|
    Прочтений: 0 Посещений: 1970 Дата публикации: 28.7.2007 Ничего другого возле люстры не было. Просто потому, что ничего другого я там не видела. И глаз своих я, по определению, видеть не могла тоже. Тогда возник вопрос, на который мог ответить Викентий, если бы, конечно, у него этот ответ был. А Викентий смотрел телевизор на кухне, не хотел шуметь в зале. Думал, что я просто сплю? Тут мне захотелось чего-нибудь основательного в еде, кроме чашки кофе. Собрав себя по частям в халат и в мягкие тапки, я подалась ближе к жизни, к пищеблоку. К ответу. – Ты хочешь услышать, как меня кличут в группе "дышащих"? – спросил меня этот "мерзкий тип", когда я вошла на кухню. Откуда он узнал, что я стою в дверях? Он же просто сидит в кресле ко мне спиной!? – Откуда ты знаешь, "тип мерзкий", что я стою в дверях? У тебя, что, на затылке – глаза? Третий глаз? – Мой "третий глаз" – это твоё отражение в окне, в дверце холодильника и, прости, в полированной кастрюле. Так что, мисс, вас, – трое, – он обернулся и пальцем показал на меня, – И все вы, в ваших зелёных халатах, на меня навалились с вопросами. Ну, что, мои хорошие, ждите ответа? – Ждите вопроса. Как тебя кличут твои "дышащие"? – я приготовилась ржать. Вяло. – Смеяться не будешь? – Давай, не буду. – "Дохтур". – Почему "доктор"? – Это было не так смешно, как интересно. Я уже ловила где-то такое словцо. – Потому, что некоторые считают, что я людей "лечу". То есть, я людям вру. Ты тоже так считаешь, Маш? Видела ли ты что-то такое в твоём процессе, что было ложью? – Вик, милый, я не знаю, но я это прожила сама. Мне никто ничего не показывал. Я видела то, что видела. У меня – моя правда. И я хочу знать, что это такое! Я подошла к нему, просто встала рядом, а он посадил меня к себе на колени и обнял. – Я хочу, чтобы ты была поближе ко мне. Вот так. И это было сейчас почти всё, чего я желала. Кроме ответа. – Ты догадываешься ли о том, что ты прекрасна, девушка? В этом застиранном халате и без оного. Твоё лицо совершенно. "О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! О, ГЛАЗА ТВОИ, КАК ДВА ГОЛУБЯ под кудрями твоими; волосы твои – как стадо коз, сходящих с горы Галаадской" Тебе это кто-нибудь говорил? А хочешь, я ещё скажу, чем отличается красивая девушка от некрасивой? Истинную правду. Твою правду. Слушай и запоминай: красивая девушка не нуждается в макияже по утрам. Вот и весь критерий красоты. Ты можешь свободно жить без макияжа, быть такой, какая ты есть, дорогая. Ура? – Трепло ты кухонное, Вик! Лучше дай поесть. – Я приняла его игру, и чувствовала, что за этим стоит "нечто", иначе Викентий не стал бы ходить вокруг да около. Насколько я могла его к тому времени чувствовать, он никогда не говорил "в лоб", если думал, что нужна подготовка. Он хотел, чтобы его мысль была понятна. Я тоже хотела понять его мысль. Потому что, может быть, так я поняла бы саму себя, ту, которая вчера висела под потолком. – Ну, поесть я всегда рад. Дать. Тебе. Конкретно. Только для этого тебе придётся встать с меня, чего мне ну совсем не хочется… – Хочется, не хочется, а есть мне, правда, хочется, так что я тебя освобождаю от почётной обязанности держать меня в руках, – и я скользнула с его колен, а Вик отвесил мне шутливый шлепок по тому месту, где спина теряет своё название. – Я так понял, что вчера тебе удалось кое-где побывать? И что об этом думаешь лично ТЫ? – Он пошёл к плите, достал вилкой из кастрюли кусок мяса. Выложил его на тарелку, порезал ломтиками. – Что тебе к мясу дать? Макароны-ракушки, каша гречневая… Всё это время я молчала, огорошенная тем, что Вик ЗНАЛ всё ещё вчера! – Глаза. – Глаза на гарнир? Машуль, ты что? – Тип! Ты знал?! Перестань издеваться! Вик! Милый! Я думаю, что это были мои глаза! Что это было?! – По-русски говорят "кто". Машуля, это, – "сообщаю вам об этом с прискорбием", ха-ха, – но это, дорогая, была ты! И я тебя не "лечу". Истинная правда. Там была ты. Такое случается иногда в процессе. – Каша! – Да, и каша в головах тоже случается после процесса.., слишком много впечатлений, но всё приходит в норму, как у тебя сейчас и произошло… Он слегка наклонился и поцеловал меня в нос, и это меня чуток успокоило. – Да нет, гарнир – каша, Вик! Ну, предположим, под потолком была я, без рук, без ног… Я там была! Была я там! Моя правда! А как же тогда та я, которая лежала на ковре? Вопрос на засыпку, студент? – Хороший вопрос, твоя правда. Но ведь и ответ хорош: на ковре лежала не ты. На ковре лежало твоё тело, Машуль. Ладно, на гарнир – каша, вот, пожалуйста, присаживайся к столу. Лежало на ковре, милая, твоё прекрасное тело. А потом ты шлёпнулась в него обратно с высоты около двух метров. И всё пошло-поехало, два часа кряду. Я плотно уселась на табурет и взялась за мясо с кашей не на шутку. Ела и размышляла о своём, о девичьем: как это я так смогла. Я, – и я. На ум пришел Копперфильд. Но вчера был не фокус. Значит…"две большие разницы"… Вик опять торчал в телевизоре. Там кто-то пел: "В детстве я летал во сне, В теплой лунной тишине. Город тихо спал, А я – летал…" – Маш, ты слышишь, о чём он поёт? Викентий полуобернулся ко мне и, ради смеха, сделал "страшные глаза". Бес толку. – Я тоже летал во сне, когда был пацаном. Хочешь, расскажу, пока ешь, может, пригодится? "В одном чёрном-чёрном доме…". Я с дедом и бабкой проживал, действительно, в доме старой архитектуры, кирпичном, начала девятнадцатого века. Там всё было тяжёлым, объёмным. Окна большие, подоконники широкие, можно было сесть и лечь на них без страха, что свалишься. Наша комната была на последнем, втором этаже. Туда вела лестница, которая продолжалась ещё выше, на самый чердак. Тайное место. Там жили печные трубы и голуби. И в стене лестничной клетки, высоко, почти под потолком, было световое окно с таким вот огромным подоконником, широким. Но совершенно недоступным снизу, с порожков. Я был, как все, нормальным пацаном, в школе учился, в секцию ходил на классическую борьбу, и так далее. Из рогатки стрелял. В одноклассниц влюблялся. Книжки читал. Ел, пил, спал. Но сны мне снились не такие, как всем. По ночам меня носило внутри подъездной клетки с самого низу, с первого этажа, до входа в чердак наверху. Это повторялось почти каждую ночь. В конце концов, я научился летать в снах так, как мне хотелось и куда я хотел. Я жевала и слушала. Это был ответ. – Я никогда не видел в полётах своих рук, ног, вообще ничего не видел от своего тела. Да и было мне не до того. Я просто наслаждался свободой полёта и посадки по моему хотению. Как-то я додумался "сесть" на тот недоступный верхний подоконник, потому что там валялось нечто интересное. Оказалось, что это – пустая пачка от папирос "Беломор". Она была такой же явной, как и всё остальное в том подъезде. Она даже пахла папиросами. Но взять её с собой, или просто подвинуть пачку так, чтобы она свалилась с окна вниз, я не мог. Следующим утром, после завтрака, а за этим бабка следила строго, я выбежал на лестницу. Залез на ту её часть, которая вела к чердаку, поднялся почти под потолок и увидел оттуда, с высоты… пачку "Беломора", лежащую на высоком подоконнике точно так, как я её обнаружил ночью в полёте. У меня подкосились ноги, и я едва не свалился с лестницы. Вот, собственно, и всё. Я – понял. Что я могу быть разным. – Вик! Ведь это оно самое, что было и со мной? – я поперхнулась, закашлялась, он подбежал и стукнул меня по спине ладонью, легонько. – Не спеши, Машуль, всему своё время. Не спеши. – А почему ты… Этот вопросик тоже вертелся у меня на языке, я хотела знать, что Викентий во мне нашёл. Он был глух к комплиментам и не очень-то любил их раздавать. Сегодняшняя тирада о моём "совершенстве", о глазах-голубях была для Вика способом дать мне ключ к пониманию "полёта". О нашем внутреннем родстве в обыкновениях чувствования людей я знала. Могла предположить, что и "полётность" нас стала объединять… Не говоря уже о характере тех жизненных ситуаций, которые в начале нашего знакомства были однотипными. И даже не вспоминая о подходах к сексуальным отношениям: это, всё-таки, вторично. В моей картинке не доставало неуловимого последнего штриха, который всё объясняет и скрепляет между собой. Центра композиции. Или – того гвоздя, на котором картина висит. – Вик, а почему ты, и – я? Что во мне такого, кроме волос, как стадо коз с какой-то там горы? – А это уже не важно, главное, что ты. И я. Доела? Молодец. Тогда мой тарелку, и пошли, что я тебе покажу. Не важно ему, может, и мне не заостряться? Или на потом оставить? – Спасибо, сэр. Сейчас приду, куда идти-то? – Маш, в прихожую – марш! – Мы, что, куда-то пойдём? Я же не одета! – И это – хорошо, одежда тебе не понадобится. – Не говорите загадками, вы меня изводите, – тарелка была отмыта и поставлена в сушилку. Я и Вик вошли в прихожую. Там стоял шкаф для верхней одежды, полка для обуви, зеркало овальное на стене висело, а на столике помещались всякие мелочи прихожей незамужней девушки, вроде заколок и бантиков для волос. Вик взял меня за талию и подвёл к тому зеркалу, не близко. Света он не включил, и здесь стоял полумрак. – Сейчас ты попытаешься сделать так, как я тебе скажу. Пожалуйста. Посмотри на себя в зеркале. – Я взглянула. Отражение показывало мою голову и часть тела, примерно до пояса. Всё, конечно, почти во тьме. – Теперь посмотри на свой лоб. Что видишь? – Лоб, Вик. Кончай прикидываться дурачком, ты же знаешь, что там видно, в зеркале. – Сама кончай прикидываться. Если не интересно, то пошли отсюда. – Нет, давай дальше,– мне было опять интересно и страшно, я боялась, сама не знаю, чего. – Ладно, смотри на свой лоб.– Я смотрела себе на лоб, там, в зеркале. – Смотри на переносицу и чуть выше её, примерно на палец. – Я смотрела. За стеклом ничего не менялось. – Вижу всё то же самое, что ты просил смотреть, Вик, я что должна там высмотреть, а? – Пока – ничего. Смотри, и сделай так, как я тебе скажу. Не отрывая взгляда от точки, куда ты сейчас смотришь, разведи глаза в разные стороны. Разведи зрачки к наружным углам глаз. Давай. Я стала делать зрачками так, как просил Викентий. – Не получается, Вик. Я так не могу. Смотреть в точку и в разные стороны одновременно!? Да?! Так нельзя сделать, так никто не смотрит, так не бывает… – Послушай меня, пожалуйста. Наберись терпения, Машуль. Смотреть в одну точку обоими глазами – наша привычка, мы так научились. Но от любой привычки, ты же знаешь, можно избавиться и перейти к новому способу жизни. Тебя никто не учил смотреть разными глазами в разные точки. Но это, оказывается, вполне возможно, поскольку мышцы каждого глаза могут работать отдельно друг от друга. – Вик, я очень стараюсь, но всё никак… – Пробуй ещё, всё получится. Просто пробуй – и пробуй. Не торопись. Всё получится. Я старалась изо всех сил удерживать точку и смотреть по сторонам – одновременно! Глаза не слушались, точка всё время ускользала из фокуса. Переносица то приближалась из мрака зеркала, то удалялась и туманилась. Уж не знаю, сколько времени я этим занималась, меня просто взял азарт, может, минуты две, три, и Вик всё время стоял со мной рядом и придерживал меня. Это хорошо, иначе я бы убежала в зал и ничего бы не увидела. – Ах! – я набрала в лёгкие воздуха с этим "ах", и – не могла выдохнуть! – Что-то произошло там, в зеркале, так внезапно, стремительно, что я забыла, как люди дышат! Дыхательный рефлекс отказал! – Викентий!– ну, наконец-то, выдох! – Вик!! – я даже взвизгнула! – Что это!!!??? В зеркале, там, где отражалась моя треклятая переносица, я увидела лежащий внутри этого отражения, едва ли не прозрачный, "бублик", загоревшийся белым сиянием! Он вращался медленной детской каруселькой. Колесо, подвешенное на невидимой нитке. – Вик, что это за белое колесо!!!??? Вик, это мне кажется, или это – правда??!! Прозрачная бараночка превратилась в тонкий обручёк, браслетик, сотканный из язычков белого пушистого пламени. Лепестки огня походили на мелкие орешки фундука, прозрачные внутри и светящиеся по контуру. Этот вращающийся обруч из "орешков", казалось мне, виднелся прямо внутри моей головы, между бровями и серединой лба. Боже, да ведь это – маленькая искрящаяся корона! – Смотри так, как смотришь, милая. Смотри. Правда, красота?! Она – твоя чакра. Это было не просто красиво, нет. Это было прекрасно! Так прекрасно, как не бывает нигде и никогда! И это было удивительно! Это было само восхищение! И это чудо – у меня?! И это – я, Маша, его вижу?! – Вик! Викентий, так не бывает! Можно мне больше не смотреть, а? – я не отрывала взгляда от Колеса, уже не смотрела в разные стороны зрачками, а Оно само продолжало вращаться и сиять у меня во лбу. Я немного устала. – Да, делай, как тебе хочется, Машуль. Хочешь – смотри, а хочешь – не смотри, как нравится тебе. Я оторвалась от зеркала и повернулась к Вику. Видение пропало. Восхищение видением и, почему-то, лёгкая грусть – они остались со мной до конца жизни. – Вик. Я тебе кое-что хочу сказать, Вик. – Мне пришлось подняться на цыпочки и обнять Викентия за шею, чтобы взглянуть ему прямо в глаза. – Ты …не знаешь, кто ты, Вик. Ты просто не знаешь… Спасибо тебе, Вик. И ещё: я, кажется, догадалась, почему ты стал помогать мне с помидорами, на лестнице в универмаге. Почему ты – и я. Помнишь, ты сказал мне там, что я – "другая". Да, это так? Поэтому? Потому что ты ВИДЕЛ ЭТО у меня? Тогда? – Нет, что ты. Это когда я пробовал в пустом ДК о любви поговорить, помнишь? Ещё дождь был со снегом, помнишь? Когда не пришёл вообще никто. Кроме тебя. Генна Нелепо думать, что события, подобные открытию чакры, Белого Колеса, сыпались на меня лавиной. Ничего подобного. Всё было как раз наоборот. Вик временами исчезал надолго, жил, наверно, у себя на квартире, с котом и бабулькой. Позванивал, целовал в трубку, и – улетал по проводам в пространство. Как-то раз я силком напросилась к нему в гости: могу же я узнать, наконец, какую тайную жизнь ведёт мой парень? Вот, однажды, мы, в воскресенье утром, собрались, и Вик повёл меня на экскурсию. Шли к его жилищу пешком, через лес, по раскисшей тропинке, наполненной снегом и водой. Была весна после затяжной зимы, и ручьи этой талой воды наливали в низинах широкие озёра. В этих холодных озёрах стояли голые гладкие сосны, как мачты затонувших кораблей. Затонул их здесь, наверно, целый флот. Идти пришлось далече, и по дороге мы болтали о том, о сём. Видели стаю снегирей, сидевших красными маками на одинокой рябине. На оттаявших горках видели россыпи чёрного подземного угля, и между его глыбами – фиолетовые первоцветы! Встретились бродячие, голодные весенние собаки, которые нас не тронули. Вот, пришли. Лес кончился, открылась долина, серая до горизонта. Дом стоял между лесом и рекой в долине, на обрыве. И с реки прямо в окна дул такой пронзительный ветер, что в этом доме, вероятно, никогда, – ни зимой, ни весной, ни осенью, – не было достаточно тепло. Я не знала, что увижу в комнате Вика. То есть, я могла предполагать, что там будут его вещи. Мы вошли в эту комнату. И я их увидела. На гвозде висел эспандер из медицинских резинок. Ещё я увидела на спинке стула его брюки. Под брюками висела та самая синяя рубашка. На низком круглом столе помещалась простая одинокая кастрюлька с позавчерашней синей картошкой. И – всё. Не считая складного удилища, нашедшего себе приют на подоконнике без шторы. Вошёл бегемочьих пропорций кот и жалобно, просяще мявкнул, вроде: "Ну, что, посмотрела? И как оно тебе?" Как оно мне? Это был номер в гостинице для странника, поселившегося на одни сутки. – Вик. А где твои вещи? Это что, всё, да? – Остальное – на мне, и вон там, в ящичке, – он показал на колченогую тумбочку возле такой же убогой кровати, с шишечками на металлической спинке. – Мне больше и не нужно, зачем таскать с собою лишнее? Телевизор, холодильник, мебель, – зачем это всё, если некуда их ставить и некому ими пользоваться? Пошли, Машуль, на реку сходим, а? Четыре порожка из терраски привели нас назад, к калитке и на улицу. Мы осторожно спустились под обрыв. Вдоль реки шли льдины, а мы стояли на берегу, и чьи-то острые, разломленные судьбы, как мне казалось, проплывали мимо меня и мимо Вика. Не стоило мне приходить сюда, в дом, где воет ветер и плачет кот. Отговаривая меня от похода, Викентий был прав. Там, в доме, его не было. Вик никогда не рассказывал о себе. Всё, что я о нём знала, было создано мною из редких его замечаний о прошлой жизни. Так, я имела понятие о том, что существовали где-то два его ребёнка от двух его разных жён. Я спросила Викентия, что он думает о сыновьях? – Машуль, я ничего о них не думаю. Прости. Если я позволю себе такую роскошь, то просто сойду с ума. А мне – жизнь делать по третьему разу. Когда я смогу привезти их в этот город, вот тогда и подумаю. Я не знала, как мне быть и что мне нужно ему сказать. Кто может представить состояние человека, решившегося на то, чтобы начать жить буквально с пустого нуля, в чужом городе без друзей, с отсутствия крыши, ложки, вилки? И я не посмела осудить Викентия: у его бывших семей было хоть что-то. У Вика не было ничего. Кроме его работы. Позднее я поняла, почему Вик не торопил события в отношениях со мной. Почему он никогда не жил у меня дома хоть сколь-нибудь долгое время. Всё объяснялось, оказывается, очень просто: деньги. Он не считал меня обязанной кормить его, пока он мало зарабатывал. Летом, когда его производство хоть как-то наладилось, как он сам говорил, то Вик стал бывать у меня чаще, приносил и покупал еду и мелкие вещи. Ему ведь нужно было ещё и помогать как-то детям. Ещё Вик сделал у меня в квартире небольшой ремонт и застеклил раму на балконе. Ближе к следующей осени Вик попросил разрешения прийти ко мне со своим другом. Это был один единственный раз. Тогда они принесли водки и много всякого съестного. Оказалось, что мы все можем отпраздновать очень радостное событие: Вику завод выделил квартиру! И это, на самом деле, была его большая, просто большущая победа! И в этот раз, в один единственный, Вик был пьян по-настоящему. Никакого скотства, он просто летал где-то. А мне было, в первый и единственный раз, очень хорошо от того, что я вижу счастливого пьяного мужика. В моей жизни, которая без Вика, перемен не было. Всё та же работа, та же зарплата, те же коллеги. Это было обременение, которое я подумывала сбросить. Честно говоря, я надеялась, что Вик, приведя в порядок свою собственную жизнь, захочет предложить мне составить ему компанию. И, судя по его отношению ко мне, он был на пути к такому решению. Единственное препятствие, как мне представлялось тогда, состояло в моей матушке. Однако здесь уже была мысль, что если бы не моя дурь, всё было бы сейчас по-другому. Я, невозможно этого представить, боялась сказать маме о том, что фрэнд бросил меня, женился на другой женщине. Мама всегда очень за меня волновалась, и думала, что мне будет безопасно с моим бывшим. Нет, не так. Мать просто всегда и всюду лезла в мою жизнь и делала это совершенно беззастенчиво. Она считала меня своей собственностью и распоряжалась ею так, как считала правильным. Фрэнда мать защищала и по-своему любила, может, по принципу одинаковости подходов к жизни? Утилитарных. Я уже вспоминала, что мать бывала у меня наездами. И она ведь не только прибиралась в моих вещах, она их контролировала. "А где у тебя это, где у тебя то, не смей давать ничего и никому…" "Не заглядывайся на чужих мужчин, у тебя есть твой, и слава Богу". И если бы фрэнд не ушёл к другой женщине, я бы, наверно, вышла за него. Мать говорила так: "стерпится – слюбится". Может быть и правда? При этом она была с моего детства единственным человеком, который меня жалел и заботился обо мне. Мама меня опекала, она со мной лежала в больницах, она меня вырастила. Для себя? И принимала решение о фрэнде именно она: "Замуж только за Валентина!" Интересно, что её саму звали Валентиной, и отца моего звали тоже Валентин. После его смерти она так и не вышла замуж. Так что говорить матери о том, что я уже давно с Валентином рассталась, было равносильно самоубийству и убийству, моему и её. Восстание было бы обеспечено. Кроме того, Викентий никак не вписывался в понятие матери о моём будущем муже: дважды женатый мужчина был для неё изгоем из "приличного общества". "Материальное положение дочери должно быть надёжным". И я сама стала бы предателем в глазах матери. Потому я и хранила мои отношения с Виком в глубокой тайне от матушки. Когда она приезжала ко мне с проверкой, я просила Вика не звонить ко мне домой и не приходить. – Маша, ты давно уже взрослая женщина, – говорил Викентий, – ты зарабатываешь себе на жизнь, ты живёшь отдельно от матери, делай так, как хочется именно тебе, и пусть будет то, что будет, ты ни в чём не виновата, Маша! И ты не делаешь ничего предосудительного, тебя не в чем упрекнуть, кроме, разве, того, что ты не проживёшь жизнь твоей матери, даже если ты этого очень захочешь, Маша! И дело здесь не во мне, Машуль, на моём месте мог, наверно, быть другой человек, но ты-то ведь всегда сама собой, ты – это ты, и ни кто другой! Я всё откладывала, всё оттягивала время, когда я смогу, наконец-то быть свободной перед матерью, перед собой и перед Виком. Он меня не торопил, полагал, что мне нужно принять самостоятельное решение и взять ответственность за тяжёлый разговор с матерью. И за его последствия для меня. А они могли бы быть ужасными, вплоть до разрыва с родными. Я трусила. Время шло. И шло оно так, что я стала постепенно думать о себе самой как о человеке. О Личности, о той, которую увидел Вик в моих глазах. До Вика мне и в голову не приходило отделить себя от материнского мира. Я временами ощущала меня как часть продолжения матушкиной жизни или часть самой матери. Но постепенно, очень медленно, эти связи становились тоньше, а моя уверенность в самой себе прирастала. Иногда мы с Виком "дышали". Всё повторялось так же, как и в первом "процессе". Горе, боль души, ярость схватки с ловушкой… Но со временем эти эмоции и ощущения стали сглаживаться. Однажды, в дыхании, я почувствовала в левой руке толстый резиновый шланг. Оказалось, что это была пуповина! Я ощутила себя космонавтом среди звёзд, соединённым с ракетой фалом, по которому подаётся воздух в скафандр! Бедный малыш! Бедная я! И это одиночество посреди необъятных просторов! Как же прожить без пуповины? Но всё всегда кончалось хорошо: Вик знал своё дело. Настал день, когда я в процессе пережила выход через родовые пути в "открытый космос" и отделение от пуповины… на свой страх и риск! Ещё был случай, когда меня плавно, словно на речном плоту, качало в околоплодной жидкости! Я плыла по реке! Просто Гек Финн – по Миссисипи! Великолепно, не всё у малышей так плохо! Пройдя много таких процессов, я приноровилась к их течению, стала понемногу понимать и осознавать свои "фильмы". Но однажды мне привиделось что-то, уж совсем невероятное: меня взорвали. Было ощущение слепящего пламени, огня, в котором ничто не могло остаться в живых. Я перестала существовать. Встала с ковра совершенно разбитой, отсыпалась весь выходной, и потом неделю с трудом приходила в себя. Вик тоже столкнулся с этим впервые и не мог ничего понять и объяснить. Он сказал, что я, вполне возможно, видела "генну огненную". Там для нас начиналась область незнаемого. Однако такого же полёта вне тела, который был в первом "дыхании", мне больше испытать не удавалось. Так же и чакра: в одиночку я не могла её видеть, но Колесо зажигалось с лёгкостью в присутствии Вика! Он говорил, что у меня не достаёт "энергии", чтобы "видеть" чакру самостоятельно. Его, Вика, приглашали на "семинары", однажды он ездил на "рэйки". Как говорил Вик, он там получил "инициацию". Что-то произошло с его руками: можно было явственно почувствовать исходящий из центра ладошки пучок тепла! Когда я однажды приболела, Вик вечером, после работы, "лечил" меня своими ладонями: болела правая почка. Следующим утром из меня с мочой пошёл "песок", а боли прекратились ещё ночью. Что такое "почечная колика"? Это когда вы имеете ощущение, будто вас изо всей силы ударили оглоблей по боку. Не дай вам Бог такое испытать: ничего приятного. После следующего Нового года, который, по известным причинам, мы с Виком провели порознь, мне позвонил Валентин. – Мария? Ты? Привет, это я. Узнала? – Привет, Валя. Чему обязана? – Да ничему, собственно. Или – тому, что ты пропустила "сходку". "Сходкой" мы называли, в своём кругу, ежегодные сабантуи "однокашников" по институту. Одногруппников. По непонятно кем заведённому обычаю, сабантуи эти приурочивались к началу зимней сессии и к первой субботе февраля. Раньше мне было радостно собираться с "народом", кое-кто из наших девочек был уже замужем, и ребята в основном, переженились к последнему курсу. У нас были общие темы, были общие связи, и, самое главное, были общие воспоминания. "Сходка" всегда собиралась в одном и том же месте, в ресторане "Красная поляна", и на такой вечер заведение принадлежало нашей компании, "одиннадцатой" группе. Встречи выливались в танцы, в выпивку, в "игры для взрослых", в выяснение отношений, в обсуждение начальства, но, странно, что всё это мероприятие не затухало с годами. "Сходка" была нужна. После вечеринки народ разъезжался на такси, или, те, кто могли себе позволить, уезжали на своих машинах. Валентин вызывал такси, и мы с ним, как нормальная "семейная" пара, отправлялись в большой город. Да, ресторан был не городской. Деревенский, но чистый, и кормили там прилично. И не дорого. "Сходку" прошлого года я пропустила. Не хотела встречаться с фрэндом, не хотела сплетничать о начальстве, много чего из тамошнего репертуара мне уже не нравилось. Пустое. Продолжение развлечений. И вот, звонит Валя и уговаривает меня прийти на сабантуй. – Маня, тут все наши в непонятках: хотят тебя видеть и слышать, и вообще, поговорить бы надо... – Валя, ты же мне почти два года назад всё сказал, о чём ещё ты собираешься говорить, а? Так что, давай уж не будем выяснять… – А если будем, то – давай. Я видел тебя пару раз с каким-то мужиком. Твой, что ли? Подобрал тебя? Может, назад всё переиграем, а, Мань, мы же нормальные люди, и… кто не ошибается, Мань? – И ты об этом со мной хочешь поговорить, да? – Да, и пальтецо у него не очень-то качественное… – Нет, Валя, я не приеду, не за чем. – А мать-то знает? С кем ты шатаешься? – Валя! Не твоё дело, с кем я "шатаюсь", Валя! И не материно дело, так что, пока, привет всем нашим, кого увидишь. – Не спеши, Мань, я на неделе буду в области по работе, мне придётся зайти в бухгалтерию, а там, хочешь, не хочешь, твоя мать – начальник, так что она меня спросит, как дела "у нас", ты поняла? Так что мне ей сказать? Если бы не моя трусость… В горле засел ком, меня пробил кашель, как при ангине, на меня выскочило ощущение ужасной ловушки, из которой мне никогда не найти выхода! Трубка телефона показалась мне тем самым местом, которое называют "вратами ада". И я в него вошла. – Если ты, Валя, скажешь ей что-нибудь, то я не приеду. Пока, Валя. – Пока, Мышуля. Сентябрь – Машуль, что-нибудь случилось? Пришёл с работы Вик, радостный: сегодня ему дали премию за изобретение. Как он говорил, "если дело выгорит, то фрезеровщиков придётся переучить на поваров". Свой станок он называл "аппарат". "Ты знаешь, Машуль, в него можно войти, как в комнату! И с ним можно разговаривать, как с человеком!" Викентий стал зарабатывать нормальные деньги, заработал жильё, уважение людей, начальства; он привозил к себе, или – к нам, – одного из сыновей, младшего, и всё складывалось у него, – у нас, – очень неплохо. Сейчас Вик глядел на меня так, словно не мог понять, отчего это я не разделяю его радость? – Машуль, да что с тобой? Ты выглядишь нехорошо. Заболела? Давай под руки ко мне?! Ага? Ложись на диванчик… – Всё нормально, Викусь, честное слово, лечить меня не от чего, извини, просто настроение плохое, и погода, сам видишь, так и прибивает к земле. Передохну, и всё пройдет. Я тебе хочу кое-что сказать. Смеяться не будешь? – Давай, буду! – Пойдём, я тебе блинов положу со сметаной… – А теперь ты меня "лечишь"? Маша? Что случилось? – Когда ты станешь моим мужем, то первое, что мы сделаем, это пойдём в магазин и купим тебе новое пальто, Вик. Ага? – Да что с тобой, Маш?! Мне не смешно! – Да нет, Вик, всё нормально, правда. И…если тебе уж совсем некуда деть свои руки, то положи их вот сюда, – и я указала… на живот. Странное дело, но, за всё то время, пока мы были вместе, мы ни разочка не поссорились! Ни из-за чего! Не из-за чего было! Мы даже ведро с мусором вместе выносили! Притом, что Викентий мог быть очень резким, решительным с людьми, когда ощущал, что перед ним стоит то самое, страшненькое, которого я боялась. Он просто не пускал их в меня. И в себя – тоже. "Мухи – отдельно, а борщ – отдельно". Я хочу сказать, что Вик был очень осторожен в выборе людей, с которыми он решал общаться, как с друзьями. И я видела, что в его сторону никто никогда не отпускал глупых или скверных шуток. Кое-кто ему завидовал, были люди, которые ждали жилья годами, а Вик получил квартиру, страшно подумать, через одиннадцать месяцев! Ходили слухи, что Вик примазывается к начальству, и, действительно, он плавал в бассейне с начальником Отдела кадров, к Главному инженеру заходил без стука, а директору писал стихи для его ребёнка. Мальчик занимался в хорошей старинной школе, и не его вина, что там не учат стихосложению. Школе исполнялось сто пять лет, и ведь это действительно был повод для стихов! Вик потом показывал эти стихи: Милой школе в День рожденья Я дарю стихотворенье! Что такое «Сто Пять Лет?» Это—детство и расцвет! Это — каждодневный труд: Нас Наставники ведут В страны Знаний и Умений Сто пять лет! Со Дня Рожденья! Как мои Учителя, И как все ребята, Я горжусь Тобой, моя Пятьдесят девятая! Вполне приличный стих для пятиклассника?! А кто сказал, что рабочий не может дружить с инженером? Викентий потому и ходил к Главному без стука, что они были единомышленниками в производстве, и – всё. И в кадрах, и в местном жилищном хозяйстве, и на стадионе, и в администрации города, – везде у него были знакомые, которые ему помогали. Почему? Спросите у них. Я как-то задумала узнать у Викентия, может, он с ними что-то делает, с этими людьми, "лечит" по-своему, чакры подкручивает? Вот он мне и говорит: "Машуль, разве я тебе подкручивал чакру, когда ты пришла слушать о любви, или когда ты летала возле люстры? Ты подумай сама; а я просто нахожу хороших людей, хороших, которым не страшно жить, вот и весь секрет. У директора, ты знаешь, возле дома пост милицейский поставили. Думаешь, случайно? А человек – работает, не бежит от страха, его завод людей кормит. Так что насчёт чакр и прочего – ересь". Но в тот день, после звонка Валентина, мне было страшно. И Вик это увидел: на лице опять "впадина"? Он перестал смотреть в мои глаза и перевёл взгляд на живот. – Живот? С какой это стати у тебя болит живот? Или – не болит? Он подошёл сзади, обнял мой живот руками. Постоял так, постоял и…почувствовал. – Ты боишься этого? Да? Он помолчал, осмысливая положение, всё-таки это было неожиданно для него. – Вообще, знаешь, я бы …порадовался, Маша! – Он осторожно прижал меня к себе. – У меня уже двое детей, а у тебя – ни одного, и этот недостаток мы скоро исправим, да, Машулькин?! Именно обо всём этом мне и предстояло сказать матери. Как? Как-нибудь, скоро. И мне очень не хотелось впутывать в эти дела Викентия. Кроме того, я думала, что мать со временем смирится с тем, что я сделала мой выбор без её участия, но – это будет со временем, не сейчас. На часть денег от премии мы задумали дать Вику возможность поехать на следующий семинар, на "рэйки-2". Он рассказывал мне об этом "рэйки", купил книги, вытащил "энергией" песок из почки, и звал меня с собою "попробовать рэйки на вкус" – войти в ту компанию, с которой общался он. Мне, действительно, хотелось увидеть этих людей, но – не в качестве "подруги Вика". Я думала о том, чтобы представлять собой именно себя, но – умеющую что-то из того, что умел делать Вик. Сны создавать хотя бы. И я училась. Я создавала сны себе. Сначала я создала сон с пальмами и песком, потом – с космосом и звёздами, потом – другие сны. Временами получалось, а временами – нет. Но получалось всё чаще и чаще. Я подумала создать сон Вику. Хороший, красивый сон! С это мыслью я и уснула в ту ночь, когда Вик узнал о будущем ребёнке. Следующим утром, перед тем, как разойтись по своим заботам и работам, мы завтракали: пили кофе с бутербродами на кухне. Пили стоя, спешили. Денёк обещал быть хорошим! И здесь Вик сказал такую вещь, от которой у меня буквально волосы встали дыбом. – Маша. Ты знаешь, мне сегодня приснилось, что я умер. Нет, ты не бойся, я же здесь?! Сердце моё облилось холодной водой. Я опять застыла с горячей чашкой в руке. Есть расхотелось. Он пожевал хлеба, отпил кофе, но без настроения. – Так вот, я во сне отлетел из тела, высоко-высоко, и видел наш лес в ночи, и тело лежало где-то в снегу при дороге. Это было настолько по-настоящему, что, ты знаешь, я даже почувствовал идущую снизу скорбь, наверно, почти равную по силе той, которую мы переживаем в "дыхании". Дорога, лес, тело, – это виделось уж как-то очень реально… но я тебе обещаю, что ничего такого не будет. Честно. Глупость, а не сон. Я уже пожалел, что сказал. Что я могла ответить? Что это я сделала, наплела Вику такой сон? Но я не хотела! Нет, лучше пусть он об этом не знает! А мне – лишний повод поучиться ещё на себе. Так и вышли мы из дома, оба – погасшие. Следующим вечером Вик принёс мне стихи. Я села на диван, он пристроился не рядом со мной, но внизу, на ковре, у моих ног, и прочёл вот это: Я умру, может быть, в сентябре. О зиме – это всё болтовня. Моё тело отпустит меня. Вкус картошки, печёной в золе. Проплыву за дымком над рекой, Костерок затаится во мгле, Попрощаюсь, и стану землёй. Вкус картошки, печёной в золе. Научи малыша твоего. Он отыщет в костровом тепле Чёрный клубень, разломит его… Вкус картошки, печёной в золе. Стало так грустно от этого, так маетно, потому, что я знала Вика, и знала, что он всегда чувствует больше, чем говорит, и видит дальше сегодняшнего дня. Мне, глупой девчонке, вздумалось "построить из себя" бодрую маму: – Вик, ты, что, в самом деле? Умирать собрался? Не вздумай! Я серьёзно говорю! У тебя будет трое детей! А я!? И почему – сентябрь? – Да так просто, Машуль, рифмуется хорошо, вот и всё. Ужасно хотелось ехать на семинар с Виком, отчаянно. Я боялась за него, задергала себя и Викентия подозрениями, ведь у него, кроме друзей, были, надо сказать, и враги. Он не мог быть хорошим для всех. Казалось, что если я буду рядом с ним, то уж точно ничего плохого не случится. Кроме того, я научилась у Викентия доверять "чутью": обращать внимание на слова, на их смысл, но искать истинные ответы в своих ощущениях от людей, в их поведении. И мне было понятно, как нужно себя "слушать", ведь я имела свой собственный опыт "холодка" в животе! А мой опыт "отвечал", что Викентий в безопасности. И я с ним не поехала. В первых числах сентября я должна была родить. Пятого сентября у Вика – День рождения. И на пятое февраля приходилась суббота встречи с моими одногруппниками. И на пятое и шестое февраля приходились дни семинара "рэйки-2". Вот – причина, из-за которой я не поехала с Виком на семинар. Я хотела, так, чтобы Вик не знал, один на один встретиться с Валентином, с матерью, и раз и навсегда поставить нужные точки: Я ВАС НЕ БОЮСЬ! Утром, пятого февраля, мы проводили на автобус Викентия. Он поехал на семинар. Мой сабантуй начинался вечером, в семь часов, но мне нужно было добраться до большого города заранее, и оттуда попасть в деревню, где стоял наш "традиционный" ресторан, и я уехала, тоже на автобусе, но – после полудня. И всё это время я прислушивалась к своим ощущениям, но всё было ровно. Я прислушивалась к своему "чувству Вика", и оно отвечало мне, что с ним тоже всё в порядке. Всё спокойно. И было спокойно до самого вечера, когда компания, наконец, собралась в полном составе. Начиналось "торжество", как обычно, очень чинно. За стол сели нормальные, порядочные люди, скромные труженики, бывшие студенты и друзья. Студенческий опыт дал о себе знать. Народ лихо выпил по первой, закусил, по второй, расслабился. Пошли разговоры, воспоминания, включили караоке, мы спели что-то студенческое-народное. Валентин вёл себя прилично, сдержанно, был даже элегантен, но явился на "сходку" один, без "половины". Все наши знали о том, что мы должны были жениться, знали, что Валентин женился не на мне. Но выглядели мы оба как хорошие приятели, которые просто давно не общались. Валя сидел за столом рядом со мной. – Манон, можно, я тебе сделаю комплимент? – он отодвинул от себя тарелку с холодцом, перестал жевать, – Маш, давай чуть-чуть повспоминаем, что ли? Мы же не чужие друг другу, Маш. – Знаешь, Валя, мы, конечно, не чужие, но ведь мы с тобой и не родные, правда? – Маш, я всё-таки сделаю тебе комплимент. Ты, представь себе, ты – насквозь светишься, как дорогая, тонкая фарфоровая чашка, изнутри. Ну, как тебе комплимент, не нравится, что ли? – Спасибо, Валя, действительно, необычный комплимент. – Я смотрю, ты что-то не пьёшь, Маш, или принципиальная такая стала? – У меня будет ребёнок. Да и вообще, что пить-то? Смысл какой? У Валентина отвисла челюсть. – У тебя – ребёнок? Мышуля, ты, что, с ума сошла? И чей же это ребёнок? Того хмыря, что в драном пальто? Что он нашёл-то в тебе, Маш, красивую шею, что ли? – Валя, я хочу тебе сказать то, с чем я сюда приехала. Я выхожу замуж за этого человека, "в драном пальто", и я хочу тебе сказать, что я, действительно, хочу быть его женой. Очень хочу. Я делаю то, что именно я хочу делать. – А мать-то знает, или – что? Ведь она с тебя шкуру снимет, Манон! В прямом смысле! – Я не боюсь, Валь. И прямо сейчас я еду к ней, и я скажу ей то, что думаю, и пусть она делает то, что она сможет делать. Была рада тебя повидать. Такси взывать не стоит. Я доберусь на автобусе. И не надо меня провожать, Валя. Выйдя из-за стола, я быстро надела пальто и выпорхнула на воздух. Хорошо! Одна тяжесть с меня свалилась! Сейчас сбросим и другую. Мать должна быть дома в это время, конец квартала далеко, и отчёты не держали её в кабинете в эту субботу. Я шла по дороге в город окрылённая! Автобуса ждать не стала: если сяду в него, то пусть он меня сам догонит! Машин из деревни в городскую сторону не шло, и дорога была пустая, красивая зимней среднерусской красотой, инеем на деревьях и звёздным, близким небом. Время не позднее, восьмой час вечера. Я ещё всё успею! И скоро весна! Холодок в животе настиг меня внезапно. Так же, как автомобиль, вылетевший на дорогу из-за пригорка сзади, от деревни. Я обернулась на звук. Грязная "девятая модель", слепя лучами фар, проскочила мимо меня, так близко, что я шарахнулась, как испуганная лошадь, в придорожный сугроб, и упала там. "Зубило" проехала ещё с десяток метров вперёд, скользя и останавливаясь, загорелись огни заднего хода. Живот стал ледяным. Они вернулись. Открылись двери, из машины вышли страшненькие. В кожаных куртках "пилот". Нет. Они просто свернули мне шею и оттащили тело в кювет возле дороги. Я взлетела над лесом и …поняла, какой сон видел Вик. О, ГЛАЗА ТВОИ, КАК ДВА ГОЛУБЯ… Какая бывает тоска? Невыносимая. Тягучая и горькая, как мёд жёлтой акации. Мне так захотелось его увидеть хотя бы ещё разок, быть рядом с ним. О, Вик! Стоило мне только подумать так, и я моментально возникла где-то там, в помещении семинара. Зависла прямо возле него, но – под потолком, рядом со светильником! Вик ничего не чувствовал, ему делали "инициацию рэйки-2", его чувства были заглушены процессом… и он открыл глаза, поднял голову и посмотрел, не щурясь, прямо в свет от лампы. Совершенно внезапно передо мной, как в очень быстром кино, пролетела вся моя жизнь, от рождения до последней секундочки. Я обнаружила, что знаю, кто и когда произнёс "дыши, милая, дыши" в том, в первом процессе дыхания. Семь двадцать две вечера, пятого февраля. Я остановила ему часы на левой руке, он всегда их носил на левой, не как все люди. А, и вот ещё что. Он говорил: "Машуль, по всей видимости, мы – вечны. Если не чувствуешь греха за собой, то ничего и не бойся". Растенье перца с именем Гадёныш, Четвертый лист в коробке выгоняя, Подслушивало наши голоса. Я босиком прошлёпывал по кухне Чтоб принести тебе полчашки чаю, И чертыхался ласково впотьмах. Впотьмах, не выбирая выражений, Мы чертыхались по пустым дорогам, По голым дюнам и по большакам, Подмётки ног с остатками движений Топтались по заплеванным порогам. Над коммуналкой пролетал Шагал. Прощальный жест за тридевять окон Ты отправляла. Зимний полушубок Скрывал твои движения, И в рот Набилась шерсть, срастаясь с языком. А в коммуналке стало не до шуток: Там санитары ждали у ворот. Перебирая руки и колени, Перебирая платья в шифоньерах, Я перестал искать средь них твоё. В костяшках счётов прирастали пени: А как иначе при моих манерах Платить не за постой, но – за жильё? В ночной рубашке, сотканной в психушке, В завязанных по моде рукавах Есть что-то от наряда для венчанья. Но мой костюм, от пяток до макушки Долгами нитей собранный на швах, Скрывает бесконечность окончанья. Ты голышом сидишь на табурете. Растение Гадёныш по прозванью Подслушивает шум волос твоих. Мы одиноки, милая, на свете. Незнанье мира далее признанья, Покуда ветер в дюнах не утих. Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
- Мышуля, часть 2
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |