|
    Прочтений: 0 Посещений: 1273 Дата публикации: 3.3.2010 Вокзал. По взъерошенному, немытому перрону туда-сюда сновал разный люд. Кто-то, набросив на себя свору тяжеленных сумок, с нетерпением всматриваясь в змейку уходящих рельс, устало ждал опаздывающего поезда; кто-то, суетливо шныряя между рядами толпы и громко выкрикивая чьё-то имя, искал недавно прибывшего путника; кто-то, прижимаясь друг к другу, слёзно прощался, заранее предвкушая горечь предстоящей разлуки. У самого выхода – между двумя белеными резными колоннами – стояла грузная, мужеподобная, коротко стриженная женщина в немодной растянутой одежде, с наработанными мозолистыми руками и бешено вопила на всю улицу. На её руках, склонив голову на покатое плечо матери, висел маленький сын. Его спящая поза была настолько неподвижной, непринуждённой и даже какой-то безжизненной, что лишь редкие причмокивания крошечных губок и почти неслышное свистящее сопение, скромно напоминали, о том, что малыш был всё же живым. Говорят: ко всему можно привыкнуть. Особенно, если это «всё» находится рядом с самого твоего рождения. Я это к тому, что даже этот безропотный мальчонка, уже смог в такой степени привыкнуть, или даже приспособиться, к домашнему ежедневному оглушительному ору, что умудрился так натренировать и укрепить свой чуткий детский сон, чтобы даже такие нечеловеческие крики, не смогли бы пробить его твёрдую скорлупу. Напротив разъярённой матери стояла виновница этой шумной драмы: девочка-подросток тринадцати лет с красным заплаканным лицом и тощими, почти прозрачными руками. Её звали Женя. Хоть как девушка она была уже вполне сформирована, но и её косматая растрёпанная коса, и опухшее заплывшее лицо, на котором не было ни капли косметики, и её затасканная мятая одежда, которая была не столько немодная, сколько совершенно неумело и безвкусно подобрана – всё кричало о том, что девочку пока ещё мало заботила внешность. А выглядела она сейчас настолько жалко, беззащитно и забито, что практически весь проходивший мимо народ в сочувствии оборачивался, а самые жалостливые из людей даже с участием останавливались. Но громовой подавляющий голос мамаши, с дерзостью разжёвывающий пыльный воздух, способен был обескуражить и обезоружить даже любого взрослого человека, и все, смешанно отводя глаза, уныло проходили мимо, что-то возмущённо бурча себе под нос. Примерно в десяти шагах от них, в нервном ожидании расхаживая взад-вперёд и скучающим постылым взглядом обводя уже до мелочей изученную и поднадоевшую окрестность, маялась младшая дочка Маша. Это была невысокая, немного полноватая девчонка восьми лет, с круглым нагловатым лицом, заносчиво-озлобленным, но печальным взглядом и с грубоватыми мальчишескими повадками. Или она просто устала от скудости заевшей, прокручиваемой пластинки разговора, или, всем видом демонстрируя свою непричастность к вышеупомянутым особам, стыдилась своей семьи – так или иначе – подходить, а уж, тем более, вмешиваться в их оживлённую беседу (а, если точнее, несмолкаемый монолог матери) не собиралась. Тем не менее, девочка далеко не отходила. И, непонятно отчего, попросту шарахалась проходивших мимо людей, резво отпрыгивая от них в сторону. А издали увидев приближающуюся большую толпу – чаще всего подростков – и вовсе испуганно мчалась к матери, но каждый раз, не добежав до цели, резко останавливалась и вдруг принималась идти совсем в другую сторону, будто говоря, мол, я это так – играюсь только, а, на самом деле, никого не боюсь и не от кого не бегу. А мамаша продолжала орать: - Ну, за что? За что мне такое наказанье? А? И послал же мне Господь дочь – такую бестолочь - на мою голову! Нет, ну самую малость же доверила – и то не уберегла! – интенсивно перемалывая язык, она, брызгая во все стороны слюной, точно один большой непроходимый ком выдавливала с хомячьим фырканьем слитые слова, конец которых жадно проглатывала, поэтому всё произнесенное ею звучало как одно беспрерывное тягучее слово. И, вообще, поражаюсь, как при такой безобразной дикции и таком отвратительном произношении, её кто-то понимал. - Аг-а-а! Я поня-ла! – выкрикнула она особенно веско и пронзительно, и так неожиданно, что старшая дочь, невольно вздрогнув, неуклюже попятилась; младшая резко замерла, искоса посмотрев в их сторону; а маленький сынишка, судорожно подпрыгнув, открыл глазки и начал в испуге оглядываться по сторонам. - Денежки-то, небось сама где-нить припрятала, а мне сейчас тут брешет стоит! А? Глазёнки-то вон, какие лживые! А ну в глаза смотри, когда мать с тобой разговаривает! – и с этими словами любящая мамочка настолько грубо и властно дёрнула дочь за подбородок, что та, не скрывши брезгливость, отскочила в сторону. - На! На, обыщи меня! – девочка демонстративно дёргала изнанку карманов. – Как бы я их потратить-то смогла, если ты за мною вечно по пятам ходишь! Шагу без тебя же не ступишь! - Так, так и надо! Вам же, если хоть шаг-то дашь, вы ж совсем и убежите. Ну как ты могла их потерять? Как? Деньги ведь не иголка. Уже раз пять этот злосчастный вокзал обошли и хоть бы хны! - Так они же в пакетик прозрачный завёрнуты были. Кто ж не подберёт-то! – принялась было оправдываться девочка, но мать в момент срубила любые попытки её реабилитации. - Ты мне ещё тут поговори! Ишь ты, она мне ещё здесь пререкаться вздумала! Конечно, коль не знаешь, как эти денежки зарабатываются, так к чему тебе вообще о них думать, зачем их беречь! За всю жизнь ведь рубля не заработала. Я, вон, в твоём возрасте уже на рынке торговала. А ты? Ишь, белоручка, видеть ли нашлась! Интеллигенцией себя тут, понимаешь ли, возомнила! Думаешь, коль в городе учится, так уже и работать ей как деревенской не положено? Ну ничего, вот каникулы начнутся, ты у меня всё, всё до последней копеечки отработаешь, как миленькая, пойдёшь у меня на работу, да на первую, куда возьмут. Возьмут уборщицей – пойдёшь уборщицей; возьмут посудомойкой – пойдёшь посудомойкой. Это всё тебе так даром не пройдет! Вот посмотришь, я тебе дома такое житьё устрою, что мало не покажется: сама пойдёшь – да нет – даже, побежишь, лишь бы куда устроится, только чтобы дома не сидеть. Увидишь, я покажу тебе, где раки зимуют! Будешь знать у меня, как чужое добро не стеречь! Стоит заметить, что, плюс ко всему, вышеупомянутая мамаша обладала до невыносимости раздражающей привычкой, которая давала понять всю высшую степень её невежества и деспотизма. При любом разговоре то ли по причине деревенской невоспитанности, то ли преднамеренно, плевала словами человеку прямо в лицо, протыкая насквозь его своим бесцеремонным взглядом и обволакивая непробиваемым куполом тоталитарного режима, не принимающего любого проявления самостоятельной личности и индивидуального мнения. Ещё была у неё манера во время речи резко взад-вперёд дёргать головой, из-за чего её слегка отросшая шевелюра, которая своими мраморными кудрями скорее напоминала петушиный гребень, привольной волной, гордым движением придворного франта то приливала к засохшему лбу, то в мгновение отливала назад к кривому затылку. Она-то и приписывала её жёсткому, исполненному тирании образу некоторую комичность и жалкость. Так бывает, когда во внешности или поведении строгого начальника вдруг неожиданно вылезает что-нибудь смешное и нелепое и, по меньшей мере, вызывает насмешки за глаза от сослуживцев и подчиненных, а в худшем случае просто ложится несмываемым пятном на его авторитет, да так, что со временем его не то, что слушаться и бояться – в серьёз воспринимать перестают и почитают чем-то вроде горохового шута. Но, судя по всему, бедной Жене сейчас было вовсе не до смеха. Она, обессилев от злокачественного напора чужой энергетики, немного отошла в сторону и, по-младенчески сморщив лицо, приготовилась реветь. Да ещё и сестра, будто бы невзначай, усугубила её положение, ещё больше разозлив мать. - А что мне теперь туфель не будет? – спросила она не очень уверенным голосом, хоть и без лишней скромности. - Конечно не будет! – взвизгивая и наигранно передразнивая дочь, ещё пуще завопила мамаша. – За какие шиши я, по твоему, теперь вам шмотки куплю? У меня ведь больше денег нет – это последние были. Скажи спасибо своей ненаглядной сестрёнке! Ладно, поехали домой, хватит здесь торчать – нам в городе без денег делать нечего! Слава Богу, хоть билет есть, за что купить: сдачу в карман припрятала, как чувствовала. И они все вместе уныло поплелись к перрону. - А ты, моя дорогая Женечка, начиная с сегодняшнего дня, будешь у меня всё по дому делать. Тебе ясно? Приедем, так ты у меня, моя милая, и посуду помоешь и пол…и за дитём приглядишь, пока я к тёте Гале схожу, а то у неё сегодня день рождения…всё понятно? Не слышу! - Это всё из-за тебя! – с капризным недовольством пропищала младшая, больно ударив сестру локтём в бок. – Это ты во всём виновата! Лучше бы ты, мамочка, мне дала эти деньги нести. Уж я бы их ни за что не потеряла… - Как вы все меня достали! – Женя резко остановилась посреди улицы. – Я верну вам ваши деньги, верну! - Каким таким чудным образом, позволь-ка узнать? – удивленная мамаша обмеривала дочь недоверчивым вопросительным взглядом Она же, тем временем, сосредоточенно прищурившись, в задумчивости рассматривала запруженную дорогу, находившуюся на другом конце улицы. - Заработаю! Прямо сейчас! - Да как же ты заработаешь, коль и делать-то ничего… - но мать договорить не успела, так и застыла в ошарашенном оцепенении, широко раскрыв глаза в наблюдении за тем, как её старший ребёнок, точно ошпаренный, кинулся к первой попавшей остановившейся машине и, о чём-то договорившись с водителем, не оглянувшись и даже ни на секунду не задумавшись, заскочил туда. И лишь когда та машина с громким скрежетом засорённого мотора тронулась с места, до неё наконец-то дошло, какой способ заработки выбрала Женя. Но не успела мамаша всплеснуть руками и, взявшись за голову по-старушечьи запричитать, как её малолетняя дочь уже стояла перед ней, протягивая, казалось, навсегда потерянные деньги, которых теперь было даже больше, чем прежде. - Женя! Что-о ты натворила!!! – набросилась на неё мать. – Как тебе не стыдно?!! Как ты могла?! Бессовестная! Ой, лишенько, что ж теперь-то будет? Ой, позор-то какой на мою голову… Пристыженная дочь, тем временем, смирненько стояла напротив, молча потупив глаза в землю. Ни одна мышца не дрогнул на её бледном лице, а глаза уже давно высохли. И лишь протяжные тяжёлые вздохи, периодически вырывающиеся из её груди, робко выдавали её внутренние переживания. - А-а-а, я знаю, отрабатывать-то, небось, лень стало, так ты способ полегче выбрала. Я твою натуру насквозь вижу! – тут мамаша замахнулось было на Женю, но вовремя осеклась – не посмела её ударить: она никогда не била детей на людях – боялась, а вот дома, то, пожалуйста. - А ещё, небось, и интересно-то как стало? А? – не унималась она. – Знаю я теперешнюю молодёжь, прекрасно знаю. Вы ведь сейчас наперегонки – кто скорее... А самой и понравилось-то, небось, а? Я с кем разговариваю? А ну отвечай! Смущённая Женя на это, лишь шаловливо усмехнувшись, покраснела и, спрятав бегающие глаза, стыдливо отвернулась, закрыв лицо рукой. - Понравилось, по глазам вижу! - Мам, ну так теперь-то ты мне купишь туфли? – спросила наконец ничего не понимающая младшая. - Ладно, идёмте, что уж зря стоять-то – сопли только по стене размазывать. Одинаково уже ничего не изменишь… И она, по-гусиному выставив вперёд голову, стремительно зашагала прочь, но совсем не в сторону вокзала, а, как вы уже догадались, на рынок. А по мере пути она, как всегда, демонстративно вопила на всю улицу, динамично размахивая руками, и даже, кажется, пыталась на себе волосы рвать, ну, для полноты картины, разумеется. - Ой, горе-то какое! Моя бедная, бедная девочка! И по моей вине ведь! По моей! Позор-то какой! Это я во всем виновата! Я! Какая ж из меня теперь мать? Бедный, бедный мой ребёнок! А «бедный ребёнок» вприпрыжку шёл следом, давясь удушливым приступом взрывного хохота. И, замечу, он ничуть не походил на истерический припадок от нахлынувшего горя. Он не был так же спазмом отчаянья, – когда плакать больше нечем ничего не остаётся, как исступленно ржать – а был сумасшедшим приливом самого настоящего детского веселия, который при её положении был несколько неуместным. Не взирая на то, что Женя, из последних сил старалась его подавить, закрывала рот руками, делая вид, что кашляет, её почему-то всё равно казалось, будто на неё в упор смотрят все прохожие, более того – наверняка знают, то над чем именно она смеётся. Когда семья наконец-то добралась до рынка, до их ушей вдруг донесся крик уставшей песни на стихи Сергея Есенина: Мне осталась одна забава: Пальцы в рот – и весёлый свист. Прокатилась дурная слава, Что похабник я и скандалист. Ах! какая смешная потеря! Много в жизни смешных потерь… Занавес. Аплодисменты. Те деньги они сейчас же потратят, а Женю дома все равно пороть будут… ……………………………………………………………………………………………………. Хи-хи-хи… Ну что, классно я её проучила? А вы в это поверили?! Да?! Фи!.. Как вам не стыдно?!! Бессовестные! Развратники! Извращенцы! Педофилы! Эх вы… Ну все, все люди одинаковые! Вот лично у меня, в голове не укладывается, как смазливая девочка-заморышь (то есть я) могла так просто, без зазрения совести, первому попавшемуся, в машине… Бр-р-р, ужас! А главное – ради чего? Ради мести любой ценой? Или, может, всего лишь повинуясь мимолетному видению злости? Или вы, наверное, предполагаете, что я, подсознательно загнобив себя чувством вины, впустила в свою душу полоумный инстинкт саморазрушения? Вот, мол, в пропаже денег только лишь моя вина, а если я виновата, значит просто обязана понести соответствующие наказание, и пусть мне теперь будет до тошноты отвратительно, мерзко, противно, но я это заслужила… Да? Не-е-ет, ничего подобного, я слишком себя уважаю (простите за эгоизм), чтобы до такой степени себя истязать. К тому же – не виновата я вовсе. Просто, так получилось… Прежде всего, хочу вас заранее заверить в том, что и первоначально и во время всего вышеописанного разговора у меня даже в самых задних мыслях не было кому-либо продаваться. Сценарий этого скандального спектакля возник у меня лишь, когда из-за угла показался брюзжащий от ветхости и старости, и, под напором современных технологий, превратившейся практически в антиквариат, серенький жигулёнок моего…учителя истории. Я эту развалюху из тысячи узнаю и номера запоминать не надо – на такой груде заржавелого и облезлого железа не постыдиться разъезжать только наш многоуважаемый Сергей Александрович. На подобного рода машинах уже лет десять, как никто не ездит, а ему плевать – он у нас видите ли консерватор… Вроде бы и человек он не бедный, (кандидат наук, как никак) а одежда вся чуть ли не двадцатилетней давности, даже очки с круглыми толстыми линзами и пластмассовой полупрозрачной оправой, как раньше носили, - чудак! Уже и диссертацию защитил, и в институт его преподавать зовут, так нет – он упёрся рогом, мол, на кого же я вас, мои детки, оставлю? Хотя, с другой стороны, это даже правильно: он действительно на своём месте – любит он свою работу, как ни крути, да и нас тоже, и вообще, положа руку на сердце, он всё же больше педагог, чем преподаватель. Итак, заскочив в машину к Сергею Александровичу, я поначалу совсем не хотела у него что-то просить, лишь планировала, покатившись до ближайшей остановки, немного успокоиться и слегка напугать маму. А мой любимый учитель, привыкший принимать не последнее участие даже во внеклассной жизни своих учеников, услышав всю мою душеисщипательную историю, сам предложил свою помощь, взяв с меня обещание исправить все плохие оценки, отвечать на его уроках и исправно посещать школу. А я подумала: ну почему бы и нет? Ну а дальше вы знаете… «К чему тогда вся эта сцена?» - спросите вы. Скажу только, что, во-первых, мою мамочку, конечно же, замучает совесть: это она внешне, наперекор себе, так сказать, всё на меня сваливает, а внутренне она винит себя и только себя. Но это даже хорошо. Пусть помучается – иногда полезно. Ибо совесть – это ум души, а стыд – её очиститель. Во-вторых, своим поведением моя мать раскрыла всю свою внутреннею сущность. Ведь, обвиняя меня в расчетливости и разврате, она говорила это, прежде всего, про себя. Каждый из нас, сам того не замечая, мимоходом заслышав о поступке другого, совершенно не зная об их мотивах, в большинстве случаев начинает переламывать их под себя. Моя мама поверила в подлинность моего поступка – значит, сама была на такое способна. Человек является тем, во что он по-настоящему верит. Вот если, например, провести соцопрос на продажность человеческой натуры, то на вопрос: «Все ли люди продажные?» И среди череды обывательских ответов, типа: «Смотря, сколько дадут!» найдется человек, быть может, один на миллион, который с уверенностью скажет, что не все. Ибо он-то и будет тем единственным непродажным, который, возможно, не имея приличной работы, крыши над головой, да и куска хлеба тоже, будет ставить своё духовное «я» выше физического и намного выше многочисленных капризов и выбрыков своего неудовлетворенного самолюбия. Она мне поверила… Именно поэтому она меня не любит. Я утрирую? Ничуть! Такое тоже бывает. Просто, в вину любимого человека никогда не веришь. Вы легче примите самую нелепую и смешную отговорку, лучше уж поверите в самую нелепую и фантастическую историю, возможно даже, придуманную вами самими в оправдание любимому, чем опорочите его святой и идеальный образ, в который вы так безумно влюблены.Мне, как видите, в этом не повезло, увы… Но главное – я её поучила! Жестоко? Возможно…Ну что ж, зато теперь не будет так детей родных тиранить… Хи-хи-хи… P.S. Эх, знали бы вы, как классно собственноручно обливать себя грязью, особенно, если она никоем образом не пачкает твои внутренности. Репутация? О чём вы говорите? Пусть о ней переживают те, кто действительно виноват, а у меня перед Богом душа чистая, ну, почти чистая… Боятся позора лишь те, кто принимает его на свой счёт. Ну, какая актриса, скажите мне, будет стыдиться поступков своей героине. Даже наоборот – чем больше понимаешь её ничтожество, тем лучше её играешь, тем яснее видишь свою с ней несхожесть, тем сильнее закрепляешь свои внутренние позиции противостоящие ей. И тогда все плевки, брошенные людьми, будут попадать в придуманную тобой маску, в то время как твоё настоящее лицо останется нетронутым: о его существовании просто никто не будет знать – его не будет видно под маской… В будущем меня никто не обвинит в неуместном целомудрии, никто не посмеётся надо мной. Теперь они будут считать меня своей… Окружающим верить гораздо легче, чем себе. Поэтому, когда ты, мало того, что не находишь поддержки вокруг, но и сам слабо понимаешь суть того, что, сидя внутри тебя, преднамеренно формирует твои принципы, то невольно начинаешь себя стыдиться, а со временем и верить себе. Да, я знаю: я, на самом деле, трусливая, слабая, ранимая, неуверенная в себе. Но, пройдёт время – я разберусь в себе и искореню свой стыд, и тогда мне уже всё это будет не нужно. Я буду сильнее! Я обещаю!.. Ваше мнение:
Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
||||||||||||||||||||||||||||
Изабелла Момад (Лисицина) - СПЕКТАКЛЬ
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |