|
    Прочтений: 0 Посещений: 2282 Дата публикации: 27.9.2007 Повесть, основанная на реальных событиях. ПРОЛОГ Обычно они приходят вечером. Им нет дела до того, хочу ли я их видеть. Разноцветной толпой наполняют они мой дом, и не в моей власти заставить их уйти. Если я лежу, они встают вокруг моей постели. Если я сижу за компьютером, они молча стоят за моей спиной и внимательно смотрят на экран. А когда я смотрю в зеркало, они всегда с другой стороны стекла. Они никогда не говорили мне, зачем приходят, но, мне кажется, я разгадал эту загадку. Им нужно, очень нужно попасть сюда. Только здесь они могут вновь окунуться хотя бы в иллюзию жизни. Той жизни, которая была. Которой нет. И которой уже никогда не будет. А я - их единственная надежда. Ведь это мои воспоминания. ДВОЕ Мне - около пяти лет. Я иду в магазин. Не один, разумеется: меня взяла с собой бабушка. Бабушка - это мама моего папы, она сидит со мной, пока мои мама и папа на работе. А так как сидеть со мной и идти в магазин одновременно у неё всегда получается плохо, то ей пришлось взять меня с собой. Какое всё яркое! Дома, деревья, даже окурок на дороге, кажется, излучают свет! В детстве всё выглядит по-другому. Потом, много позже, я, тоскующий по этому утраченному миру, снова увижу подобное. Но это будет уже под воздействием психостимуляторов. А пока всё, что я вижу, наполнено светом и теплом, просто взрывается радостью и счастьем. В моем мире нет зла, тоски и одиночества. Пока. Любая травинка - мой лучший друг! Мир - огромный и любящий - обнимает меня, мы - одно! Все его тайны и чудеса - для меня! Сам себе я кажусь всемогущим. И любой встречный - думаю я - такой же. Просто он большой, а я - маленький. Поэтому эти двое, встреченные в тот летний день, и поразили меня. В первую очередь - своей немощностью и какой-то невероятной, нелепой обиженностью на этот чудесный, восхитительный мир. Старуха была не просто большой, - она показалась мне огромной. Она шла медленно. Весь жир её тела колыхался в такт шагам, и вся она была похожа на большущую подушку в тонкой цветастой наволочке ситцевого платья. Она тяжело дышала, и на её лице застыло какое-то странное возмущённо-недовольное выражение, какое бывает у кошки, упавшей в полную воды ванну. Собака была некрупная, по-моему, коккер-спаниель, цвета какао с молоком, но, подобно старухе, неимоверно толстая. Из-за этого она с видимым трудом переставляла лапы, а на морде застыло то же выражение, что и у её хозяйки. Когда эта неторопливая пара миновала нас, я, поражённый зрелищем, дёрнул бабушку за руку и прошептал: - Ой, толстая тётя и толстая собака! Бабушка немедленно сделала мне выговор, главная мораль которого заключалась в том, что обращать внимание на чужие уродства - нехорошо. - Может, она болеет! - сказала мне бабушка в заключение. - А собака? - не унимался я. - И собака. - А чем они болеют? Бабушка принялась объяснять что-то про обмен веществ. Это было так скучно, что я тут же потерял всякий интерес к её словам, а заодно - и к причинам нашей беседы. Мы подошли к магазину. Таким этот случай и остался в моей памяти. И всплыл из её глубин спустя почти двадцать лет - тогда, когда увиденная мною давным-давно картина получила то, что в журналистике носит имя "background". Его совершенно случайно поведал мне один мой дальний знакомый, склонный, надо заметить, к чрезмерному употреблению спиртного, но - при этом - абсолютно честный человек. Не стоит и говорить, что имена её героев я оставил без изменения. Люблю обращать внимание на уродства, знаете ли. В семьдесят один год тётя Нюра узнала, что больна диабетом. Вообще, если в этом возрасте женщина ещё не обзавелась детьми, вряд ли ей удастся как-то изменить сложившееся положение дел в дальнейшем. Тётя Нюра не обзавелась. Поэтому, узнав не сильно радостный диагноз, она огляделась вокруг и поняла: одна. Совсем. А вокруг была полученная когда-то с боем двухкомнатная квартира. С раздельным санузлом и портретом покойного мужа на стене. И пустота. На всякий случай тётя Нюра огляделась ещё раз. Ничего не изменилось, только портрет мужа, показалось, подмигнул ей со стены. Не горюй, дескать, скоро увидимся. От таких перспектив тётю Нюру чуть не обнял дядя Кондратий. Она была женщина тучная. Но так, слегка: скоро отпустило. Тогда и поняла она, что раньше жить одной ей было хоть и тяжко, но привычно, а вот с таким диагнозом - просто невыносимо. И решила она завести собачку. Взяла себе коккер-спаниеля с хорошей родословной и мордашкой славной: всё полегче будет. Пёс просто чудесным оказался. Как гулять с ним выйдет - соседских ребятишек от него клещами не оторвёшь, такой милый. Игривый! Целый день носится, едва за ним тётя Нюра поспевает! А выражение на морде такое, что - и не захочешь - последний сухарь сорванцу отдашь. Утром, бывало, выходит тётя Нюра с ним гулять: тётя Нюра ещё по лестнице шаркает, а он уже посреди двора на ворону какую-нибудь лает. Или норы мышиные вынюхивает. А то - просто жизни радуется: лает, как из пулемёта, звонко, весело. Взрослые, конечно, ругались за глаза на такую побудку, но, как говорится, при личной встрече - таяли, как дети. Потому что после очной ставки с Антошкой никто на него злиться не мог. Антошкой пса тётя Нюра назвала. Любила, как сына. И весь двор любил. Так и жил Антошка - всеобщим любимцем. Только вот годика через два замечать стали соседи: изменился Антошка, и не в лучшую сторону. Раньше во двор утром вылетит, и - прощай, сон! А теперь - тихо. Тявкнет, конечно, но так, пару раз, для очистки совести... Не бегает по двору, а шагом ходит... Будто подменили Антошку. И любопытство потерял совсем. Раньше с каждым здоровался, прыгал, теперь - так, понюхает и отойдёт. А то и вовсе мимо прошлёпает. И толстеть начал - жуть. Ну, понятно, сначала и не заметили, а потом: что с Антошенькой, не заболел часом? Да нет, говорит тётя Нюра, здоров, всё в порядке. Ну и ладно... Прояснилось дело, когда соседка, Тонька из 23-ей, в гости к тёте Нюре зашла, на чаёк и беседушку. Сидят они с тётей Нюрой, значит, беседу за чайком, соточку принямши, беседуют. С конфетами сладкими. Тётя Нюра, конечно, сладкого - ни-ни, а для гостей держала. И Антошка здесь же, в углу, сидит. Тут глядит Тонька, а тётя Нюра, за разговором, раз конфету и - Антошке. Ну, ладно, думает... И минуты не прошло - тётя Нюра вторую, третью. Тоньку как током ударило! Вон оно что! Напустилась на тётю Нюру: что ж ты, мол, бадья старая, делаешь! Что ж ты, не знаешь, что ли, собаки ж с этого болеют! Ослепнет твой Антошка, понимаешь! Угробишь пса! Ты посмотри, на кого он похож стал! Сама скоро от сахара этого помрёшь..! Тётя Нюра тоже разошлась... Вобщем, завтра уже весь двор знал. Тонька-то не болтливая баба, больно уж зло её взяло. Оказалось, поначалу Антошка и правда тёте Нюре жизнь полегче сделал: стало ей о ком заботиться, гулять стала с ним ходить каждый день... А потом раз села тётя Нюра да задумалась: что ж такое, я помру, а этот охламон так же прыгать будет? По моей могилке?! Обозлилась, значит, что Антошка дольше её проживёт! Ей-то самой тогда года полтора оставалось, врачи говорили. Сидела-сидела, думала-думала. А тут, как раз, Антошка к вазочке с конфетами полез... Вот она и начала его подкармливать. Потом уже, говорили, Антошка у неё по полкило конфет в день лопал! Короче, весь двор на неё тогда ополчился, как узнал. А она - ни в какую! Что хочу, говорит, то и делаю! Мой пёс, и точка! Ну, позлились-позлились, да забыли: старая ж всё таки, сколько ей там... Мало ли какие причуды... А у Антошки с тех пор - то ли диабет собачий случился, то ли что: растолстел - ну точь-в-точь хозяйка, и ходить стал в развалку, еле-еле. Так и ползали вдвоём. Помер он раньше тёти Нюры дня на три. ПРОЩАНИЕ Это был августовский день. Настоящий августовский день, неведомо как попавший в самый конец сентября. Осколок лета, заблудившийся среди дождей и листопадов. Нежданный, бестолковый и прекрасный, словно шарик зеленоватого стекла, найденный в отцовском ящике с гвоздями. Посмотришь сквозь него - и всё вокруг становится слегка зеленоватым, словно во сне: страый забор, вишня у калитки, сразу за которой начинаются голые поля, грунтовая дорога, ведущая через них к нашим выселкам, и даже велосипедист на этой дороге, упорно крутящий педали своего доисторического механизма... Завтра мы уезжаем в Москву, а там - школа, почему не готов к уроку, старший брат, почему не занимаешься спортом, бабушка, надо сходить на могилу, - жизнь... И - мечта! Мечта снова вернуться сюда, в маленькую деревеньку Клепиковского района Рязанской губернии. Я снова буду хватать пары за невнимательность, смотреть в окно вместо учебника, вести на специальной потайной бумажке счёт дням, оставшимся до весны и, засыпая, вспоминать... Вспоминать ящериц на раскалённом солнцем суглинке, синеватую дымку далёкого леса и воздушного змея в звеняще-синем осеннем небе. Строго говоря, этой волшебной недели в конце сентября не должно было быть вовсе. Просто отец, собирая рюкзак, заметил, каким взглядом я провожаю каждое его движение. И что-то тихо сказал маме. Последовал долгий разговор на кухне, в финале которого я был приглашён, в качестве, по-видимому, уже не предмета спора, а педагогического аргумента. Отец сказал: "Он ведь молодец, он нагонит!", и вопрос был решён. Мало того, что меня на неделю похитили из школы; туда и обратно мы ехали не автобусом, в котором меня укачивало, а поездом, с пересадкой в Рязани. Это был второй подарок отца. Третий подарок обнаружился на месте. Оказалось, мы привезли ссобой воздушного змея! Моего воздушного змея! Я, конечно, уже запускал змея, но это было в Москве. А в Москве это было не то: змей постоянно цеплялся за ветки и провода, вызывал нездоровый интерес бездомных собак и всяческих невразумительных мальчишек. Да и ветер в Москве был не тот. А вот в деревне... В деревне змей полетит! Здесь, где, кроме нашего садика, до ближайших деревьев надо идти полчаса, здесь - настоящий ветер! И, когда отец дал мне катушку прочнейшей нити с надписью "100 м.", я понял, что просто обязан во время запуска размотать её всю! До конца! Чтобы мой змей взмыл выше всех деревьев и гор, к самому солнцу! И если я не сделаю этого здесь, то... На этом мысль останавливалась. Неделя тянулась невыносимо долго. Каждый день шли дожди, которым было плевать и на меня и на моего змея. От безделья и бессилия я был готов уже заклинать погоду, подобно героям древних греческих мифов, которые я в десятый раз перечитывал, но из залинаний на ум почему-то приходило только нашёптанное когда-то бабушкой: "Дождик-дождик, пуще, дам тебе гущи..." А это было не то. Правда, пару раз небо стряхивало с себя облака, но это было на закате и, к тому же при полном штиле. Словом, я уже хотел было смириться с мыслью, что змей так и уедет домой не увидев настоящего неба, как вдруг за день до отъезда дождь прекратился раньше обычного. Тётка, которая всегда была большим специалистом по всяческим приметам, вышла на крыльцо, посмотрела на солнце, понюхала воздух и изрекла: "Завтра ясно будет." Ночью мне снились странные сны. Странные потому, что обычно они снились мне в Москве. В этих снах наша деревня оказывалась то посреди Древней Греции, то в языческих славянских дубравах, то была горным храмом, то - просто плыла в облаках, подобно свифтовской Лапуте... И была так красива! И вот настало завтра. И совсем не так как мне хотелось. То есть, солнце-то светило и ветер был - то, что надо, только, оказывается, я должен был натаскать воды, нарубить дров и съездить за молоком. Причём всё - именно сейчас, утром! Большей подлости от судьбы я ожидать не мог. Стиснув зубы, я носился с вёдрами по маршруту колодец-дом с такой скоростью, что большая часть воды оказывалась не в бочке, а на тропинке и окрестных с колодцем травах, совершенно не нуждавшихся в поливе. О том, как я рубил дрова, рассказывать и вовсе не стоит, скажу только, что мои руки и ноги остались целы исключительно благодаря везению. Стащив с крыши сарая улетевшее туда в апогее дереворазделочных работ полено, я крикнул своим, что еду за молоком. И через минуту понял, что погорячился: заднее колесо моего славного "Салюта" грустно улыбалось мне ещё летом распоротой шиной. Чинить его у меня просто не было времени - кто знает, сколько будет стоять ветер! Поэтому я осторожно взромоздился на отцовский велосипед. Что было чистой авантюрой с моей стороны. Поясню. Этот монстр имел в своих предках около четырёх или пяти различных машин, так как собирался по частям, вручную, со всех окрестных свалок. Определить происхождение той или иной детали было уже невозможно, - все они были скрипучими и потемневшими от времени. Причём каждая привнесла в это устройство парочку конструкторских или производственных ошибок, и поэтому получившийся мастадонт отличался абсолютно сумасшедшими техническими характеристиками. Обуздывать теперамент сего аппарата умел только мой отец, все же остальные зализывали полученные раны и поражённо наблюдали, как он с гордым видом, скрипя, бренча и позвякивая, проезжает мимо. Если дорога в соседнюю деревню к нашей молочнице ещё могла показаться удовольствием, то путь обратно верхом на моём замысловатом транспорте, да ещё и с трёхлитровой банкой молока на руле, легко мог бы стать цирковым номером. Но уцелели и молоко, и я, и велосипед. Наконец-то! Уже скоро полдень, а ветер не стих! Наоборот, он стал сильнее, порывы почти прекратились. Змей! Я бросился в избу. Вот он, лежит на столе, а рядом с ним - катушка прочнейшей нити, 100 метров. Я смотал десятиметровый хвост-противовес и сунул в карман, где уже лежал складной садовый нож - на всякий случай. Когда я вышел из ворот, ветер едва не вырвал змея из моих рук. Всё его пластиково-полиэтиленовое тело напряглось и задрожало. Скорей! В воздух! Я побежал в поле. Пшеницу уже давно убрали, остались остья и развороченная земля, по которой ещё шастали обделённые хлебом полевые мыши. Одна порскнула в нору прямо передо мной. Мелькнула только коричневатая спинка с тёмной полоской вдоль хребта. На секунду я представил себя мышкой... Но этого было достаточно: я оступился на сырой кочке и хлопнулся на живот. Змей! Домечтался... К счастью, падая, я выпустил его из рук, и теперь он лежал метрах в двух от меня, целый и невредимый. Ветер рванул его край, и расстояние между нами тут же выросло до метров десяти. Поднявшись, я быстро подбежал к змею, одновременно пытаясь вытащить из кармана хвост. С прицепленным хвостом змей стал значительно спокойней, но ветер нарастал. Слегка придавив его крестовину коленом к земле, я принялся привязывать нить к кольцу на крестовине. Вдруг мне показалось, под ногой моей дрожит живое, даже тёплое существо. Существо, которое я против его воли удерживаю здесь, на земле. Место которого - там, среди жгучей, густой, звенящей солнечной глубины! Внезапно я почувствовал себя водорослью, полипом, лежащим на дне океана воздуха, несущего свои воды надо мной. Я увидел себя с высоты - маленькую фигурку в синем комбинезоне посреди коричневого поля - такую смешную. Я отпустил змея. Мне даже не пришлось бежать - почти мгновенно он сам поднялся над землёй метров на пять. Я слегка стравил нить. Змей поднялся чуть выше, но потом снова спустился, отлетев подальше. Взяв катушку в левую руку, я с силой дёрнул нить на себя и отпустил её разматываться, слегка придерживая, чтоб сохранить натяжение. За несколько лет до этого я прочитал в одной книге, что в Тибете на змеях летают люди. С тех пор моей заветной мечтой было подняться в небо на воздушном змее. Мне было всё равно, вымысел это или нет... Змей ушёл уже достаточно высоко, а большая часть нити была сейчас натянута в воздухе между мной и его танцующим силуэтом. Его десятиметровый хвост, умещавшийся на земле в мою ладонь, развевался сейчас на ветру метрах в семидесяти надо мной... А змей танцевал и кланялся ветру, выписывал восьмёрки, снова кланялся и просился выше. Ещё выше! В эту секунду я и услышал странный звук. Он был похож на скрип калитки. Сначала я не придал ему значения: мало ли, кто калитку может открыть. Звук повторился. Я посмотрел в сторону наших выселок. Ближайшая калитка была закрыта. Да и не будет тут её слышно, хоть целый день скрипи... Скрип повторился снова. Я испугался. Вспомнились истории про полудянок и прочую славянскую национальную нечесть. В это время ветер чуть стих и натяжение нити немного ослабло. Я посмотрел вверх. Змей, по-прежнему, танцевал на ветру, спустившись ниже и немного дальше. Я натянул нить, змей послушно стал подниматься вверх... И вот тут я увидел источник того самого скрипа: в густом, какое бывает только осенью, небе, держа курс на юго-запад, летел журавлиный клин. Журавли летели даже не клином, а, скорее, финикийской буквой "гимел", в такой невообразимой высоте, что мой змей показался мне просто смешным. Но вместо этого я заплакал. Я плакал вместе с журавлями, прощавшимися с этой землёй, плакал от своего бессилия, от того, что не могу подняться вместе с ними, оттого, что, скорее всего, никогда не увижу сады, леса, луга, реки, горы и моря. И никогда не смогу увидеть наяву то, что вижу во сне. Никогда не увижу Древнюю Грецию. Никогда не увижу другие планеты, параллельные миры. Не смогу стать тибетским ламой, римским гладиатором... Это сейчас, оглядываясь назад, я могу объяснить это словами. Тогда я мог только плакать. От того, что я не вижу эту землю с высоты журавлиной стаи, и от того, что моя мама не будет жить вечно. От того, что невыносимо быть прикованным к одному месту, трём измерениям и радуге всего в семь цветов. Я посмотрел на змея. Он, казалось, тоже рвался туда, в ту неведомую призрачную даль, куда уходила журавлиная стая. -Лети! - прошептал я и острым садовым ножом перерезал нить. Но змей не полетел. Вместо этого он начал падать. Медленно, как во сне. Как во сне, я неподвижно следил за ним. Но потом перевёл глаза туда, где ещё была видна финикийская буква "гимел"... На следующий день пошёл дождь, и мы уехали в Москву. Мы не стали делать пересадку в Рязани, мы поехали автобусом, и это был первый раз, когда меня не укачивало. Я смотрел на бегущие по стеклу капли, на бегущие за стеклом деревья и время от времени сильно сжимал кулак, в котором был зажат шарик из зеленоватого стекла. ЛЕТО ЛЮБВИ Для большинства людей это было обычное лето. В меру солнечное, в меру дождливое. Люди разъезжались по дачам и заграницам, делали ремонт. Самые невезучие или непрактичные остались на работе и, проклиная жару, каждый день норовили сбежать домой пораньше. Таким оно и было, то лето. Почти для всех. Для начала солнце заглянуло в маленькую щель между плотно задёрнутыми шторами. Увиденное ему не понравилось. Поэтому оно просунуло внутрь два своих тонких луча-пальчика и сделало щель чуть побольше. И тогда солнце поцеловало нас - всех троих - по очереди. Сначала Ирку, отчего она, не открывая глаз, улыбнулась и наморщила носик. Потом меня, раскинувшегося рядом. Я открыл один глаз, показывая солнцу, что я проснулся, но вставать не стал. Вместо этого я стал наблюдать за танцем пылинок в солнечном луче-поцелуе. Маленькие золотистые искорки, они проносились сквозь него, на мгновение вспыхивая. А солнечный луч тем временем добрался и до почивавшего в кресле Скальда. В ответ на поцелуй он попытался спрятаться в дебрях собственного хаера, чихнул и разбудил нас всех окончательно. Завтрак мы соорудили из всего, обнаруженного в холодильнике, просто вывалив сыр, остатки сосисок, салат и яйца на сковородку. А обнаружение двух непочатых бутылок портвейна в тумбочке моего письменного стола сделало наш кулинарный этюд с рабочим названием "яичница-бардак" даже вполне съедобным. -Народ! - Больше всего утренний Скальд напоминал исхудавшего Джона Леннона -Народ! А третья струна у нас найдётся? Третья струна порвалась на скальдовой гитаре вчера вечером, когда мы играли дороге. Это была наша общая идея - Скальда, Тамерлана, Лекса и моя - играть дороге. Хотя место нашел Скальд: стеклянная труба перехода через МКАД. С одной стороны - огни города, с другой - лес, а внизу - пылающая магистраль без конца и начала! Место Силы! И вот мы: Скальд, Ирка и я, отправились вчера туда. Скальд играл на гитаре, я пытался извлекать звуки из флейты, а Ирка - дитя природы - просто была там и пребывала в Единении со всем миром. Естественно, прихватили мы с собой и несколько папирос, уснащённых далеко не табаком. Общей была и идея угощать всех прохожих тем, что есть. Но если лёгкое женское вино типа портвейн системы "Агдам" было более-менее привычно почти всем поздним прохожим, то наши папиросы вызывали самые неожиданные реакции. Например, один сороколетний мужик снял ботинки и принялся клясться, что больше никогда не будет ловить рыбу на червя или живца - только на хлебушек. Живое стало ему жалко! Вобщем, для красивого завершения вечера мы отправились ко мне медитировать, ибо у меня имелись записи Рави Шанкара и настоящий непальский ладан... Видимо, за этим занятием мы и заснули. -Найтись-то она найдётся! А ты что, аскать на Арбе сегодня собрался? -Ну да! - Скальд был полон идей - С Лексом, в две гитары. -А фестиваль? - Ирка сразу стала походить на ангела-обломиста. -Семён Семёныч! - энтузиазм сразу же переместился в область пивного феста. -Так! Надо позвонить, разбудить Тамерлана! Где телефон? Где-то через два часа наша, мягко говоря, пёстрая компания, в которой, как водится, большая часть народа познакомилась по дороге, уже направлялась к Луже, где и намеревался быть пивной фест. -Лекс! Ещё десять минут, и мы без тебя бы уехали! -Слышь, Тамер, а там точно вход халявный? -Скажи-ка, старче Ник, - старче Ник это я - а зачем ты в метро на край платформы сел? -Да я ж говорил: хотел свесить ножки в беспредельность! -Ты ещё не видел, как он по Семёновской с раскрытым зонтиком бродил! -Зыграй чего-нибудь, Скальдушко! И, под звуки алисовского "Всё это рок-н-ролл" в десять глоток, мы вторглись на фест. Пока мы под запилы сей забористой серенады шествовали по главной аллее, за нами начала двигаться постепенно растущая компания. Первой мыслью было: "Будет взбучка!" Но когда из толпы нам принялись подпевать... Короче, мы, не мудря, расположились под развесистым деревом, периодически кто-нибудь из наших цивильных "преследователей" ненадолго отлучался, а возвращался - до отказа нагруженный банками или бутылками. У нас самих денег почти не было. Зато было много песен, смеха и счастья: того, чего так не хватало им. Но всё хорошее однажды заканчивается, закончился и фест. Даже гитара, опять утратив какую-то, наверно не самую нужную, струну, сделала последний круг и устало затихла. Наши "спонсоры" растворились в воздухе, будто их и не было. -Ну, народы, кто куда? -Я - домой! - Ирка была по-прежнему светлой и нежной, но непреклонной: она жила в подмосковье. -Мы - в "Путь к себе", наверное: там... - Что там Лекс и Тамерлан так и не объяснили. -... В итоге этой перетасовки мы со Скальдом оказались на Арбе. Совмещали приятное с полезным: лениво аскали и ждали прихода девушки со странным именем Акела, с которой у Скальда была забита стрелка. Мы сидели на тёплой брусчатке у стены дома, нежились в лучах заката, курили, передавая друг другу гитару, и пели всё, что только приходило на ум. Правда аборигены Арбы решили нас опечалить, для чего выплеснули на нас ведро воды. Не удалось: мы моментально использовали по назначению рекламные пакетики с шампунем, врученные нам у выхода из метро очень настойчивой девушкой и попросили жильцов плеснуть ещё раз: смыть... Девушка со странным именем Акела понеслась по своим неведомым делам. Мы переглянулись: наши свежепомытые хайры уже просыхали. И в этот момент перед нами возникло Нечто. Нечто было неопределённого возраста, потёртой наружности, вооружено было небольшой сумкой и славным хаером. -Мир и любовь, пипл! Я - Ребел. У вас вписаться можно? Я всю ночь трассой шёл из Смоленска. Мы со Скальдом опять преглянулись. -Канеш! Об чём речь! А порт есть? -Нет, но на бутылку-другую найдётся. Впрос был решён. Через два часа мы сидели на газоне возле подъезда, где жил хозяин единственной реальной вписки, упорно не желавший появляться на горизонте. Две бутылки порта были уже куплены и непринуждённо потреблялись под корешки хрена, выкопанные на том же газоне. Опускались тёплые летние сумерки. Небо стало цвета дымчатого стекла с острова Мурано и, кажется, даже тихо звенело, когда мы начинали петь или слушали очередную повесть о прошлой Радуге, в исполнении Ребела. Он - мастер рассказывать повести... О Радуге, трассе и вписках мы слышали впервые в жизни. Не помню, как и почему мы заночевали у меня. Помню, как мы стояли на балконе, пили кружками брагу прямо из ведра и смотрели на звёзды, а потом пошли гулять в ночной лес. Благо, я жил на окраине и до леса было метров сто... А потом было всё: Звенящие серебром рассветы и гулко поющие закаты, небо и сосны, вода и песок, другие города и лесные привалы, костры, звёзды и радуги, песни и полуночные разговоры на кухнях, потом была Любовь... Благословенны коменданты студенческих общаг, закрывавшие глаза на хайрастых, унизанных феньками, пацификами и расточками, полуночных гостей! Благословенны служители закона, устало махавшие рукой на наши нездешние паспорта и отпускавшие нас с миром! Благословенны продавцы ночных магазинов, готовые поделиться со странниками своим добром за спетую песню или просто за красиво придуманную юморную телегу! Благословенны водители дальнобойных фур, автобусов и простых легковушек, подвозившие за "Спасибо", а часто и кормившие нас, странников, детей цветов! Благословенны солнце и ветер, снега и грозы! Благословенна Земля, Дороги, благословен МИР! Так начиналось лето. Для большинства людей это было самое обычное лето. СОЛНЦЕ НОЧИ "Можно просто лежать и смотреть, как горячий песок, тонкой струйкой падающий на твоё тело, внезапно становится холодным. Ледяной песок тоже умеет быть нежным. Потом он, скатываясь, начинает прижиматься к тебе. Сильнее, сильнее, острые края песчинок раздирают твою кожу, словно когти. Оранжевые когти песка. Он перестаёт сыпаться и застывает, превращаясь в тугой колокольный панцырь. Кажется, ударь в тебя - и ты загудишь. Но даже сквозь панцирь ты чувствуешь солнечный жар. Панцырь остаётся ледяным, а твоё тело под ним горит и плавится. И это продолжается бесконечно, пока ты не станешь пустыней. Тогда ты сможешь увидеть солнце. Огромное, чёрное и невыносимо жаркое солнце. И знаки. Надо смотреть на знаки. Они вьются, скользят, текут по твоему телу. На секунду проступают в волнах падающего на тебя песка. В каждом движении воздуха - они. Они даже там, в глубине слоящегося перечного неба. Надо идти за ними, они знают дорогу в бегущую воду. И это выход: в ней не отражается солнце!" - Эй, ну ты идёшь или где?! - Ник, ты идёшь догоняться? - Он там опять чего-то пишет. - Эй, писатель, ты ставиться будешь?! - А то мы ща твою дозу поделим! Я привстал. В голове, и до этого мутной после пятидневного марафона, что-то щёлкнуло и стена шума заволокла всё окружающее пространство. Я посмотрел на руки: ещё четыре новые дороги выстроились от запястья до лктя. Пять дней... Когда я встал на ноги, шум стал немного тише, но не пропал, только сделался отчётливей. Я словно бы слышал все звуки своего тела одновременно. Держась за стенку, я, пошатываясь, побрёл на кухню. На кухне царили Мэдди и Клэш. Мэдди, вооружившись цыганской иглой, продезинфицированной в портвейне, делала себе новую дыру для серёжки. Клэш колдовал над реактором - неимоверно заляпанной кастрюлькой, в недалёком прошлом служившей для готовки детской каши. И оба явно были уже догнатые. Чем и когда - вопрос, ибо вряд ли они встали намного раньше меня. Пол кухни был покрыт живописным ковром бутылок, банок, шприцов, флаконов из-под солутана и прочих отвалов продукта. А посередине, завершая пейзаж, в горшке торчало неболшое деревцо семейства каннабис. - Вот и Ник! - Мэдди вытерла иголку о край блузки. - Ты как? - Паршиво... - я покачнулся и сел возле горшка с деревом. Всё вокруг опять заволокло шумом. - Ничего! - Мэдди кивнула в сторону плиты - Клэш уже реакцию загасил! Ща догонимся! Слишком уж радостной выглядела Мэдди по сравнению со мной. Чего-то тут не так. Я понюхал листок дерева и мне немного полегчало. Ага. А до марафона оно, по-моему, покрупнее было... - Мэдди! Сдаётся мне, вы тут дарами природы раскумаривались? А? - Мэдди посмотрела на меня невинными глазками нашкодившей первоклашки. ПервоКлэшки. - А что?! - Плюс по два циклодола и витаминки. Но больше нет. - Отрезал из недр реактора Клэш. - Как нет?! - Воззрилась на него Мэдди - Мы же... - Ник, ты не обижайся: Мэдди опять рожать, ей надо, понимаешь... Без обид! А тебе трёх кубиков на день-два за глаза хватит! Потерпи! В комнате раздалось бурчание и детский плач. Мэдди моментально подхватилась и исчезла, а через мгновение из комнаты уже был слышен её голос, напевающий что-то успокаивающее. Клэш ушёл в поиски чистого шприца. - Эй! Ты Алиску вчера кормила? - Клэш нашёл шприц и теперь делал из ваты петуха на иглу. В комнате стало тихо. - Конечно. - Мэдди вновь возникла на кухне - Я ей молока подогрела! Молока. Я уже привык к тому, как эти двое ухитряются совмещать психостимуляторы с уходом за дочкой. Когда Мэдди собралась рожать Алиску, она попросила поставить ей кубик с витаминкой и начала звонить в скорую. А потом у неё братик появится. И всё будет так же: во время марафона Мэдди будет попускаться и подогревать им молока... Молока? - Ребята! А ведь в холодильнике НЕ БЫЛО МОЛОКА! - Ты чего, Ник?! Как это не было? Я же вчера нашла в кастрюльке... - Это ж... - Чёрт!!! - поражённый догадкой, Клэш выронил шприц - Это ж наша манага была!!! А ты Алиску накормила!!! - Он заржал и сел на пол. Мэдди молча уставилась на него, потом на меня. - Не парься! - Клэш поправил петуха на заново обретённом шприце и тускло глянул на Мэдди - Пусть к психоделике привыкает! На стене висело огромное разноцветное ацтекское солнце: очень красивое, но посреди концентрических узоров скалила зубы страшная морда пумы. Я вздрогнул. Оно всегда меня слегка нервировало. Кто его знает почему... Порой оно мне что-то напоминало, но что - я не мог вспомнить. А вернее - не до того было. - Народ, а Сашка где? - В комнате. Не трогай. Не встаёт - значит, не ломает его. - Клэш снял со шприца больше не нужную выборку с петухом и надел короткую, тонкую "инсулинку". - Первым вмазывается варщик. - Намотав на бицепс резиновую перетягу, Клэш на удивление быстро нашёл среди своих жутких дорог приличную вену. Во всяком случае, контроль она дала приличный. - До новых встреч! - Он распустил перетягу и нажал поршень. - Так! - Мэдди судорожно рылась в грудах мусора на полу - Были же! Точно помню, были! - Клэш лежал в углу под столом и на внешние раздражители не реагировал: Его Величество Приход. - Чего было-то? - Я снял ремень и уже натягивал его на руку. - Баяны чистые были! - Мэдди швырнула в мою сторону пустой банкой с надписью "Казанова" - Где?! - Нету. Уже дня два, как нету! Сашка на них наступил. Мы каждый со своим двигались, не помнишь? - Не помню! - Мэдди была на грани одного из своих занменитых приступов, за которые заработала своё погоняло - Ничего я не помню!!! Бля!!! Мне приходнуться надо!!! Какого хрена!!! - Ага! Шумим! - В дверях стоял помятый, но не сломленный ломкой Сашка, штатный художник и монстр по части поедания разного рода колёс и грибов. - И чего шуметь? Поставься и лежи себе в нирване смирненько! - Мэдди баян свой потеряла. - Объяснил я. - Ну так клэшовым поставься! - Сашка начал нервничать, ибо был опоздамши, а, стало быть, и ставиться должен был последним. - Не могу!!! - Мэдди мерно стучала по стене пустой бутылкой - Клэш инфицированный!!! - Мы с Сашкой остолбенели. - И давно? - Сашка первым вышел из ступора. - Года полтора уже! - Мэдди, кажется, начала успокаиваться. - Как же это он ухитрился? - Да хрен знает... Скорее всего... Были тогда двое, вписались по дороге в Питер. Ну, сварили... Я тогда переклинилась и гулять ушла... А они тут с одного движка ширнулись. - А дитё как же? - А кто тебе сказал, что оно его? Я с ним без резинки ни-ни. Даже под винтом! - Мы с Сашкой переглянулись. - Ясно. - Сашка вытянул из заднего кармана свой шприц - На! - Ой! Пасибы! - Мэдди сразу же засуетилась: начала наматывать петуха, выбирать, искать перетягу... Приходующаяся Мэдди была спокойной и деятельной. Особого прихода и не было - так, три точки для запаха, ломы снять: залетевшая же всё таки. Поэтому она принялась наводить на кухне порядок и наводила бы его ещё долго, если бы приходнувшийся Клэш не затащил её к себе под стол. - Поставишь меня? - я посмотрел на мрачного Сашку, созерцавшего процесс супружеского винтового соития. - Давай. - немедленно согласился он - Чем быстрее ты, тем быстрее я! Ремень - свою фирменную перетягу - я затянул зубами. Несколько раз легонько хлопнул по предплечью: местами веняки были ещё живые. Сам себя ставить я зарёкся с тех пор, как по ошибке сжёг одну кистевую вену: раствор мне показался слабоват... Ну я чистым и поставился. Полторы точки. Ходил потом недели две с боксёрской перчаткой. Обычно Сашка ставил хмуро и быстро - для него в этом деле не было магии. Но в этот раз он делал всё с каким-то особым смаком: долго выбирал, неторопливо делал раствор, как-то по-отечески спросил, сколько мне надо, будто сам не знал, сколько. Без спешки искал вену и, в итоге, выбрал свежую: вена там была едва заметна, но зато не придётся в тухляке лишний раз ковыряться. У него самого вены были тухлые уже давно. Он ставился в пах. Сначала, получив контроль, он лишь слегка надавил на поршень - проверить - и только потом потихоньку ввёл раствор. И это случилось! Это было просто потрясающе! Приход наступил не вдруг, а будто медленно всплыл из глубин иного, прекраснейшего из миров, и, разрастаясь, постепенно накрыл меня полностью. И тяга, прорвавшаяся сквозь него, была сладкой, как, как... Нет такого слова! Ацтекское солце кружилось надо мной, и в середине его было человеческое лицо, прекраснейшее из лиц. Мэдди и Клэш под столом стали танцующими в огне разноцветными птицами. Сашка - драконом, крадущимся среди высоких скользких деревьев, и цифрой 8 одновременно. Мы оказались в лесу. Шум, закрывавший всё, пропал. Вместо него возник тёплый хор, пахнущий цветами, а... Как мы оказались в комнате, я не помню. Могу только сказать, что мы туда не ушли. Переместились. Алиска, видимо, спала, а мы сидели на подоконнике. Тяга была такой небывалой силы, что уши закладывало. За окном, где, по идее, должен был быть город, шло кино: что-то такое, из расплывающихся линий и светлых лучей. Иногда некоторые из них ненадолго тускнели, а потом вспыхивали с удвоенной силой. Из нас тоже били лучи, они сплетались и переплетались с другими: всё человечество замерло на подоконниках и сплетался лучами в единое целое, которому нет названия. Один из лучей упёрся прямо в мою грудь... И прошёл насквозь. Я стал сосудом, наполненным пульсирующим светом. Все лучи уходили в меня, растворялись во мне и, опять собравшись, выходили наружу где-то там, с другой стороны. Не было Сашки рядом. Да и меня, я думаю, не было. Не было комнаты, дома, города, страны... - были только эти пульсирующие лучи. Единственное, ради чего стоило жить. Всемогущество. Я мог пожелать всё, что мне заблагорассудится, и оно непременно бы случилось в ту же секунду! Я мог стать воздушным змеем или горящей спичкой, бегущим оленем или ангелом! Мог бы перемещать вещи взглядом или улететь к звёздам. То, о чём я мечтал с самого детства, чего мне всегда не хватало! Об этом я плакал весенними ночами. Но не хотелось ничего желать, хотелось просто чувствовать, как она течёт сквозь тебя. Сладкая бесконечность, свернувшаяся клубком в десяток секунд. Или десяток лет. Внезапно что-то изменилось. Лучи начали постепенно бледнеть и становиться тоньше. Я уже не был сосудом, наполненным светом, я опять стал человеком, мясной избушкой. За окном уже начали возникать очертания города; меня, похоже, начало отпускать. Лучи становились тоньше, а город - ярче. Я посмотрел вниз. Далеко внизу был ярко-чёрный асфальт, утыканный глазами луж, чёрно-бездонными, с ярко-золотым краем. Светило солнце, но видно его почему-то не было. Я понял - город пуст. Кроме меня, здесь нет никого! Не отпускает! Это - не отпускает! Это тебя уже НИКОГДА не отпустит! - билась в голове чужая, жуткая фраза. И тут совсем уже было исчезнувшие лучи стали ярче, хотя и остались такими же тонкими, как нити. На них начали появляться заострённые бугорки. Словно бутоны, только чёрного цвета, бугорки росли и заострялись, окрашивая нити в чёрный цвет. А потом бутоны распустились пучками стальных шипов. В одно мгновение все нити, по-прежнему проходившие сквозь меня, начали бешено извиваться. Потом, словно обрываясь в небе, они начали втягиваться в меня, разрывая шипами внутренности. От боли я заорал. Похожие на мотки колючей проволоки, клубки с огромной скоростью вращались внутри меня, продолжая при этом сворачиваться. Им уже не хватало места. Я упал на пол. И увидел солнце. Это было то самое ацтекское солнце, из центра которого на меня скалилась голова пумы! Солнце тоже вращалось, скоро уже нельзя было различить замысловатые индейские орнаменты, они слились в яркие, несущиеся по кругу линии. Неподвижной оставалась только пума. Она улыбалась. Я снова закричал от боли. Солнце приближалось. Пума раскрыла пасть и заревела в ответ. Солнце оказалось совсем близко, я уже чувствовал его жар на своём лице. Пума опять заревела. Оселотонатиу, Солнце Ночи! Мне показалось, от жара у меня начали гореть брови и волосы. Солнце коснулось моей щеки. Колючие нити внутри меня, продолжая вращаться, растеклись по телу, раздирая его на части. И это тоже была вечность, запаянная, как в ампуле, в одном мгновении. Я пришёл в себя окончательно, когда Клэш второй раз врезал мне по лицу. Поглядев на него, я вспомнил слова Мэдди и непроизвольно попытался отодвинуться. Болело всё. - Ну, слава Джа, живой! - Это... - В пересохшей глотке слова застревали - Да... - Мэд! Ник отошёл, вроде! - К... к-крутой у тебя в этот раз раствор вышел! - Так, Ник, прими-ка вот это - на ладони у Клэша лежали две таблетки - и лежи - отходи. И снова замелькали перед глазами солнца, лучи и колючие нити. Но теперь я был только зрителем. Было почти не страшно. Когда я через несколько часов вышел на кухню, там всё было как обычно: ободранные стены, грязь, тараканы, Мэдди возле дерева семейства каннабис, окончательно ощипанного, с Алиской на покрытых шрамами и дорогами руках, и Клэш у плиты, изображающий, в виде исключения, заботливого папашу, помешивающий детскую снедь в кастрюле. Но я чувствовал себя так, словно видел всё это впервые. И это было страшно. Я не стал спрашивать, где Сашка и что с ним, - всё и так было ясно. Кое-как пробравшись через завалы, я отыскал свои кеды и обулся. Ходить было тяжело и больно, но терпимо. Клэш и Мэдди старались на меня не смотреть, когда я искал в прихожей свою куртку и рюкзак. Ушёл я так и не попрощавшись. Сашку я увидел через две недели. В наркологической клинике, для профилактики рецидива, меня отвели на экскурсию в отделение безнадёжных. Там лежат те, кто никогда не выйдет из клиники. Женщины с волосами, похожими на мокрую паклю, и бесформенными подушкообразными лицами. Молодые парни с пустыми, выпитыми героином глазами, способные найти у себя вену и сделать инъекцию за десять секунд, но не помнящие, сколько будет два умножить на два. Он лежал в палате для вновь поступивших, прямо напротив медпоста. Мне сказали, что он хотел принять золотой укол, но попал в число тех, кому это не удаётся. И практически сошёл с ума - перветин и джеф сожгли часть его мозга. Разрешили даже зайти к нему, хотя там это и не положено. Сашка лежал на кровати и смотрел в потолок. Из-под коротких рукавов пижамы были видны тощие руки, испещрённые тёмными точками дорог. Я наклонился и посмотрел ему прямо в глаза. Конечно, он не узнал меня, думаю, он даже меня не заметил: в его глазах отражалось бешено вертящееся солнце. Оселотонатиу, Солнце ночи. ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА Мы встретились в небольшом кафе на окраине Города. Случайно. У меня была назначена встреча, но не с ним, у него - и того не было. Он сидел у стойки за кружкой пива и, не отрываясь, смотрел в стену. Там было зеркало. Узнал он меня не сразу, я его - моментально. В отличие от меня, он совсем не переменился - длинные волосы, перехваченные ремешком, потёртые джинсы-клёш, значок с пацификом на рукаве... - Мир, брат! - Он вздрогнул и обернулся. - Извиняюсь... Ник? Ты? - Я, я! - А я-то думал, чего тебя 1-го на Гоголях не видно было! Оцивилился! - Как видишь! Как жизнь-то? - Да всё ништяк! Слушай, такое дело... У тебя стошку можно до завтра... - А то! Получай! - Получив стольник, он немедленно оживился и заказал ещё пива. - Я завтра на Арбе аскаю, с Кайфом и Хэлкой, отдам! - Да ладно, забей! Как живёшь-то, поведывай! - Да нормально всё! С Иркой расписались... - Ну! А чего ж ты на свадьбу не позвал?! - Да как-то... Мы думали... - Ясно! Я, хоть и обхайрался, особенно не оцивиливался! Трудишься где-нибудь? - Да нет пока... Есть тут, правда, одна тема, но это - как повезёт. По корректорской линии... Слушай, может по беленькой, а? - Да я не пью. - Что, совсем?! - Совсем. С тех пор, как из наркологички вышел - ни капли! - С ума сойти! Ник - не пьёт! Народу рассказать - все упадут! Слушай, а по этому делу - Он сделал характерный жест, движение "поршня" - как? - Да так же, как и по этому. - Я щёлкнул по горлу. - Да-а-а... - Протянул он - Ник не пьёт, не колется, не курит... - Как это - не курит? Курю! - Ну хоть что-то человеческое в тебе осталось! - Но только табак. - А-а-а... - Беседа явно не клеилась - Песни-то ещё пишешь? - Это да! Я ж тогда, как в больницу лёг, на следующий же день - за тетрадь! Как попёрло, представляешь? Рассказов кучу написал, песен, пару пьес даже! В последний месяц тогда, перед больницей - как отрезало! Ни строчки не склеилось. А с тех... - Ещё бы клеилось! Ты ж торчал, как лошадь. Помнишь: "Торчу на всём, что позволяет на себе торчать!" Джим Моррисон фигов! - Ага. До сих пор, вспомню - вздрогну. Только ты про торч не сильно ори, а то уже бармен оборачивается. - Да ладно! Мы ж ничего не нарушаем? Ну и всё! - А ты-то как, продолжаешь? - Чего? - Он уже порядком захмелел - А, в смысле это... Да как тебе сказать... От случая к случаю... Но на системе не сижу. - А Ирка как же? Она же всю эту дурь не выносит? - Ну что ж делать... Терпит... Ты же знаешь, она всё простить может! - Не всё, как оказалось! Иначе, я был бы сейчас женат! - Кстати, а как... Но тут наше неожиданное свидание прервалось. К сожалению, к счастью - не знаю... Просто состоялась назначенная встреча, а во время неё было бы глупо раговаривать с самим собой. 24.02.2006., Москва, Соколиная гора Ваше мнение:
Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
||||||||||||||||||||||||||||
Ник Солнечный - ЗЕРКАЛО
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |