Libra - литературное творчество молодёжи, свободная публикация, стихи, проза: Женя Марченко

Libra - сайт литературного творчества молодёжи

Поиск:

Женя Марченко - судьба Человечка (Глава 12)

Жанр: Проза: Разное

Прочтений: 0 Посещений: 2125
Дата публикации: 28.3.2007

Глава 12

Грязная камера следственного изолятора. Нары, решетки на окнах, серьезные охранники – никакой блатной романтики. Только страх и ощущение себя маленькой мошкой перед серьезной и глухой пенитенциарной системой. Такой же глухой, как и стены камеры – ты можешь сколько угодно кричать, просить, умолять, а они никак не среагируют.
В самые первые минуты своего пребывания здесь Лена тихо села на «кровать» и сидела так некоторое время, ни до чего не дотрагиваясь, боясь как бы испачкаться. Было ощущение, что для нее нормально быть там, на свободе. А быть тут – это экзотика и после некоторого времени пребывания здесь она закончится. Ей казалось, что ее отпустят. Просто потому, что ее место на свободе, в их общаге. Потому, что она туда хочет. Потому и не стоит тут совсем ничего трогать.
Ночью с ней никто ни о чем не говорил. Сказали: «Ждите до утра». Лена проснулась в четыре утра и в звенящей тишине стала прислушиваться к звуку шагов, изредка доносящемуся оттуда, где находился охранник: «За мной – не за мной». Потом поняла, что слишком рано и закрыла глаза с мыслью уснуть. Но как только в ночной тишине раздавался очередной звук, она резко открывала глаза и, приподнявшись на кровати, слушала до того момента, пока этот самый звук окончательно не растворялся в холодных коридорах, освещаемых тусклой лампочкой.
«Сколько квартир в *****не не будет сделано под евроремонт, а тут по-прежнему будут эти советские стены и советские лампочки», - подумала Лена.
Так она пролежала до самого утра. Все та же тишина. Никакого внимания к ее присутствию. Утро перешло в день. День тянулся медленно. Лена считала каждую минуту. Наконец, поняв, что уже, наверное, часа два, она громко закричала, и на ее крик сразу прибежал молодой охранник.
-Что случилось? – холодно спросил он, словно Лена уже была законченным уголовником.
-Когда будет следователь? – сбивающимся голосом спросила она.
-Когда надо, тогда и будет. Сегодня сюда никто не приезжал. И вообще. Какой следователь? Сегодня суббота.
Лена медленно отошла от решетки. Значит, еще два дня сидеть тут. О, Господи! Она этого не вынесет! Подошла к «кровати», села на нее и заплакала. Это было так противно – быть в этой тесной камере! Словно надели тугой ремень на грудь и сдавили, и не можешь сделать ни одного вдоха!
Если бы были силы, она разрушила бы камеру и вылетела на свободу. Но сил не было, а хмурый охранник ее выпускать не собирался.
Плехановские семь дней, которые напрягли психику, показались теперь детской невинной шалостью.
Перед лицом были только нары и зеленые стены.
Ее радовало лишь одно обстоятельство - что она здесь одна. Много слышала об издевательствах над новенькими тех, кто уже давно сидит. И сейчас утешалась этим, и совсем не огорчалась своему одиночеству.
«Хорошо, что я девушка, а то в мужских камерах, наверное, больше народу, - подумала Лена, вздохнув. – Не знала, что я такой оптимист, чтобы среди сплошных минусов увидеть плюсы». Эта ситуация напоминала ей такую картину: маленький человечек провалился в огромную глубокую яму, и найдя табуреточку, подставил ее, чтобы быть чуть-чуть выше. Она попыталась представить, каково приходится людям, которые в камере, рассчитанной на сорок пять человек, сидят по сто пятьдесят и нервно поежилась.
О Время – самая непонятная физическая величина, несмотря на прорыв цивилизации, так и не разгаданная человечеством! Тебя нельзя сжать или растянуть. И поэтому приходится переживать все самой, пропускать через себя каждую минуту, каждую секунду, какой бы противной эта секунда не была. Лена осознала, что еще три минуты ее пребывания здесь прошли, и от этого стало немного теплее.

В понедельник в десять утра ее вывели из камеры и отвели в какую-то комнату, где был только стол и два стула. Серьезный следователь, с черной папочкой, почти не поднимающий глаз из своих бумаг, сел напротив нее, и начал допрос. Лена смотрела на него как завороженная. Она столько всего хотела спросить, находясь там, к тесной камере, а теперь не знала, что и сказать. Язык словно прилип к небу, а мозговая деятельность остановилась. Она была ужасно сонная и никак не могла прийти в себя.
«Наверное, лицо у меня еще более распухшее, чем тогда, после попойки с Сережкой», - подумала Лена. Следователь, вдруг, зачитывая текст, произнес слова «убийство» и «ответственность» и Лена мыслями вернулась к происходящему здесь.
-Исаев Игорь Павлович. Был убит из огнестрельного оружия выстрелом в голову.
-Я не знаю ничего такого.
От него она узнала, что ее обвиняют в каком-то убийстве, что все доказательства собраны и отпираться бессмысленно.
«Какое убийство? Что за убийство?» - не могла осознать Лена.
А еще он сказал ей, что чистосердечное признание смягчает вину.
Вот так. Значит, теперь есть два пути – или плохо, признавшись, или очень плохо, не признавшись.
-Где вы были девятого октября 1998 года в пять вечера? – хмуро спросил он.
-Дайте подумать, - сказала Лена, пытаясь честно вспомнить.
-Не придумывайте. Отвечайте сразу.
Лена старалась вспомнить, какой это был день недели, чтобы представить, что она делала в тот день и с кем была. Наскоро прикинув, боясь подозрений следователя во лжи, она быстро сказала:
-Мы были с моей подругой Аней. Она может подтвердить.
-Как ее зовут?
-Анна Фролова.
-Где вы были?
-В общежитии.
-Кто еще может подтвердить эту информацию?
-Больше никто.
-Там не одни вы живете.
-Да. Но у всех своя жизнь.
-Люди иногда общаются.
-Никто не будет смотреть за человеком, который ему никто.
-Они вас знают в лицо?
-Знают.
-Значит, вы им не никто.
-Но это было месяц назад.
-Мы раскрываем дела, которые были, например, два года назад. И все прекрасно вспоминают все. Значит, только ваша подруга может подтвердить, или не подтвердить, ваши слова. Очень хорошо.
-Может, они и могут подтвердить – я не знаю.
-Назовите мотив преступления. Почему вы совершили убийство?
Допрос продолжался пять часов. Вопросы один за другим обрушивались на нее, совсем не давая сообразить, и резко вводя в растерянность. Она пыталась отвечать точно. Но вопросы периодически повторялись в немного другой форме и, каждый раз, когда она отвечала не так, как раньше, тут же делалось замечание о том, что она врет, придумывает и поэтому, путается в показаниях. От этого Лена нервничала еще больше. Она пыталась запомнить то, что говорила до этого, и вести себя спокойно, но вопросов было так много, что она снова и снова сбивалась с мысли. На все вопросы, относящиеся непосредственно к преступлению, она не давала никакого ответа. Просто тупо повторяла, что не делала этого и говорить ничего не будет. Просто нечего говорить. Допрашивающий понял, что задавать их бессмысленно и сразу перевернул несколько страниц протокола, озвучив мысль о том, что когда подозреваемый не помогает следствию, органами дознания это оценивается как страх перед правосудием и что это является доказательством его вины и в последующем осложнит его судьбу. Через некоторое время после начала допроса в комнату зашли еще несколько следователей. Больше стульев не было, и они встали у нее за спиной. Один, встав напротив нее, опершись о косяк двери, сложил руки на груди и посмотрел на нее, наклонив голову, словно заглядывая ей под ресницы, не отрываясь, злым и одновременно интересующимся взглядом, от которого хотелось сразу опустить глаза. Поняв, что в пределах ее видимости появилась новая фигура, Лена подняла на него глаза, но, увидев этот тяжелый взгляд, сразу опустила их.
В конце допроса ей дали расписаться на каждой странице, в том числе и на чистых. Просто подсунули кипу листов, и, поднимая нижние части страниц, тыкали ручкой в те места, где нужно было расписаться. Они даже не скрывали от нее, что листы чистые, просто нужно и все. Мыслящей частью мозга она понимала, что делает что-то не то, но сил разбираться уже не было. В этих нависающих над психикой стенах никто не принимал во внимание мысли и чувства маленького беззащитного человечка. И страх, словно ток, распространялся по организму быстрее, чем мозги успевали осознавать, что пока она не упирается и не отказывается подписывать эти листы, ей ничего не грозит. Не грозит физическое насилие. Но насилие официальное точно будет. Для того листы и подсовывают.
«Как ужасно и неприятно, когда ты одна, а против тебя много умных хороших честных дяденек, с репутацией, с образованием. И все они пытаются доказать, что ты ничтожество, человек, недостойный нормально жить в нашем обществе. Когда тебе много раз говорят, что ты урод, ты и сама начинаешь в это верить». Додумать ей не дали. Быстро подошел надзиратель и, надев наручники, повел в камеру.

Лена вернулась в камеру в полном ужасе. Ее обвиняют в убийстве. Да еще этот человек работал в милиции. И за своего они ее точно растерзают. Это ведь единая «своя» команда.
И что теперь делать? Доигралась. Ну чего теперь жаловаться?
Лена поежилась. Она совсем замерзла в тонком Надькином топике, который так и не смогла ей вовремя вернуть. Легла на «кровать» и уставилась на пол. После пяти часов сложного общения со следователем разболелась голова. Близкие и родные сердцу подробности ее жизни виделись теперь не как милое воспоминание, а как пункты протокола допроса, черные буквы на белых листах, на казенном столе, в этих равнодушных стенах. Противно было думать о том, что сейчас ее судьба – это предмет расследования всех этих бездушных людей, что каждое твое действие делается теперь с какой-то целью, может или помочь или навредить тебе, что не будет уже той беззаботной жизни, когда ты можешь пойти куда угодно и сделать что угодно. Она еще не понимала этого, но в ее мозгах уже обрабатывалась мысль о том, что она очень надолго задержится здесь. Может, навсегда. Эту информацию надо было получать постепенно. Если сразу осознать, просто случится истерика. Лена закрыла глаза и быстро уснула.

В таком состоянии она прожила почти месяц. А казалось, месяца три. Перед лицом мелькали следователи, надзиратели, протоколы допросов, звенящие ключи, и опять стены камеры.
«Это что, вся жизнь такая будет? - думала про себя Лена. - Я не выдержу. Всю жизнь прожить среди этих грязных стен – это просто ужасно».
Она вспомнила родное общежитие, девчонок, ночные прогулки по *****не, Лешку, шум дискотеки, алкоголь. В голове мелькали лица людей, которых она, может, никогда уже не увидит. И речку, которая все так же жила, не зная о том, что с ней такое случилось.
Одиночество начало давить. Она уже не могла быть одна и ни с кем не говорить. Особенно вечером ей становилось так грустно, что хотелось рыдать. Она часто сидела, обхватив голову руками, и стараясь успокоить себя тем, что это плохой сон, что все это скоро закончится. Они разберутся. Они обязаны это сделать! Настоящий преступник будет найден. Ее отпустят. Она никогда не вернется больше в эту грязную камеру. Но, потом снова понимала, по чьей воле она здесь, и все начиналось заново. Хотела быть сильной – получила. Хотела играть в игры взрослых – доигралась. Любишь кататься, люби и саночки возить. Конечно, надо было делать, но ему не сообщать, кто делает. Тогда все было нормально. Но ей так хотелось, так хотелось, чтобы он знал, за что это все ему. Чтобы он знал, кто это делает, кто. Что ценой своего счастья, если цивилизованным путем нельзя, она добьется своего, обязательно.
Вдруг в тишине коридора раздались быстрые шаги. Четыре ноги топали по бетонному полу. К камере подошел бодрый, никогда не поднимающий глаз надзиратель с кем-то еще. Совсем не похожим на надзирателя или следователя. Зазвенели тяжелые ключи, и дверь открылась. Он запустил внутрь высокую худую молодую девушку. Железо скрипнуло. Наступила тишина. Она была даже не худая. Она была нескладная. Длинные каштановые волосы немного вились, и при этом были тонкими, из-за чего создавалось ощущение, что они очень жидкие. Немного глупые голубые глаза растерянно пробежали по камере, застыв на секунду на Лене, и опять стали искать что-то. А именно место, куда можно было опуститься. Девушка замерла и, словно понимая, что спешить уже некуда, медленно села на «кровать».

-Ты кто? – спросила Лена. Просто что подумала, то и спросила.
-Катя, - ответила девушка тонким голоском.
-Меня зовут Лена.
-Давно тут?
-Месяц.
-Ясно.
-А ты за что? – спросила Лена.
-За кражу, - ответила девушка таким голосом, будто девяносто процентов заключенных сидели за кражу, - а ты?
-За убийство.
-Ууу, - протянула низким тоном девушка.
-Да я его не совершала. Не знаю, почему меня сюда заточили, - не совсем искренним тоном сказала Лена.
-Тебя ложно обвиняют? – сразу поверила Катя.
-Да. Я этого не делала. Правда.
Лена боялась, что эта девушка не настоящая арестантка. Что ее специально подсадили, чтобы узнать подробности о ней.
-А я второй раз сюда попадаю. Хорошо, что условка давным давно закончилась.
-Так тоскливо одной сидеть. Не могу уже смотреть на эти стены.
Девушка грустно улыбнулась.
-Никому не нравится находиться за решеткой.
-Это точно, никому.
-У тебя такое тяжкое преступление. Я никогда с такими не сидела. Пока что не сидела.
-Сколько мне могут дать?
-Первый раз?
-Первый.
-Ну да, в таком возрасте вряд ли можешь второй. От шести до пятнадцати, вроде.
-Представляю, – посмотрела Лена в никуда.
-А зачем ты его убила?
«Почему она сразу сказала «его», а не «ее», например?» - подумала Лена.
-Я же говорю – я его не убивала.
-Но почему-то они тебя взяли?
-Не знаю, - надулась Лена.
-Нет. Я знаю случаи, когда люди не делали, а их сажали. Наверное, чтобы звездочки на погоны получить.
«А еще чтобы денег заработать», - подумала Лена.

Это был первый вечер, когда она была в камере не одна. И сейчас, будучи абсолютно одинокой в целой вселенной, несмотря на все ее страхи и подозрения по поводу ее сокамерницы, ей хотелось обнять Катю и сделать ей что-то хорошее. Катя тоже была рада, потому что почти сразу поняла, что Лену не надо бояться, и с легкостью начала задавать вопросы.
-А ты откуда? – спросила она Лену.
-Я? Из Твери.
-А почему сюда учиться приехала?
-Сказать? Честно? Мне понравилось, что в *****не тоже есть трамваи. Глупо. Да?
-Ты романтик. Моя подруга из детдома была такая же.
-Почему «была»? Вас распределили в разные города?
-Да нет. Ее сбила машина. Эти козлы так быстро ездят.
-Да, - сказала Лена с грустью в голосе, - это точно.
На несколько секунд повисла пауза – каждый задумался о своем. Наконец, Катя прервала эту тишину.
-Значит, понравились тебе наши трамваи. И ты приехала к нам учиться?
-У вас трамваи немного не такие, как у нас. Но все равно здорово. И вообще, город такой добрый.
-Да уж, - сказала Катя, думая о том, что кому, только не Лене сейчас такое говорить.
-Жалко, что у вас трамваи через мост не ходят.
-Как это – трамваи через мост? Через мост только поезда ходят.
-А у нас ходят.
-Через мост?
-Да.
-Интересно.
Снова повисла пауза. Наконец, Катя сказала:
-Я слышала про ваш город.
-Ты что! Это золотое кольцо. Тверь – Торжок – Тверь!
-А Торжок – что там?
Лена сразу вспомнила то замечательное время. Свежий воздух свободы и голубое небо. И на нем темно-синие купола церквей с золотыми звездами и маленькие домики, спрятавшиеся в листве и раскиданные на большом расстоянии друг от друга. И возвышения, на которые так трудно забираться, и спуски. И протоптанные в траве дорожки, и заборчики, покосившиеся, деревянные, послушно повторяющие фигурный рельеф.
-Мы часто туда к друзьям ездили. Когда хотелось отдохнуть от суеты. Просто тишина улиц. Деревья и маленькие домики. Очень много церквей. Туда все туристы едут. Знаешь, город – деревня деревней, я таких городов никогда не видела. Но мне нравится, правда.
-Понятно.
-Да просто замечательный город, скромный. Народу мало. Машин считай нет. Кто-то скажет – «глухомань», а я думаю, там можно хорошо отдохнуть. Просто посмотреть на архитектуру. Погулять по улицам.
- Про Торжок мне никто никогда не рассказывал. А про Тверь я только из песен слышала.
-Я тебе могу адрес дать, но когда я там появлюсь?
-Жалко.
-Да. Жалко.
-Мне так и хочется уже там побывать.
-Если появится возможность, съезди. Ты будешь ходить по улицам рядом с людьми, которые меня знают. И не важно, познакомила я тебя с ними или нет. Они все равно хорошие люди, правда.
Лена всегда прибавляла это слово – «правда» - когда все было сказано, а эмоции все еще переполняли. Именно «правда», а не «че, не веришь?», «в натуре», и так далее. Просто хорошее русское слово – «правда» - наверное, самое нужное из всего лексикона.

-Катя, - тихо сказала Лена.
-Что? – открыла глаза Катька.
-А расскажи, как ты это сделала?
-Что? – не поняла Катя.
-За что тебя посадили. Я понимаю, что это тебе неприятно. Что конкретно ты украла, и как тебя поймали?
-Да я ничего такого не делала. Это Сонька забыла у меня одну вещь. Я не знала, что она краденая.
-А кто такая Сонька?
-Моя подруга. Она классная девчонка. Мы с ней сидели, как сейчас с тобой. Она получила срок, а меня выпустили. А потом она вернулась, и мы теперь нормально общаемся.
-Принесла она вещь и что?
-А потом приходят домой из ментуры и загребли меня.
-Получается, что ты тут вместо нее?
-Нет.
-Ты же не воровала.
-Она тоже не думала, что так получится.
-Но ты-то не воровала. Почему ты сидишь тут вместо нее? Зачем разрешила ей отдать вещь тебе?
-А если она у меня лифчик забудет – что мне тоже его выкидывать, потому что он может быть ворованный?
-Она не у себя дома.
-Она у меня живет. Ну, она не живет, а придет раз в пять дней на одну ночь, переночует, и опять уходит к своим мужикам. Вот.
-А у нее своего дома нет?
-Есть. Но родители от нее открестились. У нее семья такая чистенькая. Младшие два брата готовятся к поступлению в институт. А она одна такая раздолбайка. Что теперь поделать? В семье не без урода.
-И ты так просто отсидишь за нее?
-Ты не представляешь, что мы пережили, когда я загремела в первый раз – если бы не она, я бы не выжила.
-А ты подтвердила, что вещь твоя?
-Нет. Я сказала, что мне ее принесли. Но я даже не знаю, где Соньку искать.
-А ей сколько за это могут дать?
-Да наверняка отмажется – скажет, что купила у кого-нибудь и совсем не знала ничего.
-И ее отпустят?
-Она такой человек, что может и не сдать того, у кого купила. Но она не первый день с ментами общается. Отмажется как-нибудь.
-А сколько тебе могут дать?
-Если ее не найдут? До трех лет. Не знаю. Посчитают они ту условку? А то от двух до шести.
-Это очень много.
-Не так много как некоторым.
-Это точно.
-Да ты пока не думай. Ты первый раз сюда попала, тут вести себя будешь хорошо, еще какие смягчающие обстоятельства будут. Делай вид, что ты действительно никакого отношения к убийству не имеешь.
-Так я даже не знала этого милиционера!
-Он был милиционер?
-Да.
-Ууу.
-Что «ууу»?
-Тогда тебе от двенадцати до двадцати светит. Или смертная казнь, или пожизненное заключение. А, женщинам смертную казнь не назначают. И вообще уже мораторий ввели.
-Как все классно получается!
-Не шути. Просто все не так уж и плохо.
-И откуда ты так хорошо знаешь Уголовный кодекс?
-Ниоткуда, – замолчала Катя.
-Интересненько, а?
-Между прочим, в убийстве обвиняют тебя, а не меня.
Лена закрыла глаза.
-А ты говоришь «дай адрес».

-А посылки ведь можно нам получать? – без всякого вступления спросила Лена.
-Не знаю. Мне никто никогда не слал.
-Почему?
-У меня родителей нет. У меня никого нет. Я росла в детдоме. А парню моему все равно – я как сажусь, он про меня забывает.
«Во как, - подумала Лена, - если бы я жила в детдоме, еще раньше села бы».
Она отогнала от себя мысль и сказала:
-Это нехорошо – бросать человека в беде.
-Он такой - может пообещать и не прийти.
-Знаешь, настоящий мужик не должен так делать.
-Да ведь они только при своих друзьях обязательные. А если никто не знает, плюют на принципы.
-Это да.
-Ну и ладно. Я уже привыкла быть одной. Особенно после смерти Любки.
-Это та подруга из детдома?
-Да, она.
-Знаешь, я слышала, что дети из детдома умеют решать групповые задачи, но не умеют сострадать. Это так психологи говорят.
-Да что они понимают, эти психологи?
-Они все-таки учатся. Не просто так сотни книг написаны по психологии.
-Да ладно. Вот я тебе такой пример приведу. Вот, например, наркоманы. Знаешь, сколько их сейчас?
-Знаю, - тихо ответила Лена.
-Если, например, ты вышла на улицу и тебе по голове камнем ударили, и забрали у тебя кошелек, ты ничего не можешь сделать.
-Ты о чем это говоришь?
-А вот о чем. Ты не можешь предотвратить это преступление. Ты вышла и просто идешь. Ты не знаешь, что на тебя нападут. А наркоманы могут предотвратить ихнее преступление. Они сами идут покупать. То есть, если они не пойдут покупать, то и преступления не будет. Не надо захватывать наркоторговцев. Не надо устраивать облавы. Надо просто убрать моду на наркотики и все. Если человек уже подсел и не может без наркотиков, это одно, но все малолетки идут покупать, потому что это модно. Все употребляют и они тоже должны. А ведь они могут прекрасно жить и без этого.
-Наверное.
-Значит, надо всего лишь придумать программу, благодаря которой дети перестанут употреблять наркотики. Просто ввести моду на другие, безопасные вещи.
-Это, наверное, не так просто.
-Тогда зачем существуют десятки психологических институтов, тысячи психологов, которые каждый год выходят из них и заявляют о том, что они психологи, кандидаты наук, серьезные профессора, всякие психологические факультеты? Зачем все это, если они не могут решить проблему, которую очень надо решить? Или они только могут базарить с людьми, которые на работе не прижились или с тетеньками, которых мужья бросили – да это и самой можно преодолеть через небольшой кусок времени. Зачем все они тогда, если они ничего не могут?
-Я согласна. Но не думаю, что дядя с экрана может залезть в душу к шестнадцатилетнему мальчику. Он может действительно хотеть жить нормальной жизнью, без наркотиков, а когда вернется к себе во двор, все равно будет делать то же, что и его друзья. Это стадное чувство и его уже не убить.
-Если захотеть и подумать, то можно.
-Знаешь, каждый человек сам решает – употреблять ему наркотик или нет. Я, например, никогда не употребляла.
-А у нас в группе все парни курили траву. Еще когда в детдоме были. Сейчас не знаю.
-А откуда деньги брали?
Катя глубоко вздохнула:
-Кто откуда. Некоторые деньги воровали.
-Знаешь, если человек достаточно взрослый, чтобы совершать преступление - воровать, он должен уже осознавать, что и наркотики употреблять не стоит. Мы не можем говорить, что он маленький, несмышленый. Что перед нами несчастный мальчик, который по глупости попробовал наркотики. Если он для одного взрослый, то и для другого должен быть взрослым. А если не умеешь сказать «нет», ты тряпка. И все – больше мне нечего сказать.
-Кто им объясняет, что хорошо, а что плохо – никто. И уровень развития у них не большой. А потом уже поздно рассуждать.
-Я их никогда не жалела, не знаю, почему. Даже тех, кто по глупости подсел.
-Я тебе так скажу. Если всех тех, кто подсел, кто уже без наркоты никак не может, государство клало бы в больницы и бесплатно снабжало их наркотой там, они бы не пошли покупать к своему дилеру. И сами бы не мучились от ломки.
-Это смешно. Государство никогда не будет снабжать людей героином.
-Ты не права. Вот слушай. Какой смысл сажать людей на героин, если они потом все равно к тебе не придут? Тогда и дилеров не будет. А запретный плод всегда сладок. И меньше будут пробовать, если поймут, что это можно.
-Тогда государство будет уже заниматься преступным бизнесом?
-Ничего себе. Какой же это бизнес? Ведь бесплатно будут раздавать. А еще проводить нормальную разъяснительную работу для тех, кто пока не подсел.
-Пойми, давая героин, они не будут улучшать их здоровье, а только ухудшать. Минздрав на это никогда не пойдет.
-Почему сразу ухудшать? Они ведь будут давать им чистый героин. А не тот, в который подмешан стиральный порошок или другая противная гадость. И потом, это все будет под присмотром врачей, чтобы передозировки не было.
-И передохнут они все, и этим ты ничего не добьешься.
-Очень даже добьешься. Эти уйдут от дилеров. Дилеров не станет. Новые малолетки на героин не подсядут. Новые малолетки останутся здоровыми. А так и те и эти от плохого героина передохнут.
-Если бы у тебя было хотя бы какое-нибудь медицинское образование, ты бы так не говорила. Да и с моральной точки зрения это бред. Правда, знаешь, в твоих словах есть формула. Я понимаю, какую мысль ты мне хочешь объяснить. В этой истории я с тобой согласна только в том, что государство, очень часто прикидываясь цивилизованным, не обращает внимания на многие вещи.
-Да? Надо же – в моих словах есть очень умная формула! А ты у нас такая продвинутая? Ну и на какие, по твоему мнению, например?
-Вот, например, на проституток.
-При чем тут проститутки?
-Притом, что они тоже люди. Начнем с этого. И как раз те люди, которые очень нужны государству – то есть женщины в детородный период, а они не свою прямую функцию выполняют, а на дорогах стоят, и женского здоровья им это не прибавляет.
-И что, по-твоему государство должно сделать? Госзаказ им направить?
-Оно должно признать их существование. Ведь они работают в диких условиях. Их и убивают и они никак не защищены.
-Оно и так признает – ведь ОМОН за ними периодически гоняется. Общественно-показательные рейды устраивает.
-А совсем не такое признание нужно. Надо, чтобы государство взяло их под свой контроль. И защищало бы этих людей. Ведь все равно этот вид бизнеса никогда не исчезнет. Или они будут работать, рискуя жизнью, или в нормальных условиях. Это будет обыкновенная фирма, где-нибудь на окраине города построить такие дома. Только государство никогда не признает их существования, потому что мы слишком цивилизованные.
-И что изменится? Только то, что деньги будут государственные? Клиенты-то те же.
-А то, что в этих домах будут следить, чтобы они предохранялись, их не будут обманывать с зарплатой, их не будут убивать. И малолеток туда не будут брать. На улице им работы не будет, а сюда не возьмут. Значит, малолетки не будут этим заниматься.
-Как все просто! А может, и на улице некоторые пойдут искать проститутку?
-Не пойдут. Если клиенты будут знать, что в нормальном месте проститутки не болеют и там все организовано.
-Конечно, и как раз те, кого не взяли туда, и пойдут работать на улицу.
-Ну, или, по крайней мере, если будет меньше уличных сутенеров, им труднее будет работу найти.
-За проституцию хотя бы уголовной ответственности нету, насколько я знаю.
-При чем тут уголовная ответственность? Они должны существовать в нормальных условиях. Работать в нормальных условиях - как люди. С трудовой, с пенсионной страховкой и тому подобное.
-Вот это точно смешно. Запись в трудовой: «Проститутка».
-Ничего смешного. Самая естественная профессия и не самая приятная.
-Государство никогда на это не согласится.
-Я про то и говорю. Хотя многие государственные мужи их услугами пользуются. Проще сделать вид, что их нет. Чем решать их серьезные проблемы.
-А тебе-то кто будет посылки приносить? – переменила тему Катя.
-Может, девчонки.
-А родственников у тебя нет?
-Был только один, но он погиб.
-И ты за него отомстила? – спросила неожиданно Катя.
-Я этого не говорила, - напряглась Лена. Она не могла понять, как та нашла так быстро какую-то связь.
-Тебе еще ни разу ничего подруги не приносили?
-Нет.
-Ты тут паришься, а они не могут принести элементарное? Какие же они подруги?
-Если не приходят – значит, не пускают.
-Надо узнать, - сказала Катя.
-У кого узнать? – спросила Лена
-А у тебя адвокат есть?
-Не знаю.
-Странно. У меня есть. Только я его видела всего один раз, но мне и не к спеху.
-У меня тоже должен быть.
-Конечно. Он у тебя наверняка есть – в деле какая-нибудь фамилия указана, просто к тебе он пока не приходит. Ты должна защищать свои права.
-Как они захотят, так и будет. Я тут ничего не решаю.
-Все так думают. Потому наши права и нарушаются. Ты должна заявить, что не будешь ничего подписывать без адвоката.
-А ты бы могла так сделать? – спросила Лена.
-Не знаю. Но мне они его сразу предоставили. Такой мальчик чистенький. Сразу после юрфака пришел к нам. Мне даже немного жалко его, что он с такими как мы работает.
-Почему?
-Мне всегда немного жалко гинекологов и адвокатов. Ты сама подумай, как им трудно в первый раз к своим обязанностям приступать.
-А как трудно тем, с кем они работают!
-Это да. У меня подруга рожала. Так на родах практиканты сначала живот весь измяли. А потом тренировались шейку матки на три пальца открывать, когда она на один открыта. Она там чуть не сдохла. А они не обращают внимания, делают, - сказала Катя.
-Да.
-Я тоже хочу ребенка. Но для этого надо мужика нормального найти. А нормальный не посмотрит на девушку, у которой судимость.
-Зря ты так про себя думаешь. Надо себя уважать. Если ты сама себя не уважаешь, никто тебя уважать не будет.
-Да себя-то ладно. Вот мужа своего я уважала бы. Если бы, конечно он был нормальный.
-Знаешь, что тебе надо? Выйти отсюда и больше никогда сюда не попадать. Поняла?
-Ха. Ты Америку открыла. Кто же хочет попадать?
-Зачем заниматься противозаконными делами? Ты можешь начать нормальную жизнь.
-Да не занимаюсь я. Меня сейчас мой обеспечивает. Я ищу работу.
-Молодец.
-Вернее искала. Кто же виноват, что все так хреново получилось?
-Рожу набить твоей Соньке.
-Нет. Она классная девчонка. Я жалею, что она не мужик. Вот если бы она была мужиком. Она никогда бы меня не бросила. Она меня защищала.
-От кого она тебя защищала?
-Когда мы в камере оказались. Вообще-то не сажают тех, кто сидел, с теми, кто еще нет. Мне уже потом об этом адвокат сказал, а тогда мы этого и не знали. Мы сидели в отделении на Болотной. Но, там, наверное, камеры были переполнены или еще почему. Но нас посадили в камеру, где были крутые тетеньки, которые уже много раз сидели. Сонька говорит, что в женских колониях не бывает «опущенных». Что женщины там объединяются в семьи по своей воле. Но у нас такие злые попались. Правда, они сидели не как ты - за убийство. Но и кто сидел за мелкие преступления - они очень жестокие были. Мне повезло. Я вообще такая везучая. Вобщем, они начали от меня требовать, ну, всего. Они уже привыкли на зоне так жить.
-В смысле секса?
-Да, хватит, короче, все, проехали.
-И она тебя защищала?
-Да. Без нее я сдохла бы там.
-И меня это там ждет?
-Смотря куда попадешь. Может, нормальная камера будет.
-А не делать это можно?
-Нет. Вряд ли. Те, кто подолгу сидят, они там решают.
-Но если совсем отказаться – убивайте, но делать ничего не буду.
-Не знаю. Может и можно. Если ты себя так поставишь, что к тебе никто не подойдет, может и на самом деле уже никто не подойдет.
-Ты скажи мне – это обязательное условие, что новенький считается хуже других или это зависит от характера?
-Да не знаю я. Это у Соньки надо спросить. Она все знает. Честно.
-Понятно.
-А еще она не давала моему меня бить. Раньше он меня бил, а когда появилась она, перестал. Он ее боится, понимаешь?
-Не только мы хотим Соньку найти. Вся милиция *****ны, наверное, ищет.
-Если ее посадят – что я буду без нее делать?
-Ты только такой вариант рассматриваешь? А если ее не найдут?
-Ну почему все так случилось? Ведь все было так хорошо!
-«Было», это глагол в прошедшем времени, суффикс «эл» говорит нам об этом, – вспомнила Лена ненавистные уроки русского языка.
Теперь они казались настоящим удовольствием. Она сейчас бы все отдала, чтобы оказаться за изрисованной зеленой партой, с глянцевым журналом под книгой.

-Нам надо как-то встретиться, когда мы окажемся на свободе. Где ты живешь в *****не? – спросила Катя.
-Общежитие техникума, шестнадцатая комната.
-Где оно находится?
-Знаешь где «Пчелка»?
-Да.
-Немного правее оно и находится.
-Слушай. Если меня отпустят раньше, можно что-нибудь такое придумать. Я могу маляву твоим скинуть.
-Что? – не поняла Лена.
-Я могу твоим что-нибудь передать на словах.
-Точно. Скажи, что я извиняюсь перед Надькой. Пусть не злится на меня. Потому что я может быть, уже никогда не выйду.
-Перед кем? Перед Надькой? Надя… Настя…
-Не перепутай. Перед Надькой. Настя – это совсем другой человек.

-А сбежать из тюрьмы можно? – спросила Лена.
-Естественно. Некоторые сбегают. Но мне кажется, это очень сложно.
-А как сбегают?
-Кто-то крышу проламывает. Кто-то стену разбирает. Но я никогда не представляла, как это можно сделать.
-Потому что ты никогда долго не сидела.
-Наверное. Но если ты сбежишь, куда ты пойдешь? Сбегают те, у кого связи. Приедет он сюда, а ему и хату предоставят, и жрачку, и шмотки. А ты к кому пойдешь? К своей Наде в общежитие? Так тебя там сразу и возьмут.
-Это да.
-Правда я точно знаю, что по мужикам имеют право стрелять в случае побега, а по женщинам и несовершеннолетним, нет. Но, если надо будет, наверняка стрельнут.
-Слабое утешение.
-Да не думай об этом. Время быстро пролетит. Все, кто первый раз садятся такие нервные, на свободу хотят. А те, кто повторно сидят, уже так не мечутся.
-Ты знаешь случаи, когда именно женщины сбегали?
-Так я не сидела. Это надо у Соньки спрашивать. Она точно знает все о зоне.
-Это. А амнистию часто объявляют?
-Так амнистию объявляют всяким узникам концлагерей, жителям блокадного Ленинграда, ветеранам войны. Не надейся ты.
-Ну это не значит, что я не человек.
-А потом амнистию объявляют за легкие преступления. А на такое как у тебя амнистию точно не объявят.
-И что теперь делать?
-Знаешь, ты можешь родить ребенка на зоне. Женщинам, которые беременные, легче живется. И может, срок немного скостят.
-Как же там, на зоне залететь?
-Там может быть какая-нибудь фабрика или училище, в котором преподаватели мужики. Я не знаю. Мне просто Сонька рассказывала, что специально рожают, чтобы их лучше кормили и что им вообще легче живется. Это надо у Соньки спросить.
-А ребенок находится где?
-Есть специальное здание. Дети там живут. Матери ходят их кормить. Но когда ему исполняется три года, его отправляют в детдом. И потом мать выходит и его забирает. Но многие матери детей даже кормить не ходили. Они такие, что им просто это не нужно. И наверняка потом к себе, после освобождения, не забирали.
-Это низко – рожать ребенка, чтобы самой легче жилось.
-Выжить захочешь – родишь. Знаешь, как там трудно? Ты просто еще никогда не сидела.
-Выжить из-за несчастья другого? Как ребенок будет чувствовать себя на зоне? Начинать жизнь за решеткой?
-Такая жизнь. Не я ее придумала.
-А на хрена такая жизнь. Лучше себе вены вскрыть.
-Чем же ты их вскроешь? Тут ничего такого нет.
-Если захочешь, найдешь все что тебе нужно.
-Слушай. Только не при мне. Я ужасно боюсь крови и режущих предметов, хорошо?

-А из-за чего ты у Надьки решила просить прощения?
-Как тебе сказать… Она очень любит спорить.
-И что?
-Я не хочу об этом говорить.
-Я тебе рассказывала все то, о чем я не хочу говорить.
-Она, правда, хороший человечек. Просто знай это и все. Правда.

-Представляю, как хреново там будет. Переполненные камеры, издевательства тех, кто давно сидит…
Лена сказала это тихо, она говорила, не рассчитывая на ответ, будто бы самой себе.
-Какая страна, такая и зона, - почему-то ответила ей Катя.
-В тюрьму все-таки попадают люди, которые не совсем порядочные.
-А еще большая куча, тех, кто не попал, ходит вокруг нас.
-Чем большее количество человек совершает преступления, тем большее количество человек сидит.
-При таком уровне нравственности, как сейчас неудивительно, что так много народу сидит.
-Нравственность всегда одинаковая, все зависит от конкретного человека.
-Не скажи, вот у нас в подъезде жила девчонка, ну она из Чечни приехала. Или откуда-то оттуда. Точно не знаю. И она рассказывала, что у них там только в горных аулах сохранились традиции, такие как кровная месть и уважение к старшим. В одном из десяти. А в городах уже такого нет. Девушка может половой жизнью до брака жить. Короче, например, идет она, пьет пиво, и ей все равно, что пожилые люди про нее подумают. А раньше такого не было. Раньше у людей нравственность на высоком уровне была, - резко завелась Катя.
-А я тебе объясню, почему раньше так плохо считалось до брака половой жизнью жить, а сейчас нет. Раньше, если девушка жила до брака половой жизнью, и потом залетала, аборта она уже сделать не могла. Это значило, что она будет растить ребенка одна, и никогда не выйдет замуж. Позор на всю деревню. А сейчас иди – делай аборт и все нормально. И никто не узнает даже. И таблеток много и презервативы. То же самое и с заболеваниями. Раньше человек заражался и умирал, а сейчас пошел в КВД и спокойненько вылечился. Почему бы и не погулять снова? Вот потому тогда так с этим и было хреново – условия другие были. А сейчас этих условий нет. А еще девственницы раньше просто в жопу этим занимались, вот и все. Или бычий пузырь, наполненный кровью, туда засовывали в первую брачную ночь. И не надо говорить о том, что нравственность раньше была намного выше.
-И совсем нет. Раньше старших уважали и по-другому окружающий мир воспринимали. А сейчас человечек рождается и думает, что круче него нет. Почему, непонятно. Терпеть не могу таких примитивных малолеток – ума никакого, а наглости на сто человек хватит. И подъезды грязные и почтовые ящики разломанные – это все проявления низкой нравственности. И наркотики, раньше ведь тоже такого не было.
-Вот именно. Хорошие мамы и папы не употребляли наркотики не потому, что они такие хорошие, а потому что их не было.
-Подожди. Я не договорила. И чего нам гордиться, что у нас есть Лермонтов и Достоевский, если в общественном транспорте каждый день все друг друга мотом кроют, с помощью великого могучего русского языка?
-Если кто-то с помощью этого самого великого русского языка кроет тебя матом, то это не значит, что этот язык не великий. Он от этого не перестает быть великим языком.
-А если лежит человек на улице – его ведь даже никто не подберет. Даже в скорую не позвонят. У меня у знакомых так отец умер. Шел по льду, упал, ударился головой. И никто даже не помог ему. Все думали, что пьяный лежит. Что, это нормальная нравственность?
-Просто алкоголиков много валяется на улицах.
-А что, алкоголик не человек? – почти закричала Катя.
-Не каждый будет алкоголика подбирать.
-Мы в мороз один раз затащили в подъезд парня. Он был вообще никакой. Лежал на снегу. А на улице было градусов тридцать – не меньше. Он вообще ничего сказать не мог. Даже на ногах не стоял. Просто лежал перед нами на холодном полу подъезда. Потом мы выбили все-таки из него домашний телефон и позвонили его родителям. Они приехали и забрали его. Конечно, ему там досталось. Но у него очень приличные родители были. Представляешь, каково им было бы, если бы он замерз? Просто мальчик не понял свою норму, когда отмечал что-то.
-А пытки в средние века? Когда выкалывали глаза и сажали на кол. По-твоему это очень высокая нравственность? Сейчас такого не делают. Или они, по-твоему, были справедливыми, эти пытки?
-Ну вот ты и доказала, что нравственность во все времена бывает разная. Это от времени полностью зависит. А столько жертв, сколько от атомной бомбы, мало когда в истории было. И во Второй мировой войне намного больше погибло, чем во всех других войнах.
-Здесь люди воюют. К нравственности это отношения не имеет.
-А ты думаешь, когда пленных пытали, там были пытки легче, чем глаза выколоть или на кол посадить? А сколько людей погибло, которые не воевали, детей, когда в войну люди пухли от голода? У меня у знакомых дедушка рассказывал, как они в поле, где уже все выкопали, искали сгнившую промерзшую картошку и ели ее. И у людей тогда не было мысли своих бросать. Пусть в голоде, но все вместе были. И чужих детей кормили. И работали, чтобы победить. И с нравственностью тогда проблем не было. А сейчас все зажрались и думают, что это так и должно быть, когда все на халяву, когда зарабатывать не надо, когда родители все дают. А волнует людей – не как выжить, а как бы купить кроссовки самой крутой фирмы. И оценивают тебя не за положительные качества, а за эти дорогие кроссовки. И ценят не за хорошие поступки, а за плохие. Что – это нормально, ну подумай?
-Про войну вот только не надо говорить. Там не все так хорошо было, как в фильмах показывают – что солдаты между боями делятся рассказами о том, кто их дома ждет, и читают письма из дома. Они там постоянно пили. Все понимали, что жить им осталось не долго, мужчины и женщины, все напропалую друг с другом этим делом занимались, и аборт там сделать было ну, проще простого. Жизнь, она не может быть правильная или не правильная. Жизнь, она такая, какая нужна людям.
-Зря ты так говоришь. Люди делали невозможное. Они своими жизнями отстояли тебе право жить в свободной стране, а ты на это совсем плюешь. Многие в первом бою гибли.
-Сейчас тоже люди обязаны идти воевать, если государство прикажет. И никакого геройства в этом нет. Просто не повезло попасть в армию в тот момент, когда началась война. Все боятся, да с удовольствием отмазались бы, просто возможности нет, - сказала Лена.
-Значит, это лично твой долг.
-А почему дети тех, кто эти указы издает, не ходят в армию? Кто-нибудь считал процент тех, кто должен был, но не пошел? В институты поступили, еще какие отмазки придумали или просто деньги заплатили в военкомате?
-В истории десятки примеров, когда всякие уроды сбегали, а русский народ отстаивал свободу своей страны.
-Да, только когда сбегают эти уроды, им почему-то не говорят про их личный долг и не сажают, – сказала Лена.
-Вот и доказала, что сейчас нравственность низкая.
-Это не сейчас она стала низкая. Просто все ложатся под деньги. Человек делает незаконные вещи. За деньги, ему ничего за это естественно не бывает и он делает еще раз, и потом еще раз. Понимая, что он остается безнаказанным. А делали всегда. И, наверное, не меньше. Раньше не было у людей денег – сажали. А сейчас есть – не сажают.
-А под деньги ложиться – не безнравственно?
-А ложились всегда. Просто сейчас появились слишком обеспеченные люди, которые за свои деньги могут купить абсолютно все. И естественно покупают.
-Вот именно. Раньше, например, следователи не продавались, а сейчас продаются.
-Просто раньше могли предложить сто рублей, а сейчас миллион. Понятно, что такую сумму большее число человек возьмет. Да еще и пригрозить, что что-нибудь сделают с детьми, например. Какой же следователь откажется, скажи мне?
-А я бы хотела жить в Советском Союзе. Не знаю, как ты, а я помню то время. Когда все нормально было. Просто ощущение того времени.
-Ты что! Меня успели принять в пионеры. Я тоже помню это время.
-Когда была могучая страна, которую все боялись, и все было тихо.
-И по знакомству продукты доставались, и цензура была, и сажали в психушки…
-Это не главное. Главное, что все дружили. А сейчас люди враждуют, ненавидят другие национальности. В бывших республиках гоняют русских, у нас ненавидят приезжих.
-Знаешь, просто так ничего не бывает. Если их многие ненавидят, значит, они коренному населению сделали что-то не так.
-Что не так? Они сами приехали не от хорошей жизни. И большинство ничего плохого не делает. Они очень порядочные люди.
-Половину всех преступлений здесь совершают именно приезжие, - сказала Лена.
-Вот-вот, про эту половину мы знаем. А про другую, забываем. А ведь такую же половину совершают и русские. И мы не ругаем за это их. Приезжие половину и русские половину. Понимаешь?
-Я тебе так скажу. Мне они ничего не сделали и я к ним терпимо отношусь. Но если люди их ненавидят, значит, это не просто так.
-Люди приехали и просто работают.
-Работают? У нас на рынке, например, русские оптом им привозят овощи, продают за копейки, а они нам же, только уже по высокой цене. И русский встать торговать не может сам. Это что, нормально?
-Подожди. Я не дорассказала. У меня подруга когда рожала, с ней в палате лежала женщина, грузинка. Так вот, когда ей приносили передачи, она сначала всех угощала, а уж потом только сама ела. Я у русских такого никогда не видела.
-Да я не сомневаюсь, что большинство из них люди порядочные, это просто к нам сюда едут не лучшие люди. И что русские все отдельно друг от друга.
-Тебе грузин в беде быстрее поможет, чем даже русский. Они за своих близких стеной стоят. А плохих непорядочных людей среди всех национальностей много.
-За своих. А ты не своя.
-Если будешь хорошим другом – то да. Это очень сплоченная национальность, в отличие от нас.
-Да уж, мы объединяемся, только если против кого-то бороться надо. А просто так объединиться мы не можем. Даже не просто так, а чтобы помогать друг другу.
-Я вот не думаю ни про какое объединение. Просто живу и все. А у тебя планы какие-то совсем глобальные. Каждый живет как хочет. И не нужно никакой идеи. Нормальное у нас государство. Тебе что – больше нравится, когда пытки были?
-Причем тут это? Мы сейчас почище того времени живем. У нас есть классы, как тогда и, они не скрещиваются, даже если законом это разрешено. Вот лежит бомж под забором. Весь в крови. Будешь ты ему вызывать скорую? Нет. Если твой знакомый будет лежать, то да, а если бомж – то нет. Но ведь он тоже человек. А у твоих знакомых даже их отцу, нормальному человеку не вызвали, представляешь?
-Ты же сама говорила, что алкоголика не надо подбирать, - сказала Катя.
-Я имела в виду конкретного человека, что в целях безопасности своих близких ты домой не приведешь грязного алкоголика, а я говорю про отношение к существующим классам. Сегодня этот алкоголик валяется, а завтра устроился на работу и снова нормальный член общества. А те же бомжи, подумай, ведь мы не считаем их даже людьми, если издаст законодательный орган какой-нибудь закон, помогающий им материально, например, что ты в первую очередь подумаешь? «Да зачем этим уродам помогать, лучше помочь нормальным людям». Правильно?
Самый большой класс – это мы все. А еще есть класс богатых. Ходят по бутикам, играют в гольф и считают нас быдлами. Простыми быдлами. И все мало-мальски разбогатевшие тоже хотят пристать к этой элите. И все новые звезды, и маленькие звездочки, эти клоуны, прыгающие на сцене, и живущие за счет обычных, простых людей, тоже начинают считать себя элитой и уже никогда не свяжут свою жизнь с продавщицей, а только с фотомоделью или с дочкой богатого мужика. Они тоже с нами не скрещиваются. Есть класс приезжих. С ними мы тоже не скрещиваемся. Вот представь, работает у тебя под окнами человек, строитель. Выйдешь ты за него замуж? Для тебя он чурка, приезжий, хач, пусть даже у него будет три высших образования. А ведь он тоже человек. И устроиться тут нигде не может, потому что мы все их считаем людьми третьего сорта. Вот тебе и цивилизованное общество. И приезжают они сюда работать как рабы - питание дурацкое, живут непонятно где, никакого медицинского обслуживания. И даже им зарплату могут не заплатить, и некуда им идти жаловаться. И заметь – это все общество такое, понимаешь? Мы все – хорошие добрые и порядочные – так думаем, согласна? Ну чем мы отличаемся от Древнего Рима или Древнего Египта? Ничем. Абсолютно ничем. Только у них там красиво написанной конституции не было. И о правах человека они не говорили.
-Ты их что, жалеешь?
-Я их не жалею. Они сами выбрали свою судьбу и приехали сюда, я просто говорю, как есть сейчас.
-Ты хочешь страну сделать лучше?
-Я хочу, чтобы страна признала, что мы все плохие и не прикрывалась маской правильности. Особенно когда судят за преступление. Особенно когда судят невиновного.
-Поясни.
-Вот выйду я, все «хорошие» тетеньки с презрением будут ко мне относится. Потому что я сидела за что-то совсем плохое. А сами-то они очень порядочные?
-Пока не доказано обратное – то да.
-И все те люди, которые прошли мимо валяющегося тела - такие умные, честные, хорошие – реальные преступники. Никто не виноват, а человека нет. И при этом мы все будем плакать над какой-нибудь новостью, идущей из газет, о том, что случилась какая-нибудь крупная железнодорожная катастрофа.
-Значит, надо посадить всю улицу, так?
-Неужели жизнь человека не стоит твоих усилий по вызову скрой, пусть даже это и последний уголовник, избитый, валяющийся на тротуаре. Получается, что не стоит. И мы все знаем, что мы, чистенькие, и значит имеем право не помогать человеку.
-Вот ты бы стала скрещиваться с приезжим?
-Нет. – Ответила Лена.
-А чего же тогда говоришь, а сама не делаешь?
-А потому что я выросла уже с таким мнением, видя, что они не люди в нашей стране, и я уже не изменюсь. А тех, кому сейчас по шесть лет еще можно изменить. Если существенно изменить отношение взрослых людей к приезжим. Подумай сама. Как ты свяжешься с таким строителем? Тебя же все осудят. И хорошие мамы. И добрые учителя. И вообще, мое единственное мнение совсем не важно – общество, люди делают неправильно.
-Люди делают, как им нужно.
-Это ненормально.
-Ну вот. Я и говорю, что насильно людей не помиришь. А в Советском Союзе все дружили, и таких проблем не было, - сказала Катя.
-Я согласна, что мы с нашим знанием истории и политологии не можем искать виноватых в этих исторических процессах. Но надо жить в том времени, какое тебе дано. Только слабые пищат, что хотят куда-то.
-Я не слабый человек. Я много чего пережила.
-Переживают все, и сильные и слабые. Но если ты себя жалеешь, ты очень слабая. А надо просто приспосабливаться.
-А я не хочу приспосабливаться к плохому. Мне тогда было хорошо.
-Что же ты за решетку попадаешь? Если к плохому не хочешь приспосабливаться?
-А я не у бедных воровала. И ничего плохого, аморального, ничего никогда не делала.
-А какая разница – это частная собственность. Что своруй у богатого пятьдесят рублей, что у бедного три картошки, называется это кражей.
-Не надо. Мы даже не все деньги из кошелька забирали – оставляли, чтобы человеку можно было до дома добраться. И не били. И когда беременная попалась, мы ей ничего не стали делать, поняла меня?! – разошлась Катя.
-Как же ты за групповуху условку получила?
-Просто. Меня не за это взяли, - зажалась она.
-Тебя бы свои грохнули за язык, поняла? – серьезно сказала Лена.
«Какая же она тупая, - подумала Лена, - так всю жизнь и будет за решеткой сидеть».
-А я не обязана перед тобой отчитываться, ясно? – хмуро сказала Катя.
-Время надо улучшать. Тогда наши внуки будут жить в нормальной стране. А не обвинять во всем всех подряд.
-А будут они у тебя – эти внуки?
-Хватит.
-Может, не было у тебя все так фигово, если бы ты в той стране жила бы.
-Проехали.
-Я просто говорю, что мне тогда было хорошо. Что время было хорошее. А когда из детдома вышла, глянула на эту жизнь, и противно.
-Мне тоже противно, что так сейчас есть. Надо каждым своим действием делать все, чтобы возродить государство. А не скулить, что хорошо бы в другое время и страну попасть.
-Это не Надька, это ты любишь спорить. Ты, наверное, ее там забила. Так или не так?
-Ничего я ее не забила. У нее все должно быть, как она хочет. А так не делается.
-И, кончено же, она неправильно хочет?
-Я не хочу об этом говорить.
-Не говори… Может, тебе и не трудно будет на зоне.
-А что я такого особенного сказала? Свое мнение?
-Семенова, на допрос, - громко сказал надзиратель, быстро открывая дверь.
Катя встала с «кровати», послушно вытянула руки для того, чтобы ей надели наручники, и вышла из камеры.

Ваше мнение:

Добавить своё мнение

Обсудить на форуме

Комментарий:
Ваше имя/ник:
E-mail:
Введите число на картинке:

Украинская Баннерная Сеть

Оценка

Партнеры сайта

{v_xap_link1} {v_xap_link2}

Наша кнопка

получить код

Статистика