоже. Его облили краской и завернули в ткань, он по полу катался, как в коконе. Потом ушел. Наверное мыться, а ткань оставил, перепачканную изнутри. Ткань растянули и прибили к стене гвоздями. Мне стало грустно и тоскливо. Я хотела напиться, но водка кончилась. Что же мне делать было, если у меня шрам через весь живот до левой груди. Вены выпирают на руках и ногах - закупорка. Да еще одна грудь меньше другой. Это все после операции. Кто на меня голую смотреть станет? Никто. Мне в темноте-то цена - три рубля в базарный день. Я надела: бюстгальтер, трусики, пояс, чулки, сорочку, короткую нижнюю юбку, сверху другую юбку, с разрезом до бедра. Белую полупрозрачную блузку, жакет. Потом жакет сняла, села у зеркала - крем под глазами, тональный на скулы, тени на веки. Ресницы завила и подкрасила черным, подравняла брови, припудрилась, контур губ обвела карандашом, положила помаду, поправила контур. Надела жакет. Он вошел и сказал: Охренела? Куда собралась? Снимай эту сбрую. И умойся. Я выдумываю все это. Я выбираю из разных ситуаций, уравненных между собой иллюзорностью происходящего. Или не происходящего. Я путаюсь во временах. Иногда мне кажется, что я действительно слышу их голоса, переотраженные, как будто эхом. Эти голоса звучат одновременно и врозь. Меняются, стареют, отталкиваясь один от другого. Это беспокоит его и меня. Как сказать? Представьте, белое полотнище экрана, освещенное с двух сторон. И с двух сторон же на него падают тени. С этой стороны - мужская, с той, из глубины - женская. И на самом экране они (эти тени) сопоставимы, даже совокупны. Но объекты, реальные фигуры, движущиеся в свете прожекторов разделены пространством. Непреодолимую границу, создает как раз белое полотнище. Я мог догадаться. Он - нет. Он говорил, и был по прежнему неслышим. Мудило. Это я. Вот в чем моя проблема. Я никак не могу разделаться со своей жизнью. С первой любовью. Наивной, нелепой и нервной. Не могу забыть женщину, которая позволила мне... Которая помогла мне понять, что... Которая научила меня... Поэтому я - мудило. Вместо того, чтобы жить настоящим, сегодняшним днем, я все вспоминаю и вспоминаю о ней. Я заболеваю. Я хотел бы знать, что она думала обо мне, и что думает теперь. По прошествии стольких лет. Может быть это поможет мне понять - кто я? Действительно. По существу. Я уверен, что она сказали бы мне, если бы у нее был шанс. Если бы судьба свела нас еще раз. Однако... В тот же день мне надо было уезжать. Я увидел ее в аэропорту. Ее лицо показалось мне знакомым. Неуловимо знакомым. Она была сосредоточенно печальной. О чем она думала? Так серьезно. Что вспоминала? Что она вообще делала здесь? Я только попытался предположить. Если, конечно это была она. Вот картина, которую мы теперь снимаем - это короткая история, не имеющая конца и начала, не имеющая причины и разрешения, история которая случилась в аэропорту. Мы установили камеру на штатив случайным образом, в случайном месте. В зале регистрации пассажиров. Я посмотрел через видоискатель, на женщину, которая только что вышла из туалета. Она стояла прямо у двери, отмеченной маленьким абрисом женской фигурки. Я обратил внимание на то, что веки у женщины были красными, припухшими, и все лицо было в некрасивых красных пятнах. Она с тревогой и надеждой осматривала зал, как будто пытаясь найти кого-то. Женщина даже приподнялась на пальцы, заглядывая поверх голов, но тщетно. Я включил запись. Она шла через зал, вот так, на цыпочках, как будто цокот каблучков мог потревожить посторонних. Или вспугнуть того, кого она искала. В руке она держала маленькую женскую сумочку. Она сделала много шагов, пока не дошла до большого стекла. За которым виднелось бетонное поле и округлые, как будто раздутые, белые лайнеры. Почти сразу же, один из них начал выруливать на взлетную полосу. Женщина смотрела не отрываясь. И даже, трогая, по-моему, стекло ладонью. Немая, черно-белая картина. Конец. Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
Apart - Черно-белая женщина на границе тишины
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |