|
    Прочтений: 0 Посещений: 2094 Дата публикации: 16.12.2008 собственная интерпретация знаменитого Уладского цикла ирландских мифов. главный герой - Кухулин, сын бога Луга, герой, которому не было равных... Пёс из Махи. повесть из цикла "Кельтика" Предисловие. ...песнь о мыслях Вселенной, поющаяся старейшим воином в роду на Ман Саури в час захода Солнца ... Если у вас созрела мысль жениться на красивой девушке из знатного фина-семьи, а сами вы бедны, и нет за душой ни кумала, чтобы купить полкоровы, дабы питаться третью часть лунного оборота, ступайте на остров Фалга-Мон и найдите там Мидира, сына Дагды: спросите его, что делать. Ибо Мидир знает в этом толк. Тогда встанет мудрый бог Мидир, посмотрит на вас печально-карими глазами и, глубоко вздохнув, предложит учиться друидической науке: семь лет в ранге файта, ещё семь лет в ранге барда и ещё семь лет в ранге друида - только тогда вы научитесь творить чары для отвода глаз обычным людям, и другие не менее могущественные вещи постигните. Но тогда, по окончании обучения вряд ли вы уже посмотрите на эту красивую девушку из знатной семьи, к которой хотели свататься: настоящие друиды, искушённые в тайных знаниях, смотрят на мир и на людей совсем по другому, нежели люди сами смотрят друг на друга. Идите... Если ещё вам повезёт, и Мидир захочет, чтобы вы его нашли. Нет больше такого желания? Очень правильно. Ибо знания радости не приносят, а человек, стремящийся жить в своё удовольствие, за ними гнаться не должен. Каждый принимает свой закон и живёт по нему, по нему и умирает, по нему и возрождается вновь. Если вас вдруг потянет в дальние странствия, и вы решитесь оставить земли родного септа-рода, тогда найдите, если сумеете, рига Брана МакФебала, известного мореплавателя и попроситесь на борт его корабля простым гребцом. Отважный Бран не сможет предложить вам ничего кроме места на скамье у самого борта, весла в руках да куска толстой кожи длиной и шириной в размах рук, хоть как-то защищающей от происков коварно-неистового Лира МакДану, Морского Владыки. Ибо сам мореход довольствуется не большим и не стремится к удобствам на борту курраха в открытом море: он идёт на известный ему единственному зов - зов того, что не видели другие люди: других морей, других земель, других небес... Достойным же приёмом для вас в родной земле будет полное забвение вашего имени земляками; и если попытаетесь вступить на песок отцов ваших, тотчас превратитесь в прах трупный, ибо тот, кто вышел с Браном в открытое море уже стал призраком. Думайте, решать всё равно вам. Но знайте: неведомое постигается ценой самого дорогого в жизни. Это правило стоит выше любого закона. Если у вас не осталось памяти о далёких, словно недоступный взору смертного берег земли Хай Брезал, годах беспечного детства, когда любое желание могло претвориться в реальность, но никто этого ни разу не замечал; Если у вас не осталось памяти... Идите от престольного града Темры на северо-восток, к воинственным уладам, достигните города Близнецов великой Махи, где сидит славный риг Конхобар МакНесс, найдите там могучего друида Катбада и спросите его, что делать. Тогда встанет могучий друид-воин Катбад и споёт вам теимн лаэгда, озарение песни, дабы узнали вы год и день собственной кончины. Ибо негоже человеку непомнящему годов беспечного детства более жить на этом свете. Ну, как, решитесь? И не надо. Ибо не споёт вам Катбад теимн лаэгда. Никогда не споёт. Потому что эту песнь поют лишь мудрые филиды-сказители: самим себе поют. Ибо знает Катбад год и день собственной кончины и не желает такого знания никому из смертных. ...ритуальная песнь друида, обращённая к одному или нескольким Ди во время жертвоприношений... Жертвенный костёр отливал слепившим глаза благоговением. От костра шёл пряный аромат стеблёй ромашки. Жаркие языки пламени то с притворной смелостью, подобно бродячим собакам, бросались на невозмутимую фигуру в белом одеянии, которая, казалось их и не замечала, то, поджав хвосты, скулили и жались назад, словно боясь удара ногой под рёбра. То смирели и навязчиво ластились к ногам, то угрожающе подымались на дыбы, предоставляя глазам всю свою мощь. Не пламя - Дикая Охота! Фигуре в белом одеянии такая картина была не впервой, он без движения продолжал стоять лицом на восток посреди древнего кромлеха. Ночь... Странное сочетание символов в обряде: когда лицом на восток - значит, творишь на Свет, на созидание; но кто даже в нынешнее время раздоров и междоусобиц, когда даже верховный риг не в состоянии достойно примирить уладов и коннахтов, будет ни с того ни с сего творить на Свет ночью? Да ёще призывая сам Длиннорукий Свет! Спросить об этом фигуру в белом одеянии? Высшим друидам - одежды цвета зимнего поля носят лишь Высшие - до замечаний со стороны... да к тому же, кто отважится!? Высшие друиды для того и прошли все ступени становления и изучили все постулаты и законы древней науки, чтобы умело сопоставлять необходимые для достижения нужной им цели. Ведь и Торах, остров-крепость Одноглазого Балора перешагнуть никто из Ди - уже молчим о смертных - не мог. А обойти на лодке - каждый дурак. Если, конечно, дорогу знал. Да и попадёт любому после такого вопроса: и от друида, и от Длиннорукого Света. Гораздо сильней и ощутимей, чем, скажем, от пьяных фоморов, да не к ночи будут упомянуты. ...Жарко горит костёр, весело. Для Длиннорукого Света он всегда горит весело что днём, что ночью. Правда, Свет не очень любит ночные жертвы, но для дела... К тому же некоторые высшие друиды могли позволить себе на некоторое время превращать ночь в день и наоборот, но лишь в течение всего Месяца Оленя, Времени Исков, то есть за пятнадцать дней до Лугнасада, Светлой Свадьбы, и пятнадцать дней после. Если в этом всём, конечно, есть необходимость. В этот раз необходимость действительно была: это понимал и друид, и Ди, которому тот приносил жертву и возносил молитву. Первый в преддверии разговора получал знак от второго: лёгкое свечение, переплетённое блестящими ломанными линями, возносилось прямым колоссом вверх от костра в небо, слегка задевая гранью своей фигуру в белом одеянии, принявшуюся мерно раскачиваться из стороны в сторону. Фигура воздела руки горе, отступила на шаг от костра, опустила руки, уселась на землю, скрестив под собой ноги и склонилась в глубоко почтительном поклоне. - Ты уже третий раз подряд приходишь ко мне с этой просьбой. Не надоело? Одного не могу понять, зачем вам это всё нужно? Хорошо, допустим, могучий фений вам действительно необходим, кровь из носу - коннахты в один прекрасный день всех вас могут перебить, всякое может случиться. Но почему именно полу-Ди и именно от меня? Ах, да, вы же до сих пор продолжаете считать, что я такой великий, что один привёл Туатха Де Дананн к победе над фоморами? Ладно, всем свойственно заблуждаться, тем более людям - им будто бы сама Великая велела... Я знаю, ты человек умный, Кадбад, дело своё знаешь. Поэтому и держишь меня подолгу, поэтому и кормишь помногу. Знаешь, борода, что твои заслуги не позволят Ди отказать тебе. Отказ - это обида, а обида эта волну за волной бурю поднимет, не ровен час и до Великой слух дойдёт. И это ты тоже знаешь, поэтому и дожидаешься нужного тебе ответа. А не прогадаешь, а, Кадбад? Не пустишь ли своей выходкой всех уладов фомору под хвост? Мне же долго мучиться не надо: раз-два - и готовое дитя, а вот вам всем потом расхлёбывать, коли чего не досмотрите. Или думаешь, что всё обойдётся? Я тоже когда-то так думал... Ладно, будет вам сын. Мой сын. Всё, доволен? Тогда чего сидишь?! Заболтался я с тобой. ...Фигура в белом одеянии неспеша поднялась с земли, снова учтиво поклонилась на огонь, сотворила несколько движений руками, и костёр начал стремительно угасать. Фигура ещё раз поклонилась - не костру, месту - и вышла из каменного круга. Глава I. Мысли вслух. ...устная заповедь друидам-наставникам знатных отпрысков... Фомор бы побрал эту овсяную кашу! Мама кормит меня ею каждое утро, скоро сниться будет. Не мама - каша. - Ну, давай, сынок: за маму, за папу... вот молодец!...за дядю Конхобара, за дедушку Катбада, за дядю Фергуса, папиного брата, за тётю Леборхам... - Она мне не родная тётя! - пробивалось наружу через овсяную массу, больше всего её было полно за щеками, потому что я сто раз думал, прежде чем проглотить очередную ложку в себя, а разговорами я пытался хоть на пару мгновений отсрочить следующую ложку. - Тётя Леборхам мне не нравится: она меня стихи заставляет учить... Тётя Леборхам строго зыркнула на меня, встала из-за стола, подошла и треснула подзатыльник. Вся овсянка, которая была за щеками перекочевала вниз. В желудок, значит - Учись уважать своих наставников, Сетанта, - она никогда не злилась, просто говорила очень строго. А потом она сказала маме: - А ты знаешь, как он назвал меня вчера пир мальчишках? - Что ещё ляпнул этот него..? Сетанта, не болтай ногами! - "Училка". Он назвал меня "училкой"! И эти сорванцы, такие же, как он, втихаря надо мной посмеивались,- у тёти Леборхам работа была такая - постоянно ябедничать на меня маме и учить меня всякой ерунде. Ну, чем не "училка"?! - Вот как?! - мама в отличие от тёти Леборхам всегда расстраивалась, если я что-то делал не так. - Ах ты, негодник! Жуй, не чавкай, я потом с тобой поговорю. Это всё твоё воспитание, Суалтам! - теперь папу начнёт пилить (нет, не со зла, конечно, тоже... работа такая). - Вечно ты его на улицу отправляешь, вечно тебе не до него. Нет, чтобы взять сына на смотр или на охоту, например. Сетанта, заметь, растёт не по годам. Четыре зимы, а уже пешком под стол не ходит. Гости заезжие все семь зим ему дают... Папа, как всегда выскреб всю тарелку, да ещё и добавки попросил. Я бы тоже попросил, если бы баранину с репой дали, а так овсянка... - Не доставай с утра пораньше, - сказал он маме. - Папа всегда находил, что ответить и очень редко повышал голос. А говорил ещё спокойней, чем тётя Леборхам - Мальчику, тем более при таком быстром развитии, нужно самоутверждаться среди сверстников. А излишнее женское влияние - это я не про вас, Леборхам, - ему не нужно. Погляди: он ещё ложку самостоятельно держать не научился - вечно ты сама его кормишь. - Зато он прекрасно держит в руках булыжники размеров с твою голову, - это опять мама.- Мне вчера половина Айрдига жаловалась, что наш сын других детей чуть не покалечил. - Они меня фомором обзывали, - для того, чтобы сказать, мне снова пришлось проглотить очередную порцию овсянки. - Они говорят, что я большой и страшный. - А на тётю Леборхам обзываться, значит, можно? - строго спросил папа. - Тётя Леборхам большая, ей не страшно. Пусть бы тоже меня обозвала в ответ. - Вот и ты их обзови и не кидайся. На дураков обращать внимания не стоит. Но я не могу понять, как это можно не обращать внимания, когда тебя обзывают, да ещё так обидно?! Но папе перечить не стал. - Сетанта, сегодня же ты пойдёшь к этим детям и их родителям и извинишься, - сказала мама. - Не пойду, - с мамой я не стеснялся спорить. - Это что ещё за разговоры с матерью?! Пойдёшь и никаких "нет"! - А я сказал, не пойду! - слёзы от обиды подкатили к самому горлу, мешая проглатыванию остававшейся за щеками овсянки. - Ах, так!.. Тогда будешь стоять в углу до самого вечера. Надо было действовать, и как можно скорее. Я мигом нырнул под стол, и мама не успела "Ох!" сказать, как я был уже на пороге. Прожевал на ходу овсянку. - Не пойду! - и побежал вниз по склону. Пронёсся по городу и выбежал за ворота. - Сетанта-фомор! Сетанта-фомор! - кричал вслед кто-то из соседских. Да ну их всех! Я и не заметил, как очутился в лесу. Сел на траву, на склоне холма, поджал колени к подбородку. Мне было обидно: почему мама хотела, чтобы я извинился за то, что меня обзывали - это же несправедливо! Несправедливо делать то, чего делать не должен. Дураки они все! И эта мелюзга соседская - хоть и одногодки, а всё равно мелюзга - и мама с папой, и тётка Леборхам. Замучила вконец своими стихами! Иногда удаётся убежать от неё и тишком прокрасться к воинам, сидевшим на стене дуна, послушать их разговоры и песни. Хорошие у них песни. Мне особенно нравятся вот эти: На Самайн фоморов прёт - Здравствуй, счастье, Новый год!; Не вешать нос, ведь мы улады, Дурна ли жизнь иль хороша... Или вот ещё: А мы по локти закатаем, закатаем рукава, И всех коннахтов раскатаем, раскатаем на дрова... А эту песню я пока ещё не понимаю, но поют её как-то по-особенному: Не стоит прогибаться под изменчивый гейс, Пусть лучше он прогнётся под нас... Есть ещё одна песня про сурового морского Ди: Куда бы не уплыл курах, От Лира не уплыть ему... А эта у меня самая любимая: Пора-пора-порадуемся мёртвому врагу..! А все эти занудные стихи... Скукота! Мне на её, тёти Леборхам, уроках всегда спать хочется. А сейчас, без неё, не хочется. Здесь, в лесу, хорошо. Правда, некоторые уроки тоже здесь проходят, но это бывает редко, потому что тётя Леборхам говорит, что я в лесу отвлекаюсь. И ничего я не отвлекаюсь, просто хочется на всё смотреть. И почему люди строят эти дуны, живут друг у друга под носом, когда можно жить прямо в лесу. Мне, например, деревья нравятся больше этих противных мальчишек и девчонок. А он все дураки! - Дураки! - это я вслух сказал. - Все дураки? - я повернулся и увидел тётю Леборхам, которая шла ко мне. - А почему я тебя не слышал? - снова убегать мне было лень. - Потому что я не топаю, как телёнок вроде тебя, а хожу тихо. А от твоих ног, маленький Сетанта, по всему Айрдигу пыль столбом, наверное, до сих пор стоит. "Телёнок" - это не так уж и обидно во всяком случае, не так, как "фомор", и тётя Леборхам произнесла это так, что и обижаться не хотелось. - А сколько я здесь сижу? - Долго. Давай посидим вместе, - неожиданно сказало она, а я аж крякнул от такого предложения. - Ну,.. давай. Если тебе со мной интересно. Только пусть сегодня без стихов. - Не стихов, а сказаний. - Хорошо, без сказаний. Договорились? - Нет. Во всяком случае, одно из них я тебе сейчас расскажу. - Ну вот, опять!.. - Не спеши возмущаться: я буду говорить своими словами, и ты всё быстро поймёшь. Тётя Леборхам села рядом со мной. - Итак, слушай. Весёлый Ди Дагда любил - а может быть, и сейчас любит - овсяную кашу. Со свининой. При словах "овсяная каша" я весь скривился. - Ты же сказала, что мне понравится! - Не перебивай. Слушай дальше: и вот однажды фоморы, прознав об этом, решили зло подшутить над Дагдой. Когда весёлый Ди гостил у них, фоморы вырыли огромную, глубокую яму, налили уда овсянки с во-от такими ломтями свинины. И сказали Дагде, что пока он не съест, они его домой не отпустят. Дагда мог одним взмахом своей могучей палицы уложить всех фоморов до единого, однако решил шуткой ответить на шутку. Усмехнулся весёлый Дагда в бороду и давай овсянку черпать ложку за ложкой. И не успели фоморы глазом моргнуть, как съел Дагда всю кашу, что была в яме, до последней капли. Ложку облизал, пальцы вытер да и пошёл к себе домой, хохоча на всю округу, и тяжёлая палица его оставляла за ним глубокую борозду в земле. Ну, вот и всё. - Тётя Леборхам, а Дагда такой сильный, потому что овсянку любит? - Конечно! Я очень рада, что ты всё правильно понял. Но сразу же закралось подозрение: - А не обманываешь? - Слово "училки"!! - засмеялась она. - Тогда и мне нужно её кушать, овсянку-то. Я ведь тоже хочу стать сильным, таким, как, Дагда. По-другому же нельзя? - Нельзя, - серьёзно сказала наставница. - Ладно, буду есть я вашу овсянку. Только по-настоящему, со свининой. - Будет тебе и со свининой. - Спасибо, тётя Леборхам, - и я крепко прижался к своей наставнице. - Ты, оказывается, очень хорошая, ты хочешь, чтобы я стал сильным. Я больше никогда не буду называть тебя "училкой". Обещаю! - Договорились, маленький негодник, - тётя Леборхам тоже меня обняла. - Я тебе, хоть и не родная тётка, но, уж поверь, многие и за родными так не ходят, как я за тобой. Ну что ж, за то, что ты меня так любишь, я, так уж и быть, поговорю с папой, чтобы он на следующее семиночье взял тебя на смотр. - Правда, поговоришь? - А я тебя когда-нибудь обманывала? - Да я... да ты, тётя, просто..., - и я чмокнул наставницу в морщинистую щёку и припустил по лесу, пугая лесных обитателей диким, почти щенячьим визгом. Позади довольно смеялась тётя Леборхам. ...печальная скела о сватовстве, которое может закончиться всем, и ничем, а может и вообще не закончиться Дейрдре МакНесс из дома уладских ригов. Колесницы приблизились к опушке священной рощи, и возница Конхобара натянул поводья, понуждая гнедую пару взрыть остановиться. Не успевшие ещё устать, молодые игривые скакуны разочарованно зафыркали, захлопали ушами. За колесницей рига натянули поводья другие возницы, кто полушутя, а кто нарочито требовательно окрикивая своих четвероногих. Дейрдре, сестра рига уладов Конхобара, сокрушённо покачала головой. Останавливать колесничных коней искусство местами гораздо сложнее, нежели управлять им в пути. Это было известно ей не понаслышке. Три год, целых три года она сама была возницей своего брата, и кони рига под её руками дико срывались с места в неистовом ржании, неслись без устали десятки копейных бросков, молотя копытами склонны холма Эмайн-Махи. А затем кони, словно продолжение резкого движения вожжами, становились, как вкопанные в ожидании нового забега, а счастливая Дейрдре оборачивалась назад, с ехидцей взирая на лихорадочно переводящего дух Конхобара, который дрожащими руками поспешно оправлял волосы и вытирал рукавом осевшую на лице пыль. На досках колесницы стояла чаша, до краёв заполненная водой, и ни одной капли из неё не было пролито. В этом каждый раз убеждались все: и брат, и кашлявшие от попадавшей в нос пыли возницы и воины, приходившие к финальной черте гораздо позе риговой колесницы, и многочисленные зрители, наблюдавшие за соревнованием со стен Эмайн-Махи. - Ну, девка, ну девка! - умилёно, с искоркой белой зависти ворчали старые возницы, ни один раз получавшие почётное звание "хозяин равнин". - Сущий ветер, а не девка! - Угробишь в один прекрасный день и себя и брата! - шикал на Дейрдре её отец, верховный друид уладов Катбад и совал ей в ладонь очередной оберег. - На вот, надень, а то старый, поди уже разрядился. Отцовы обереги были тёплыми, но не грели. Долго ещё Дейрдре не придётся брать в руки вожжи. Может быть, больше никогда не придётся: кто знает, оценит ли будущий муж её способности, которыми Ди одаривают не каждого мужчину. "Замуж, - думала Дейрдре, сходя с колесницы, опираясь на поданную братом руку. - Замуж за человека, которого видела в глаза разок, да и то мельком. - Ещё один завистливый взгляд на гордую осанку нового конхобарова возницы. - Месяцев семь - и рожать пора, а там пока на ноги поставлю, воспитывать стану - глядишь, и стара буду за вожжи браться. А если и не стара - пустит ли Суалтам из Айрдига свою ненаглядную жёнушку к коням, не побоится ли за её бесценное здоровье?.. Родится сын - научу колесницу водить, обязательно научу; родится дочь - тем более. Ох, если бы отец - тот слов на ветер не бросает - не пригрозил ("Не пойдёшь за Суалтама МакРойга, спою глам дицинн!"), тогда бы... Противно!" Последнее слово она чуть не выплюнула вслух, но вовремя спохватилась: негоже во время священного празднества зло и обиду в себе таить. Но по другому не выходило. Всё в себе, в себе, потому что... Потому что они все смотрели на тебя: справа, слева, сзади - как ты идёшь, ригова сестра, об руку со своим братом, спесиво смотрящем по сторонам, как держишься, не краснеешь ли от каждодневных людских пересудов? Иди, милая Дейрдре, иди впереди всех вместе с ригом, прямо к священному дубу, колодцу и каменному алтарю. Вот так, ещё немного, последние шаги...стоп! Дальше вас встречают. Из-за деревьев на поляну вытягивалась бело-сине-зелёная процессия друидов во главе с верховным Рощи - Катбадом - отцом - ,опиравшимся на свой резной посох. Шею и запястья верховного и других высших, облачённых в белые одежды, украшали золотые обручи. Каждый друид нёс в руке серебряные ветви, украшенные крошечными колокольчиками. Эти ветви символизировали чудесные деревья потусторонне Эмайн-Аблах, куда хоть один из сидов нет-нет, да и приведёт. Так пели барды и филиды. Так говорили уладские матери, укладывая детишек в постель. Дейрдре глянула на брата, который не проронил ни слова с тех пор, как взошёл сегодня на колесницу. Конхобар - она одна могла это сейчас заметить, ибо очень хорошо его знала - немного волновался. Поэтому он специально сейчас надел на себя маску каменной невозмутимости. У брата это хорошо получалось: каждый риг (вспомнилось сказанное некогда отцом) должен владеть чертами своего лица. "Да, - с иронией подумала Дейрдре, - каждый риг должен уметь лепить своё лицо на людях. Особенно тот, кого прочат в ард-риги Эрина. Ведь ты хочешь стать ард-ригом, Конхобар? Или больше тебя этого хочет наш отец?" Но Дейрдре прекрасно понимала, что все эти дни, пока будущий муж Суалтам не отвезёт её в свой Айрдиг на равнине Муиртемне, что у гор Куальнге на юге уладов, ей самой придётся лепить своё лицо. Но надолго ли её хватит? Ведь если слепленную из воска личину поднести к огню, она начнёт плавиться. А где угораздит наткнуться на такой огонь? Барды в одеяниях цвета морской волны, отбивая ритм на бадранах, в унисон пели древний гимн начала священнодействия: Вы пришли к Священной Роще, С чистым сердцем, чистой костью, С чистой плотью, с чистым слухом - Слиться с нерушимым Духом. Вместе мы путями древних, Люди мира, люди древа, Сей священною порой Возвращаемся домой! Возврат домой - так называют любой ритуал единения с Ди, ибо когда-то одно и то же Глубинное Море исторгло из себя в Мир Живых и Ди, и людей. Подул лёгкий ветерок, и ему отозвался еле слышный трепет колесничных парусов. Друиды торжественно описывали круг, обходя посолонь Древо, колодец, алтарь и всех прибывших. Как бы провожая взглядом процессию, Дейрдре успела мельком оглядеть собравшихся. Конечно же, прямо за спиной стояли знатные всадники, которым всегда было уготовано место в Доме красной Ветви, главном пиршественном чертоге Эмайн-Махи. Куда-то вдаль, неспеша пощипывая длинный ус, глядел Конал Кернах, Победоносный, прозванный так за то, что не имел ни одного поражения в поединках с коннахтами. Суровый Лоэгайре почему-то насупился и ковырял носком землю. Кускрайд Заика, любивший хвастаться тем, что отделался лишь царапиной от дротика в схватке с непобедимым коннахтом Кетом МакМатахом, щурился на солнце, и широкий шрам дерзко отливал цветом лепестков дикой яблони. За ними гордо держали головы Мунремур МакГерген, Менд МакСалолкан, Кельтхар МакУтхар и многие другие - нерушимая опора Эмайн-Махи и всех уладов. Многие из них ещё помнили отважную риганн Несс, мать Конхобара. Некоторые из этих воинов даже успели побывать в разбойных походах Катбада, когда тот ещё не был ни мужем Несс, ни отцом Конхобара, ни верховным друидом уладов, а всего лишь бродячим сорви-головой, у которого не было ничего, кроме двадцати лет обучения в Роще, злющей кусачей кобылы, доброго меча за спиной да целый курах глам дицинов, хулительных песней - для несговорчивых жертв ночного разбоя и более сильных противников. Но народная память, словно древесные сваи озёрного краннога, ничего подле себя не держит, и о грабежах Катбада теперь мало кто вспоминает. Вслух. Напротив - вот уже много лет все про него говорят уважительно: "Помимо того, что друид, он ещё и воин!" Редко про кого так говорят... Далее стояли главы фин-семей и туата-риги; почётных заложников от последних немало в Эмайн-Махе. Ещё дальше - свободные ремесленники и землепашцы, в самом конце процессии кучковались рабы: пленные коннахты, лагены, муманы и те из уладов, кто по какой-то причине погряз в долгах зажиточному соседу. Кое-кто из них держался более гордо и независимо, чем остальные: наверное, скоро за них родичи дадут выкуп. Дейрдре словила несколько взглядов: одни сразу же отвели глаза, другие продолжали смотреть. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то - с завистью. Разные люди. Разны мысли. В одном и том же человеке - сколько людей, столько и мыслей. В землю заострённым концом вонзилась последняя серебряная ветвь. Священный круг замкнулся. Друиды описали полный круг и выстроились дугой напротив прибывших в рощу. На лица бородатых мужчин вперемежку падала тень от листвы Дуба и солнечные блики. Катбад выступил на несколько шагов вперёд и произнёс: - Благородный риг уладов, знатные всадники и всадницы, свободные жители Эмайн-Махи и прочие, прибывшие в это священное место на праздник Брон-Трограйн! В сей день и час мы празднуем великое сочетание брачными узами могущественных Ди - Луга Ламфады Самилданаха и воинственной Морриган! В недрах сложенных домиком веточек трудами файтов-послушников заалел огонёк. И снова, как и много раз до этого Дейрдре ловила себя на мысли, что она никогда не узнает своего родителя до конца: от его бурной молодости остались одни россказни старых воинов - среди домашних эта тема вообще не поднималась. В разговоре сына один на один - Дейрдре иногда невольно слышала их совещания - Катбад был весьма авторитарен, как советчик, порою принуждая бесприкословно подчиняться его решениям. На пирах Кадбад всегда молчал. И лишь при священнодействиях, как сейчас, на него, казалось, снисходил какой-то необычно торжественный, и в то же время неприступно-загадочный, ореол, сквозь который не могла пробиться ни одна мысль извне. Отец многому научил Конхобара. Играть лицом - в первую очередь. Из длинного рукава хламиды верховный достал небольшой колокольчик, прозвеневший девять раз. Мы приносим жертву Земле, Нашей Матери единосущной! Наши стоны - на ейном челе, Землю мы почитаем радушно. Ты, что даришь нам жизнь каждый день, Днесь прими приношенье детей! Все знали, что следует делать после этих слов. Первыми опустились на колени Конхобар и Дейрдре, за ними - это было слышно - последовали и остальные. Сотни губ припали к плоти Матери-Земли, её цветам и травам. Когда Дейрдре опускалась на колени и снова вставала на ноги, Конхобар заботливо поддерживал её, как и при схождении с колесницы. "И верно, - думала Дейрдре, - живот уже мешает. А брат действительно не просто хочет заботливым казаться. Он любит меня... по-своему. - Она украдкой оправила свободно ниспадавшее платье, не осознанно дотронулась до покоившегося на шее серебряного обруча-торквеса. - Да и что он мог поделать с этими слухами?.." Брон Трограйн. Праздник урожая. Работа в полях приостановилась на целых тридцать ночей: так требует традиция и верность Воле Ди. Этот праздник ещё называют Лугнасад, свадьбой Света-Луга с Великой Королевой Морриган. Неслучайно Катбад хочет выдать сою беременную дочь именно в эти священные ночи. И вспомнилось вдруг. Про ночь... Когда Дейрдре настало четырнадцать лет, и брат накануне разрешил ей гонять на колеснице вокруг Эмайн-Махи и после захода солнца - Катбад, едва дневное светило закатилось за горизонт, сам поскакал на лошади наперерез улюлюкавшей во всю Дейрдре и приказал ей остановиться. - Домой! - рявкнул отец. Озорные глаза Дейрдре наполнились обидой: - Если у меня ночь рождения, значит ночью и буду делать всё, что захочу! Сам ведь учил: ночь - продолжение дня, а не наоборот. За это она заработала звонкую оплеуху от верховного: - Не хами отцу! Я учил - мне и запрещать. В слезах Дейрдре повернула коней в сторону ворот. Это было давно, целую вечность назад. Два года - назад. Катбад принял из рук другого друида мошну, из которой в костёр пригоршнями полетел овёс. Мы зажгли наш костёр на зелёной груди, На ней горят наших долгов очаги; Матерь-Земля, нашу жертву прими! - Матерь-Земля, нашу жертву прими!, - нестройным, но торжественным хором отозвались все присутствующие. Друид, подававший Катбаду мошну, произнёс дребезжащее высоким голосом, сильно контрастировавшим с низкой интонацией верховного: Царства Стихий, благословите нас, Чтоб Священный Огонь да утра не погас! - Благословите нас! - отозвались все. - Благословите нас, - Дейрдре произнесла эти слова со всеми, но ей показалось, что слышен был только её собственный голос. Ибо она слышала, но не слушала слова святых отцов -, она слушала - но не слышала - свои мысли... В последнее время ей удавалось не слушать того, что говорили вокруг. Особенно, когда говорили о том, что молодой беспечный и падкий под хмелем на "подвиги" Конхобар сам сделал родной сестре ребёночка. Ни для кого из обитателей и гостей Красной Ветви не было секретом, что риг клал Дейрдре спать всегда рядом с собой. "возница и воин должны разделять и воинскую потеху, и праздный отдых", - любил говаривать брат, вспоминая уроки риторики, преподанные когда-то отцом. Отцовы уроки ригу вспоминались редко, да и то лишь те из них, которые в тот или иной момент были ему выгодны. Рядом с верховным встал облэр, филид, знавший согласно своему рангу семь героических историй о Ди и героях древности. Имени облэра Дейрдре не помнила - он редко появлялся в красной Ветви. Друид воздел руки горе и, закатив глаза, начал петь заклинание Вдохновения-Имас: Сила Великого Вдохновения, Обрати свой взор на наши моления! Войди в сокровение наших сердец; Да сойдёт на наш обряд Истины венец! В этом священном месте, в это священное время Веди нас Путём, сила Вдохновения! Имас! Имас! Имас! Будь благословенна! - Будь благословенна! - вторили остальные друиды. - Будь благословенна! - повторил Конхобар и все, стоявшие за спиной Дейрдре. - Будь благословенна! - сказала она. Катбаду подали факел, и он зажёг его от уже разгоравшегося священного огня, к которому время от времени подкладывали новые поленья. К Священному Колодцу подошёл Ферхертне МакКойрпре, оллам всех уладов, всегда смешивший Дейрдре своей топорщившейся рыжей кучерявой бородой. Двое из файтов-послушников уже вытаскивали из колодца громадное каменное ведро, до краёв наполненное водой, из которого Ферхертне зачерпнул святой влаги в медную чашу. Катбад и Ферхертне почти одновременно застыли на месте, один с зажжённым факелом, другой с полной чашей. В это время провидец, один из старших файтов, с кубком, наполненным медовым варевом, вышел из круга, едва задев две серебряные ветви, отозвавшиеся приветственным звоном. Файт шёл в южную сторону, к алтарю фоморов, расположенному по всем правилам, за пределами круга. "Фоморы, - думала Дейрдре. - Вот уже много сотен лет, если верить друидам, они не появляются на Эрине, изгнанные Туатха Де Дананн. Но те же друиды почему-то до сих пор опасаются их, этих порождений моря, и приносят откупные жертвы, а строгие мамаши пугают фоморами своих непослушных детей. Или фоморы до сих пор чем-то опасны для людей? А может быть...ля самих Ди, Туатха Де Дананн? Но чем?.. Файт дошёл до алтаря фоморов, плоского закопчённого ракушечника, нерушимо покоившегося среди летних полевых трав. Он поднял кубок обеими руками и произнёс древнюю, как мир, формулу на Берла Фене, закрытой речи друидов, которую Дейрдре приходилось слышать и раньше, к тому же не только во время обрядов, ибо Катбад частенько в присутствии детей использовал Берла Фен в разговоре с братьями по Роще и учениками. Фоморы, исчадия вечной Тьмы, Вы на вечно изгнание обречены! Вам не дано в круг священный войти, Когда мы славим благостных Ди. Жертву примите В урочный час И дальше идите, Не трогая нас! С этими словами содержимое кубка густым плеском вылилось на алтарь, и шальная тучка на несколько мгновений загородила Солнце, око Луга, от людских взглядов. Дейрдре - и, может быть не только ей одной - показалось, что она слышит какой-то утробный вой, донесшийся со всех сторон одновременно, в ответ которому зябко затрепетали листья священного Дуба. Словно подражая им, слегка всколыхнулись ниточки бахромы на подоле платья сестры Конхобара, неприятно щекоча лодыжки. Такое нередко случалось во время откупного обряда, как называли эту часть священнодействия. Это явно оговорило о том, что фоморы приняли жертву. При входе обратно в круг файта-провидца уже ждали Катбад и Ферхертне. Едва файт минул серебряные ветви, отозвавшиеся на его возвращение радостно-приветливым звоном колокольчиков, верховный принялся усердно окуривать брата по Роще дымом, исходившем от чадящего факела, а оллам - кропить его водой из чаши, произнося слова: Мы очищаем тебя от фоморов, Мы отрезаем тебя от них, Чтобы ты к нам возвратился снова, Чтобы вернулся в Мир Живых. Файт занял своё место среди друидов, а Катбад с Ферхертне направились к людям. Дым факела ел Дейрдре глаза, а капли воды, попадавшие на лицо и шею, заставляли невольно вздрагивать. Но так было надо. Один и бардов запел: Огнём и Водою, Меж Небом и Землёю Мы стоим, Древу Мира подобны, Что ветви воздело В бесконечные сферы, В безначалье пустив свои корни. Идём же в Колодец - земные уста, Идём же в Колодец - земные глаза, Идём же в Колодец, к воде возрождения! Сребро - благодатной Воде приношение. Мы вместе поём песнопения! Мы разожжём Огонь священный, На Землю прольются днесь приношенья. Сиянием Солнца, сияньем Луны С Огнём наши души чисты и юны. Мы славим всё благом, вреда не чиня В дыхании жизни, в дыханье Огня. Собери нас в Дереве, корне всего, Собери нас в Дереве, кроне всего, Собери глубоко и высоко! Мы, люди, все вместе шлём этот зов, Да правит нас мудрость, да правит любовь! Когда бард закончил петь, Катбад произнёс: - Дети земли собрались у Священного Дуба, чтобы почтить святость Свадьбы Длиннорукого Луга и Великой Морриган, святость Первого Урожая, Победы Роста, Мирного Собрания Народа. Мы стоим в начале Времени Созревания, когда люди принимают роды у Земли, когда сила Солнца отдаёт себя Силе Земли. Мы собрались в мгновение отдыха и радости перед самой жатвой. Земля даёт нам свои плоды! Как предки наши поступали, Так будем поступать и мы; Чтоб нас в пример потомки брали, Мы славим тучность урожая И щедрость Матери-Земли! "Дети Земли... Мирное Собрание Народа... - Дейрдре перекатывала в голове слова отца, словно шары для игры в хёрлей, - Какое же это "Собрание Народа"? нет, это лишь собрание одних только уладов, да и то далеко не всех. Вот кормилица рассказывала, что когда в Темре сидел ард-риг, тогда и было Собрание всего Народа. Гораздо красивей, чем сейчас, наверное, всё было. Конхобар, знаю, ещё совсем малой был, когда ни одного претендента в ард-риги Фаль-камень не принял... Отец формулы-то древние, думаю, все на зубок знает - вот и эту просто говорит по старой памяти, и всё. Да нет, не просто говорит. Он просто так ничего не говорит". Катбад направился к Колодцу. Ему подали серебряные украшения, и он бросил их в воду с такими словами: Священные воды, текущие ниже всего бытия, В этот святой день жертву примите внутрь себя! Колодец Мудрости Древней, Источник бездны нетленной, В сей день и час Проявись внутри нас! - Проявись внутри нас! - поддержали все. К Священному Костру подошёл Ферхертне: Священный огонь, всё пожирающий, Истинный и святой свет Сияющих, Священный Огонь, преображающий Мир, В сей день и час нашу жертву прими! О, принесённый в жертву И приносящий жертву, Пусть наши души и наши жизни будут тобой согреты! Священный Огонь, зажгись внутри нас! Последнюю фразу произнесли и остальные. Сегодня, когда обряд завершится, друиды снимут круг, и все примутся пировать прямо здесь, на поляне у Священного Дуба, Катбад вложит руку Дейрдре в руку Суалтами МакРойга из Айрдига и благословит их на жизнь в одном доме, как мужа и жену. Хитро придумал верховный: с этого дня самая последняя сплетница в Эмайн-Махе - и та не посмеет даже в мыслях обсуждать внебрачную беременность риговой сестры, дабы не прогневать бессмертных Ди, а особенно Луга и Морриган, в день почитания которых и будет обручена Дейрдре. Двое файтов снова взялись за "журавль" колодца, и облэр зачерпнул в чашу, принятую из рук Ферхертне, священной воды. Вместе с файтом-провидцем, почтенно принявшим из рук Катбада факел, они подошли к Дубу. Древней коры коснулись дым и капли воды. Файт произносил молитву Древу: Священная Колонна, Граница всех миров, Средь Моря непреклонна, Средь Неба облаков, Среди Земли зернистой Позволь же опуститься Нам до твоих корней! Позволь достигнуть выси Незыблемой твоей! - Священное древо, расти внутри нас! - поддержали слова файта все присутствующие. Теперь вперёд выступил Сенха МакАйлиль, верховный брегон уладов, стоящий по иерархии на одну ступень ниже Катбада. Сенха уже принял факел из рук файта и обратился к собравшимся: Земля священна для всех нас, По ней ступаем всякий раз. Святой для нас Морей покров, Он достаёт Иных Миров. Свята Небесна Пелена, Она чудес благих полна. Над головой у нас Небо, Земля под ногами, И Море вокруг! Ему вторил Моранн, младший брегон: В Священном Центре Трёх Миров Врата снимают свой засов! И тут же барды принялись отбивать ан своих бадранах ритм, сперва напоминавший некий непостижимый сознанию человека гул; ритм постепенно становился громче, наращивая темп. - Откройте Врата! Откройте Врата! Откройте Врата! - таким же нарастающим гулом вторили ритму люди. Казалось, это будет продолжаться вечно. Дейрдре, почти беззвучно повторяя формулу одними губами, даже невольно зажмурилась, успев про себя усмехнуться: каждый раз, когда во время священнодействия начинают открываться Врата, по спине пробегают мурашки, и назойливо щекотало виски. Становилось страшновато. Раньше она хоть стояла где-то в середине процессии, за спинами могучих воинов, среди женщин Эмайн-Махи, прислужниц, жён дворовых людей; и воспринималось всё как-то спокойнее. А сейчас, стоя во главе собравшихся, пусть даже вплотную к брату, Дейрдре вдруг почувствовала себя такой беспомощной и беззащитной; на трон сознания прочно воссела мысль: "Никто тебе не поможет, девочка, никто за тебя не заступится. Участь у тебя такая - все будут решать твою судьбу, только не ты!" И на душе вдруг стало так тоскливо и обидно за саму себя!.. Следующие действия друидов прошли перед глазами вскользь, не затронув ни единого чувства внутри. Когда крики людей вместе с бадранным боем достигли своего апогея, Катбад раскатисто воззвал, заглушая своим голосом общий шум: Мананан-Ди, Хранитель Врат, Не выпускающий назад, Для нас открой свои Пути, Чтоб ими мы смогли пройти! Чтоб древний Путь мы все прошли, Власть эту с нами раздели И жертву нашу днесь прими! В Костёр полилось масло из рук Ферхертне. А вокруг - голоса и ритм, ритм и голоса - всё смешалось, нет прохода иному звуку. Колесо общего гула по мановению руки оллама раскручивалось всё быстрее и быстрее... ...А сквозь него - такая тишина!.. Катбад, поудобнее перехватив посох, направил его на вершину Дуба. Посох двинулся противосолонь, описывая круг, условно касавшийся самого Древа, Огня, продолжавшего пожирать поленья, и Колодца со священной водой. Вот он приблизился к Огню. - Пусть Огонь откроет Врата! - воскликнул Катбад. Теперь - к Колодцу. - Пусть Вода откроет Врата! И завершился круг там же, где и начинался - напротив Дуба. - Пусть Древо объединит Миры! Едва верховный произнёс последнее слово, как бадранный бой прекратился на сильном ударе, а люди, все, как один, смолкли. Руки Катбада взметнулись вверх в призывающем жесте: - Пусть откроются Врата! - Пусть откроются Врата! - что есть силы, выкрикнули все. И на несколько мгновений всё стихло, казалось, навечно. В этой тишине мысли Дейрдре, как будто, тоже немного притихли, успокоились, даже стали ластиться к хозяйке. "В конце концов, не у меня одной в нашей семье такие дела творятся с женитьбой". Ещё когда была жива риганн Несс ("мама"), за брата была просватана другая Дейрдре, дочь Федельмида, катбадова соратника. Конхобар, кстати, был к ней абсолютно равнодушен. Оставалось лишь полгода, что бы девушке минуло шестнадцать зим, чтобы сыграть пышную свадьбу. Но ей, уже поселившейся в покоях Красной Ветви, на женской стороне, приглянулся удалой Найси МакУснех, уже успевший к тому времени прославиться вместе со своими братьями в порубежных боях против коннахтов. Пылкий юноша, года на четыре старше Конхобара, ответил риговой невесте взаимностью, и они в сопровождении двух других сыновей Уснеха, Айндле и Ардана, бежали - не сколько от гнева обманутого жениха и владычицы Несс, сколько от мстительности Катбада, высматривавшего в намечавшемся браке какую-то долгоиграющую выгоду. Бежали они, как ни странно, к коннахтам: круаханская риганн Медб всегда была рада принять под своды своего дома умелых воинов для пополнения личной дружины, полностью состоявшей из чужеземцев. Но правду говорят старики: нет уладу счастья в чужой земле. И скитались трое мужчин и одна женщина от Круахан-Ай до Эсс-Руада и от Эсс-Руада - тайком до Энгара, что в уладских пределах. А оттуда, купив курах, отправились к берегам Альбы. Но и там, чуть не став жертвой заговора местного вождя-сластолюбца, у которого несколько месяцев и служили сыновья Уснеха, не задержались беглецы, осев на одном из небольших островов к западу от Альбы. Вскоре к берегу острова пристал курах одного уладского путешественника - такие ненормальные нередко встречались на Эрине. Тот должен был залатать и засмолить судно, пополнить запасы пресной воды. Признав в мореплавателе земляка, Найси приютил на две ночи всю его команду и двух личных рабов. Путешественник отбыл в море, а через полтора месяца к берегу пристал ещё один курах. На нём прибыли Фергус МакРойг - бывший риг уладов, ныне же верный всадник Конхобара, а с ним - Дубтах и Кормак, воины бывшие в дружине Несс. Они и выступили поручителями в безопасности Дейрдре и сыновей Уснеха, если те вернутся в Эмайн-Маху. Но ничем хорошим это не закончилось: по прибытию домой Найси и его братья были вероломно убиты, а сбежавшая невеста заключена в один из покоев красной Ветви - под домашний арест. В эту же ночь Фергус и двое других поручителей устроили в Эмайн-Махе резню, подожгли сам город, и бежали на запад. Последний раз их видели у брода через Бойн, на коннахтской заставе. Кровь уладов - гордая кровь. И если мужчина мстит любому, кто воспрепятствовал нерушимости данного слова, то женщине ничего не остаётся делать, как свести счёты с жизнью. Они почасту сидели вдвоём; Эмайн-Маха отстраивалась заново, улады хоронили убитых сородичей, а две девушки, две Дейрдре - одна взрослая, с округлыми формами тела, уже познавшая сладость мужских ласок, а другая - угловатый подросток, совсем ещё девчонка, у которой в голове вместо музыки - ржание коней да скрип колесничных колёс, - сидели под неусыпным оком стражей вдвоём, обнявшись. И плакали... И маленькая Дейрдре, глядя на свою взрослую подругу, уже тогда начала понимать цену любви и не-любви. ... - Не пойду за твоего брата. Умру, а не пойду! - и плакала большая Дейрдре по своему мёртвому Найси... С Конхобаром разговаривать было бесполезно. Прекрасно обработанный отцом, возымевший безграничную власть над сыном после смерти Несс. Молодой и бестолковый риг даже представить себе не мог, что бракосочетание сорвётся; раз папа сказал - значит всё будет. ...Но сорвалось. Один прыжок с колесницы и намеренный удар головой о скалу расставил все чёрточки в огамах судьбы. Погибшую возлюбленную Найси МакУснеха провожали всем городом. И Катбад, как всегда в таких случаях, надевший маску торжественной неприступности, бросил первую горсть земли на курганный сруб. А маленькой Дейрдре, повзрослевшей разумом за одну ночь, когда разъярённый Фергус бесчинствовал среди домов Махи, пытаясь пробраться к покоям рига (сама девочка сидела в то время взаперти со служанками), - этой маленькой Дейрдре ещё долго в память будут врезаться слова её погибшей подруги: - Не пойду за твоего брата. Умру, а не пойду! Катбад закрыл глаза: - Мы взываем к Великой Морриган и Великому Лугу! И Ферхертне - вслед за ним, орошая алтарь водою из священного сосуда: - Красная Женщина, Великая Ди, Владычица Земли, дети оной приветствуют тебя. Мы призываем тебя, чтобы созрело зерно; мы призываем тебя, чтобы плодоносили ветви. Мы призываем тебя копьём, окрашенным в красный цвет. Переел олламом острием вверх в землю вонзилось копьё, обращённое к Морриган. - Мы подносим тебе чистую воду, нежную, как дождь. Содержимое, лившееся на алтарь, иссякло. Грубо обработанный мокрый гранит искрился в лучах приветливого Солнца. - Святая, Яростная, Предсказательница, Соблазнительница, Радость и Проклятие Героев, Возлюбленная, Пожирающая, Великая Владычица, мы взываем к тебе. Настал сезон созревания, и днесь ты - плоды и щедрость Земли, явившиеся а свет под лучами Солнца. Осеняема ныне цветами, ты взираешь на нас! Из толпы друидов неслышно-гарциозной походкой выпорхнула уже немолодая, но не так уж ссутуленная годами, бан-фили первого ранга, Леборхам, наставница Дейрдре. Леборхам приблизилась к Колодцу и быстрыми движениями рук украсила его борта цветами. И снова скрылась за стеной бело-сине-зелёных балахонов. Ферхертне продолжал: - Спустись в Красоте, вознесись в Мощи, о, Владычица. Займи достойное тебя место в нашей священной роще. Днесь принеси сюда благословения, щедрость и восхищение. Красное вино, наполненное любовью к Солнцу - для тебя одной! И чаша с вином, поданная Леборхам, опустела, оставив жертвенный напиток на алтаре. - Великая Морриган входит в священную рощу! - объявил Катбад. И снова всё смолкло. Даже птицы перестали петь. На Дейрдре накатило какое-то непонятное тепло, словно Великая Владычица Мориган коснулась лица рукавом своего невидимого, как и она сама, для глаз людских, одеяния. Каждый год те, кто стоит на Лугнасад впереди процессии, рассказывали, что именно в этот момент чувствовали примерно то же самое: одна тёплая волна, потом другая... Дейрдре чувствовала её: не ту, что видят воины перед смертью, несущуюся по небу на колеснице с обнажённым мечом в руке - другую. Красивую, стройную, невозмутимую и...любящую. Такая Морриган напоминала маму, риганн Несс, да будет Дорога её прямой и да не промедлит она между Мирами... Верховный обходил присутствующих, держа в руках куклу, набитую зерном, символизирующую Морриган. К кукле был привязан букет из девяти роз. Оллам сопровождал шаги верховного словами: - Светлая Ди, прими это одеяние в дар, ибо мы украшаем тебя для обряда сочетания узами брака. Красный, пурпурный, алый покров - кровь жизни, сила мысли и слова, роза летнего совершенства. Мы принимаем всем этим тебя, Владычица Лета, Сладкий Мёд, Могущественная Морриган! Катбад, описав полный круг перед собравшимися, положил куклу перед алтарём. ... Та, суровая, воинственная Морриган ясно ассоциировалась у Дейрдре с Медб, дочерью последнего ард-рига Эохайда Фидлеха, который до своей смерти успел сделать дочери замечательный подарок. Попытавшись просватать свою самую умную и способную к политике дочь, коей Медб и являлась, ард-риг получил отказ. И от кого?! От занюханного Тинне МакКонраха, последнего думнония на коннахтском троне. В результате заносчивый Тинне был выкинут из Круахана пинком под зад, а Медб надменно вступила в столицу коннахтов, в свой новый дом. Долго новая владычица западной пятины Эрина была завидной невестой. А дальше шли сплетни. Будто Койрпре Кенндерг, первый, уже состоявшийся муж Медб, через полгода после свадьбы не умер от не вылеченной вовремя простуды, а от яда, подсыпанного в лекарства по наущению самой Медб. Что Конхобар уладский, за которого она вышла сразу после смерти Кенндерга, пытался в первую ночь что-нибудь сделать с новоявленной женой, но та была лет на семь старше мужа, и девятнадцатилетний Конхобар, старавшийся чем-нибудь заслонить досаду от потери своей покойной невесты Дейрдре, покончившей с собой, как мужчина мало интересовал Медб. Она только шикнула, и уладский риг до утра и пальцем пошевелить не решился. А на вторую ночь Медб уже сгинула на сеновал с любовником. Так продолжалось год. Конхобару Медб не нравилась совсем, но политика Катбада, нацеленная на личную унию Эмайн-Махи и Круахана, была для самого Катбада выше личных интересов сына. - Делай, что хочешь, спи, с кем хочешь, - обыкновенно бросал он в лицо Конхобару. - Но это круаханская шлюха должна сидеть в Махе и носа за ворота не показывать. "А она действительно красивая", - подумалось Дейрдре. Прямые чёрные волосы ниже лопаток, серебряно-золотой торквес на голове. Взгляд - полный пренебрежения к окружающим и преклонения перед силой и разумом. Этот взгляд пасовал лишь перед глазами Катбада и Ферхертне. Первого она боялась, второго уважала. И почти всегда - первые мест среди воительниц в колесничных забегах, стрельбе из лука, метании дротика и копья, поединках на мечах. Конал Кернах лишь языком поцокивал, а Брикрен показушно облизывался. Но через год Медб просто стало скучно, и она, забрав свой эрик, выкуп чести, который - это всем было понятно - в данном случае носил чисто символический характер, просто уехала со своими телохранителями в Круахан. Все далеко шедшие планы Катбада рушились, словно песочная крепость под ударами приливных волн. В отместку за это верховный уладов наложил на бывшую невестку коварный гейс: впредь не брать в мужья человека, наделённого завистью, скупостью и страхом. Но Медб оказалась хитрее друида-головореза: третьим её мужем стал ни бык-осеменитель Эохайд Бик, ни храбрец Финд, риг лагенов, ни Койрпре Ниа Фер, мудрый не по годам - все трое не были лишены пороков, оговоренных в гейсе. Им стал родной брат двух последних всадников - Айлиль, сын Росс Руада и Мата Муриск. Идеалист, благодаря влиянию матери, с юношеских лет Айлиль отличался неким чудачеством и слыл по всему Эрину сущим добряком. Айлиль не завидовал - он был доволен тем, что имеет и никогда не претендовал на чужое. Айлиль не скопидомничал - он отправлялся в поход, добывал богатые трофеи, раздавал на праздники дружине и родственникам, а затем снова отправлялся в очередной поход. Айлиль не ведал страха - однажды в молодые годы он лежал при смерти в лапах какой-то непонятной болезни. Друиды были бессильны что-либо сделать, и душа Айлиля уже, казалось, должна была перейти на следующее воплощение, но что-то помешало ей это сделать и, промедлив между Мирами, душа вернулась обратно в тело. Айлиль не любил рассказывать о том, как летал над собственным телом, но с того дня твёрдо понял, что жизнь человека в руках Ди, и, умерев однажды, второй раз умирать гораздо легче. Так Айлиль стал ригом коннахтов и хозяином Круахана. Ему было тридцать восемь, Медб - двадцать семь. "С Медб Конхобару тоже не повезло, - подумала Дейрдре. - Но брат - другое дело: посидит на пиру, потом - шасть к любовницам, и до утра. А меня - за нелюбимого человека, да ещё и почти на сносях... Звери вы все!" От вновь нахлынувшей обиды Дейрдре чуть не зарыдала прямо при всех. Но вовремя взяла себя в руки: на священной церемонии мало того, что в поведении - в мыслях не должно быть и тени злобы и негодования. Ди всё видят и слышат, особенно сейчас. В рощу звали второго - и, как считали, наверное, все друиды Эрина - главного виновника торжества. - О Победоносный Луг, - восклицал Катбад, - укрой нашу рощу своим щитом. О, Луг Сверкающего Копья, сокрушитель фоморов, победитель Балора, встань в нашем центре. Прими это пиво в знак нашего приветствия! На алтарь из заранее наполненной чаши полился жертвенный напиток. - О, Искусный-Во-Всех-Ремёслах, Длиннорукий Воин, Недержимый-В-Сражении, Великий Бард! Пусть наша жизнь пройдёт в мире под рукой Рига Туатха Де Дананн! Да возрадуемся мы на пире Свадебного дня Луга! Мы приносим этот хлеб, дабы процветал урожай под рукой жнеца! Разломленный на две равные половины каравай хлеба, испечённого в форме глаза, занял своё место на алтаре, среди цветов, поднесённых ранее для Морриган. - Услышь зов твоего народа! Мы призываем тебя Копьём и Вороном, мы молим тебя среди твоего народа: о, Луг Победоносный, Свет, ведущий нас, о, Луг Победоносный, прими это приношение плода и явись в силе! В небо, довольно каркая, взмыл ворон пущенный Моранном. Между двух половинок хлеба верховный почтительно положил большое яблоко. - Небесный Свет входит в Свадебную Рощу! - возгласил Катбад. Сразу после этих слов Сенха и Моранн выдернули Копьё из земли и - после того, как Леборхам украсила священное оружие полевыми цветами и гирляндами из листьев - пронесли его по кругу, обходя алтарь, Колодец, Костёр и Древо. Когда Копьё заняло своё изначальное место, Катбад девять раз окропил его водой из Колодца, произнося: - Пусть поднимется над нами Сила Луга, пусть восхитит нас Красота Луга, пусть обучимся мы Умениям Луга. Добро пожаловать, о, Светлый! Созерцай свою невесту. Добро пожаловать, о, Серебряно-Белый! Окажи помощь Земле. Добро пожаловать, о, Луг Ламфада! Прими наше приветствие в священной роще, в кругу твоего народа, в сердцах тех, кто чтит Землю! Внезапно Дейрдре подняла глаза и увидела... ...Поверх раскидистой, весело игравшей листьями кроны Священного дуба она увидела ЕГО. В небесном сиянии статная фигура в белоснежном одеянии, тонкие пальцы умело перебирают струны золотой арфы, губы - в нежной ослепительной улыбке. А глаза смотрят - ... ... на неё. И тут Дейрдре вспомнила. Она вспомнила, где видела эти глаза, эту улыбку. Нет, не наяву - во сне. В том памятном сне, который она с радостью променяла бы на радость бега колесниц, печально-красивые песни искусных бардов и поучительные сказания мудрых филидов. ...День тогда выдался трудным и несказанно печальным: умер полугодовалый мальчик, воспитанник риговой сестры, роды которого она сама и принимала. Ребёнок был седьмым в бедной семье старого лесника, и прокормить новорожденного родители были не в силах. Дейрдре взяла дитятю к себе, холила, лелеяла, но... смерть пришла быстро и незаметно. Коря себя в гибели мальчика - "не уследила, плохо заботилась, какая же из меня мать, в конце концов, получится!?" - Дейрдре после похорон пришла к себе и долго не могла успокоиться. Наконец, она заснула, и был ей сон. В том сне эти пальцы, перебирающие струны арфы, касались её обнажённого тела, эти улыбающиеся уста целовали её лицо, шею, грудь... Эти глаза смотрели на неё с такой нежностью, что хотелось кричать от радости и блаженства. А потом Дейрдре почувствовала, что у неё вырастают крылья, и она взмывает в воздух, и летит птицей за горы и бескрайнее море. Птица-Дейрдре легла на крыло, и сказочный ветер увлекал её всё дальше и дальше... ... Через семиночье после этого памятного сна - Дейрдре всё-таки решила, что это был сон, ибо очень сомневалась, что подобное может произойти с человеком наяву - наставница, мудрая Леборхам, перед очередным занятием как-то по-особенному посмотрела на свою воспитанницу и задумчиво произнесла: - А я-то считала, что тебя одни скачки заботят, дитя моё. А вот сейчас гляжу - а плоду твоему уже восьмая ночка пошла. ... Видение внезапно растаяло в безоблачном небе. Исчезло без следа. Вокруг не было слышно никаких возгласов, аханий, и Дейрдре поняла, что лишь она одна увидела небесного Арфиста. И тут всё встало на свои места. "Глупая! - сказала Дейрдре сама себе, не зная, плакать ей или смеяться. - Как же ты раньше не догадалась! Это ведь ОН... ОН!" И на душе вдруг стало так легко... Не было больше обиды на хитрого и расчетливого отца, безвольного и беспечного брата - пропала обида, растворилась без следа в нежданно нахлынувшей лёгкости. Исчезла разраставшаяся неприязнь к будущему мужу. Всё померкло в необъятном внутреннем весели и каком-то таинственном спокойствии... *** А когда обряд завершится, и разожгутся пиршественные костры в ожидании проголодавшихся гостей, жаждущих праздника, Катбад сурово-торжественно возьмёт свою дочь за руку и подведёт её к жениху, Суалтаму МакРойгу, туата-ригу Айрдига, что в границах уладов. Дейрдре посмотрит на Суалтама - крепкий, немного толстоватый с длинными волосатыми руками, ростом немного ниже невесты, лоб широкий, подбородок крепкий, лицо бритое... и до краёв влюблённые глаза - и улыбнётся конхобарова сестра и при соединении рук потрётся большим пальцем о шершавую поверхность тыльной стороны ладони Суалтама. И он радостно-облегчённо улыбнётся в ответ. Теперь всё в порядке. Теперь всё будет хорошо. А неподалёку, улыбаясь - но по-своему - стояла бан-фили Леборхам, наставница Дейрдре, и левая рука её перебирала правильной формы кожаные лоскутки, нанизанные на бронзовое кольцо. Внезапно рука женщины замерла на очередном лоскутке, и взгляд упал на надпись, начертанную на нём: "Логово оленя" - Так я и думала, - еле слышно проговорила бан-фили, и улыбка не сошла с её лица. Глава II. Мысли вслух. ...поучительная история, питающая мудростью детское сознание на пути становления во взрослой жизни... Маленький мальчик шести зим от роду грустно сидел под старым вязом. Из-за ближних зарослей вынырнула рысь, грациозно подбежала к нему и приветливо лизнула в щёку. - Ты опять не пришёл на прошлой семиночи, - обиженно буркнул мальчик и отвернулся в сторону. Рысь превратилась в стройного мужчину с красивыми глазами и небольшой рыжеватой бородой. Мужчина, вздохнув, уселся рядом. Облокотился спиной о ствол дерева. - Прости, сынок, - сказал он. - У меня не получилось. Я был занят. - "Занят", - передразнил мальчик. - Ты всегда так говоришь. - Я скучал по тебе, Сетанта. - Раз скучал, то почему не пришёл? - Говорю же, не смог. - А я ждал тебя до самого заката. - Прости. Я постараюсь больше никогда тебя не разочаровывать. - Я думал, Ди всё могут, - мальчик шмыгнул носом. - Почти. Почти всё, - ответил мужчина. Прошло три лунных оборота с тех пор, как Луг Самилданах впервые явился своему смертному сыну Сетанте. Они старались видеть раз в семиночь, не реже. Беседовали, веселились, рассказывали друг другу занятные истории. Суалтам, приёмный отец Сетанты, был далёк от подобного время провождения, хотя очень любил сына своей жены. А Луг в то время был для Сетанты кем-то вроде старшего товарища, надежного и верного. Пока что будущему Псу из Махи было этого достаточно. - Твои дома не спрашивают, где ты раз в семь ночей так долго пропадаешь? - спросил отец сына. - Да нет. Они привыкли. Я их, э... приучаю потихоньку. Да мне и скучно дома. Я шары люблю метать, играть в догонялки и всякое такое, - мальчик постепенно оживился. - А я в твои годы из лука стрелять любил. Охотиться на дичь. - Ух, ты! А научишь? - Конечно, научу. Только не сегодня, хорошо? - А твой папа брал тебя с собой на охоту? - Брал. - А мама? Мама охотилась с вами? - Мама - нет. Она вообще не любила с нами время проводить. Да и признала она меня своим сыном далеко не сразу. - Как это? - мальчик не по-детски серьёзно наморщил лоб. - Ну, мой отец был из Ди, а мама - из фоморов... - Фу! Фоморы же такие страшные! - Не всегда они были такими. А моя мама всегда была красавицей. Она и сейчас ничего. Ну, так вот, Ди с фоморами уже начали потихоньку враждовать, и когда мама родила меня, отец забрал меня к себе и воспитывал сам, без неё. А к маме мы потом пошли. Знакомиться заново. Только она сначала подумала, что мой отец её обманывает, и я не её сын - просто похож я был в детстве на папу, а не на маму - и отказалась признавать. - И что потом? - Потом? Потом всё образумилось, и когда меня посвящали в мужчины, о Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
Николай Костыркин - Пес из Махи
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |