Libra - литературное творчество молодёжи, свободная публикация, стихи, проза: Dana Saba

Libra - сайт литературного творчества молодёжи

Поиск:

Dana Saba - Зеленый Театр

Жанр: Проза: Рассказ

Прочтений: 0 Посещений: 203
Дата публикации: 31.3.2024

Об Одном из самых мистических мест города Киева.

ЗЕЛЕНЫЙ ТЕАТР

Вместо пролога

Экскурсионный автобус, въезжая в по-осеннему неприветливое место, остановился. Водитель коснулся рычага — двери открылись. Вокруг пасмурно, уныло и отовсюду тянуло сыростью. Высоко, в кроне голых черных деревьев, устроились грачи с отвратительным картавым «а», словно их за горло жмут.
— Неуютное местечко... — подала голос староста группы Светка, что выбежав из ЛиАЗа первой, поспешила вернуться к классному руководителю.
Школьники по одному высыпались, разбрелись по местности, а строгий учитель, вскинув бровь, обратилась к двум экскурсоводам:
— Дорогие мои, юноши ! А куда это вы нас завезли ?
Двое молодых мужчин, коренных киевлян ?.. Один одет в дорогой модный пуховик, расстёгнутый нараспашку, второй — друг его (видимо), и ровесник, в короткую тёмно-коричневую кожанку, странно улыбнулись «классной даме». Своих имён они не назвали даже учителю. Как их зовут водитель также не знал. «Таиска», дорогой, пыталась допытаться у водителя, пока те двое травили анекдоты в хвосте автобуса. Шофёр искренне отнекивался, уважительно поглядывал на Таисию Федоровну, что пользовалась явным вниманием класса — девочки наперебой приглашали её присаживаться, а отроки таскали тяжелую дермантиновую клетчатую сумку, с которой Таисья не расставалась ни в будни, ни в праздники. Мужчины, с виду не старше двадцати семи лет, были приставлены к новоприбывшей группе подростков-детей, учеников седьмого класса, когда те ступили на перрон железнодорожного вокзала украинской столицы, в городе Киев.
— Подоляк, никуда не расходимся ! — окрикнула Таисия Федоровна тёмную стайку парней, что кучкуясь советовались, куда зайти. — Мне и так известно, что все вы уже курите. Смалите свои цыгарки, но в сторону ни на шаг. — Учитель нарочито повернулась к ним спиной, глазами пересчитывая школьниц.
— А что это за место ? — кокетливо спросила Лена Коштура, обращаясь к экскурсоводам.
Тот, что в кожанке, слегка толкнул локтем напарника и ободряя его сказал:
— Давай, у тебя лучше получается.
«Пуховик» приблизился к школьницам, пытаясь обнять двух подружек, Коштуру Елену и «Артистку». «Артистка» по спортивному увернулась от объятий, к удовольствию Федоровны, а Елена стояла, покраснев — кавалер ретировался.
— На твой нос часто комары садятся ?— спросил он негромко школьницу, и Лена, тотчас поняла, что тот, другой, в кожаном куртеце, гораздо симпатичней и фигура у него интереснее.
— Итак, хлопчики и дивчатка, — начал экскурсовод своё изложение. — Мы находимся в самом загадочном и мистическом месте города Киева, в «Зелёном театре» ! Приветствую тебя, великий и могущественный Хозяин ! Кто помнит середину девятнадцатого века ? — обратился гид к школьникам, и выждав паузу продолжил. — Старая Печерская крепость нуждалась в укреплении, для этого возвели две подпорные стены, с разницей в два года. Внутри стены, как вы видите, ружейные бойницы, а для желающих — галереи, подземный ход с чугунными трубами и не только. И вот, почти на развалинах, когда центр Киева был в руинах, по случаю Второй мировой войны, в 1949 году здесь заложили театр под открытым небом, Зелёный театр, что в народце прижилось названием «зелёнка».
— Запомните, детишечки, имечко — «Зелёнка»... — назидательно грозя указательным пальцем вставил свою реплику его подручный.
— Кто не боится заглянуть, подходите ко мне записываться.
— Нет, спасибо большое, в другой раз, парубки... — вмешалась бдительная Таисия Федоровна.
Артистка удивилась — один из экскурсоводов, что считал себя обаятельней, направился к учителю и стал её настойчиво уговаривать. Федоровна наотрез:
— Нет, дорогой мой. Я за них отвечаю. Тут всё ненадёжно, и упасть можно, и кирпич на голову свалится. Это уж, в другой раз, без меня. Я не мама с папой — меня и посадить могут.
Те, двое, словно ожидали момента когда школьники примутся уговаривать несговорчивую «Таиску», насмешливо поглядывая на подростков и немой жестикуляцией выражая сожаление и разочарование. Ученики молчали. (Риск упасть и испачкать одежду был действительно велик.)
— Чтож ! Тогда стойте, любуйтесь издали, если не поняли, что вы теряете...
— Да они боятся просто, вот и всё ! — нагловато, с каким-то кощунственным видом, подначивал «пуховик».
— Они не боятся ! — вспылила Таисья, — Это я за них боюсь. Ребята, — обратилась она к ученикам, — у вас на обозрение полчаса, после мы едем в музей Великой Отечественной войны, чтобы дисциплина мне там была образцовая, иначе, брошу там.
Таисия Федоровна отобрала у Вовки свою клетчатую сумку, выдала ему погрызть три ванильных сухаря и зашагала к пенёчку, за нею скорым шагом проследовала Светка, староста.
На возвышенности, схваченная крепким цементом, монолитная преграда. Изжёлта-зеленоватого цвета. Крупные кирпичи стены точно заплесневели и мхом поросли. Внизу, будто первый этаж крепости, частые окна, и видно какой недюжинной толщины кладка стен. «Окна» поднимаются вверх, и там же, вверху, наблюдательные пункты и одновременно бойницы. Над выступом каменные арки. Кирпич отбит временем и людьми, сколы от огнестрельного оружия, деревья со стволом-рогатина, «раздвоенной вилкой», и вылезшими из недр земли корнями...
На мгновенье Артистке показалось, что из тоннеля выехал довоенный трамвай, сигнал надрывно отозвался в ушах. Первое движение — отскочить в сторону, она стоит прямо на пути и вот-вот машина её раздавит. Словно когда-то, более полувека назад, она сидела в этом трамвае, обречённо глядя на других пассажиров. Все с темными кругами, поникшие, в штопаной одёже едут, может, на Бессарабский рынок сменять разную всячину на что-либо съестное. Вся забота — раздобыть харчи в голодном Киеве...
Мужчина в куртке дурно оскалился:
— Хотел улыбнуться. — подумала Артистка, ей захотелось передёрнуть плечами.
Взгляд отводить нельзя. Надобно смотреть в центр лба, повыше бровей. Выручила Коштура, она подошла к ней, взяла под руку, и желая придать вопросу светского этикета, спросила:
— Если бы ты была молодым юношей, не сейчас, в далёком прошлом... То была бы в революции ? — Лена не рискнула произнести «революционеркой». Выход не задался, она съёжилась, а Артистка отняла руку, отступив на шаг в сторону. Ответ вовсе не интересовал Елену — она занервничала и уже убежала бы, поближе к автобусу, однако слова экскурсовода задержали её:
— Нам наказ поступил показать... именно это место. — не своим голосом, со зловещим хрипом, произнёс он.
— Мы не стали бы показывать местообитание... — гнусавил экскурсовод обрывисто. — Кто из вас писательница ?
— Признавайтесь, твари... — прошипел «пуховик».
Пришел черёд Артистки насторожиться. Она косо взглянула в сторону, нет, Федоровна ухом припала к динамику и на них — полный ноль, ни эмоции. И Светка, прозрачная, как компот, нависла над нею, сунув ладони между колен. Она, будто специально, прикрывала Таисье обзор своим начёсанным хвостом. Девочки озирались, а Таисия Федоровна не реагировала. Учительница целиком поглощена малиновой «Весной», что с кассетника, негромко, напевает её любимые «Двадцать лет спустя». Артистка уже пожалела, что взяла с собой магнитофон.
— Стоял бы он дома — целее был бы...
Девчонки напуганы, растерянно взглядывают друг на друга и на классного руководителя, а той, вроде бы и дела нет — устроилась напару со Светкой и музочку слушает.
Ольга решила сбежать к ним, но её остановила Вика резким:
— Ты куда ?! Сюда иди. Стой здесь. Мы на тебя все смотреть будем.
Ольга хотела поближе подойти к высокой Жанне, но та уже была взята под руки цепкими Таньками, соседками по парте.
— Так кто у нас пишет ? — пристально взглянув в лицо Артистки подался вперёд этот... в коже.
У семиклассницы похолодело в утробе. Ничего более чудовищного и мерзкого в своей жизни она еще не видала, хотя и была — неробкого десятка. Вдруг Коштура, учуяв внимание, обошла подходящего, со спины — она стояла позади и не видела того, что узрели остальные. Трусиха Коштура выдала:
— Я немного сочиняю рассказы... Пишу стихи.
Для Артистки это было открытием, и сочинительство Ленки, и её храбрость. Сдержаться, не завопить, нужна сила воли и внутренняя дисциплина. Коштура глядела на профиль существа в кожанке, принимая его комплименты и пророчества незаурядной жизни. Он обнял её левой рукой за плечи, прошелся к шейному позвонку и острием указательного пальца провел по среднему шву полупальто на спине. Все услышали оборванный треск. Лена пошла, без принуждения, вперёд, и девочки, в обмирании, увидели — пальто распорото, наружу выполз рябой слежалый ватин. Казалось, Коштура не чувствовала происходящего. Ненаблюдательной, легкодумной Артистке недосуг догадаться, что Елена не испугалась только по причине своей слепоты. Очки её уродовали, а без них всё плыло перед глазами, неясно, как в тумане. А низкий голос... Любознательная Коштура начиталась анатомических атласов и знала, что в момент естественного возбуждения, у парней часто хрипит голос. Нечистую силу юная Коштура приняла за мужское вожделение.
Артистка растерялась, и одноклассницы ничего не понимали. Ей показалось, что тот в куртке, крепко держит правую руку Ленки, а второй, костлявой лапой, мажет чем-то её лицо.
— Ле-е-на... — глухо окрикнула одноклассница.
— Не подходи сюда ! — последовал её резкий ответ.
Экскурсоводы стояли спиной к девчонкам, а за спиной Лены кустился пышный колючий терновник. Без ягод и листвы. Таисия Федоровна, близоруко прищурясь, глядела в сторону Коштуры. Она, подстелив «Киевские ведомости», всё еще сидела, примостившись на пеньке и ей были видны Ленкины ноги в вельветовых кофейных брюках... Сапоги — явно не по размеру, похоже мамины, и надетые на толстый шерстяной носок, — ступни переминались каблуками, загрузая в грунте. Бледное лицо школьницы классный руководитель не смогла рассмотреть. Девчонки сбежали к автобусу. Не жалуясь учителю, стояли и наблюдали уже издали. Артистка увидела, что у открытых дверей автобуса стоит водитель, полноватый, крепкий, с добродушным видом бывалого, опытного отца семейства. Водитель курил и показывал ей на сигареты, как бы приглашая:
— За компанию будешь ?
Артистка отвернулась. Взгляд упал в сторону Ленки и тех двоих, что стояли вплотную к ней и что-то оживленно ей сообщали. Жанна не двинулась с места — обе Татьяны не могли сделать шагу, так устрашились и онемели. Так и стояли, Артистка, Жанна с Татьянами по бокам, и вдали, очень тесно — Лена и экскурсоводы.
— Это тебе, чтоб ты нас не забыла. Чтобы запомнила... — у Лены навернулись на глаза слёзы, она поняла, что происходит вдруг что-то не то, но нет сил кричать и звать на помощь, — голос переменился вновь и звучал уже каким-то горбоносым карлой, что обезьяничал и кривлялся. — Свиную щетину поймаешь и от башки у тебя часть отколется. Проломится черепушка то... Лопнет ! А половинка на плечах не устоит — укатится. Зубов во рту будет порция, всю выплюнешь. Умы уйдут — уродцы придут, а зубени в чужих карманах заживут. У старушки ушки — во лбу, а что на макушке ? Что, что у неё, у ведь-мы, на макушке ?.. Мы ведь так. Кат ведь... А мы — да ?.. Ан-нет !
— Помни же нас... всегда помни. — грубо, по загробному, отчеканил бас — и школьница, не левша, вытаскивает ворот свитера из бордового полупальто, отирает лицо, как то по-птичьи вскрикивает и восклицает, пряча себя за их спины. Рывок, и Коштура вырвалась от них и побежала к учительнице. Нервно засмеявшись «Таиске» в лицо, развернулась и торопливо направилась к ребятам, что в тылу, за автобусом, еще по одной курили не обращая внимание на все россказни.
Артистка, положила правую руку на подлокотник сиденья, облегченно взглянула на Жанну, сидевшую рядом у окна. Экскурсовод в пуховике, зайдя в автобус, приостановился возле девчонок, и положив свою руку прижал крепко руку школьницы. Невероятным усилием Артистка сжала пальцы в кулак, и не глядя на экскурсовода сквозь зубы процедила:
— Проходите дальше, на своё место.
Жанна с дрожью в голосе поддакнула:
— Проходите, проходите...
Когда экскурсовод отошел Жанка шепнула на ухо:
— Ты заметила, что у шофёра глаза разные ? Один — серый, второй — карий.
Артистка, выглянув с места, посмотрела в зеркало, что висело над водителем, они встретились взглядом.
— Странно всё это... — думала она, с неприятным чувством от колючих глаз мужичка за рулём.
Мотор ЛиАЗа взревел и что-то заставило повернуться назад. Тот самый, что давил только что ей руку, наклонился над кем-то, Артистка отвернулась и посмотрела в окно разминая кулак онемевшей правой. Вдруг к ней подскочила Ленка, держа своё бордовое полупальто в руках:
— Тебе явно не хватает ! — вне себя трусило Коштуру, стучащей себе в висок. — Что ты из себя корчишь ?! У нас такие прекрасные экскурсоводы, а ты, тубанка, что им сказала ?!
— Лена, что там случилось ? — выкрикнула сбоку Таисия Федоровна.
— Ничего ! Ничего хорошего не случилось... Просто эту, успокоить нужно, или бойкот ! Я, за бойкот ! — подняла вверх Коштура правую руку, согнув её в локте. — У нас такие ребята, такие хорошие парни, они — киевляне ! А ты кто ?! Ты — гости, вот и веди себя как в гостях !
С выкриками Коштура вернулась на место, устроив невесть с чего разнос... Даже Лене было ясно, что на скандал её накрутил экскурсовод, но всё равно, она была отчасти удовлетворена. Ей не сиделось, хотелось подойти к Федоровне и спросить за пальто, что как то шов разошелся и не подскажет ли учитель, где лучше зашить. Однако Коштура решила обойтись без посторонних советов и на всех с высокой башни плюнуть.
Прошло тридцать лет со дня школьного, однодневного, посещения Киева. Осталась черно-белая фотография, что хранилась не в фотоальбоме, а отдельно, вместе с фото незадавшихся женихов и бывших подружек — студенческой жизни, по работе, случайно встреченных. На карточке, тринадцать на восемнадцать, в первом ряду, в центре, Таисия Федоровна, от неё по правую руку Артистка, а по левую — вцепилась одна из Татьян, курчонком прильнувшая к учительнице, старосту Светку, в полосатом полушубке оттеснили на самый край справа, во втором ряду — высокие Жанна, Вика и несколько ребят, что согласны были сдавать деньги на фотки. Ленка Коштура отказалась фотографироваться со всеми — её экскурсоводы снимали отдельно, сделав несколько кадров. Позади возвышается тот самый Зелёный театр, «Зелёнка»... Кривые черные стволы и ветви, на одной вороное пятно грача. Неприглядная площадка руин и запустения, вывихнутости и искареженности. Слева попал в объектив кусочек передней части ЛиАЗа.
Пакет фотографий экскурсовод в пуховике занёс в поезд за пять минут до отправления, получил деньги и вышел. Таисия Федоровна сидела за столиком четырехместного плацкарта, раздавала фотографии.
— Дату посмотри, какого числа газета вышла... — выложила на откидной столик газету «Киевские ведомости».
Артистка выпучив глаза присвистнула:
— Ноябрь, 1992 года ! О, дайте почитать...
— Обойдешься. — с улыбкой отняла газету Таисия Федоровна. — Фотографии смотри, видишь, у двоих из наших глаза закрыты.
— И правда... — увидела школьница, на всех фото отыскивая только себя.
Самой интересной была именно эта фотография, сделанная на фоне «Зелёного театра», — у во всех такое разное выражение лиц, даже как-то непривычно, а у двоих, закрыты глаза.
Федоровна пустилась в рассуждения:
— Купила прессу... На свою голову. Что я теперь мужу скажу, ты не знаешь ? На пять лет вперёд.
— А мне кажется, Таисья Федоровна, что это было бы очень хорошо знать будущее именно на пять лет вперёд. На дольше не надо, только на пять. Одна «пятилетку»...
Учительница облегчённо смеялась, все ученики её разместились усталые и тихие по местам. Артистка еще не понимала, что с виду довольные высказывания учителя уже ставят крест на всех их будущих поездках. Никуда больше со школьниками ехать она не подпишется.
Глянцевые кофейные плиты местной ЖД. На верхней площадке гранитных ступеней стоят белые вазоны. Работница вокзала, в темно-синем фартуке с большим вместительным карманом, поливает из пластиковых бутылок сиреневые, розовые и белые петунии. В зал билетных касс вошла женщина в белой футболке и в песочной юбке на запахе. Небольшая очередь, надписи, информация — всё на украинском.
— Добрый день, один билет, пожалуйста, плацкарт, в Киев. Желательно нижнюю. — в «вертушку» влетело открытое удостоверение.
Кассир внимательно взглянула в документ, на заказчицу, утвердительно кивнула.
— В четверг утром, чтобы я была в Киеве, и один обратно, в тот же день на ночной поезд.
Расплатившись, взяв билеты она вышла из пустеющего здания, держа направление в сторону фонтана, там тень и есть пустая скамейка. Август жарил, а в Киеве неделю не выше двадцати трёх, люди по Крещатику в жакетках ходят.
— Ну здравствуй, «Зелёный театр»...
Прогуляться можно уверенней, есть еще парочка влюбленных экстремалов, что так напуганы, и оттого храбрятся. Не каркают вороны, не раздирают своих глоток грачи, приятная зелень в округе и покой. Вроде бы не страшно и ничего особенного. Одно только осталось загадкой: как ?.. тридцать лет назад сюда ЛиАЗ заехал ?

I

Ранним августовским утром, звоном церковных колоколов, заявил о себе праздник. Максим, еще лежа в постели, приоткрыл один глаз и посмотрел в окно. Уличный воздух понемногу наполнялся полуденной жарой, а в его небольшой комнате стояла квартирная духота и запах переглаженного белья. Оглядев себя, не приподнимаясь, Максим пятерней взял с пола сброшенную бязевую простынь, скомкал ее и пульнул в пустовавшее кресло-раскладушку — на нем иногда ночевал внук квартирной хозяйки — женоподобный «альфонсик» и «попрошайка» Никита, студент первого курса каких-то там пиар-технологий одного из коммерческих вузов города Киева. Из Молодежного парка на Троещине доносилась музыка, бодрый, зазывный голос ведущей и дружные крики звонкогласой детворы. Максим встал, надел домашние полосатые шорты, с темно синим якорем на белой эмблеме, прошелся по пустой квартире, заглянув на кухню и в санузел, вернулся в комнату и повалился на смятое ложе, раскинув ноги, как отдыхающий на пляже. На пятницу, в общий нерабочий день, не было решительно никаких планов. Праздничные выходные припадали на субботу и воскресенье, можно расслабиться и прокутить «заначку». Дождавшись возвращения Петровны, молчаливой седой пенсионерки, что хотя и была «себе на уме» и ни во что не вмешивалась, могла одним взглядом оскорбиться и требовать подробного ответа, ее квартирант набросил легкую сорочку, и не застегиваясь, «с голым пузом», вышел за баклажкой пива, чипсов и снеков вприкуску. По телику одни и те же фильмы, виденные сотню раз, а когда Петровна переключила на свой турецкий сериал в повторе, то Максик и вовсе заскучал... Одному не в масть идти, слоняться по городу.
Вечером, хотя какой еще вечер — день в разгаре, спонтанно, решили собраться и отметить день рождение страны. Взбаламутил всех Андрей (Омельченко). Столичные афиши обещали джаз-фестиваль, танцы на майдане, международное шоу «Арт без границ». Представления, с изобилием нежно-голубых, желтых, оранжево-розовых тонов, раскроются со сверкающей позолотой уходящего белого солнца и подарят целую гамму эмоций и массу незабываемых впечатлений. Пили в кафе «Гарбуз». Там отличная, недорогая кухня. Жаркое по-домашнему в горшочках, могут принести и пампушки с чесноком, поджарые, хрустящие. Горилка — хочешь в графинчике, цивильно, хочешь — литровую пляшку, салатики, «шпажатики»... разная снедь на шпажках — деликатес своего рода, украинская брынза, шампиньончик, маслинка и дальше, по сезону, редис-огурчик. Фирменное блюдо, что всегда есть в наличии, тыква запеченная в сметане или сладкое ассорти под чай, кофе — конвертики с сахарной гарбузовой начинкой, украшенные изюмом, посыпанные пудрой или маком. С собой, в бумажном пакете, можно унести «пундыки» с тыквой или печенные, жареные пироги. Романтически настроенным парам когда-то, в первый год открытия, приносили на блюде тыквочку с вырезанными глазами треугольниками, а внутри горела свеча, лампадка. Украшение официант ставила в центр столика, это как негласное правило для других посетителей кафе, что к этой паре нельзя проситься подсаживаться.
— Привет, привет... — поздоровался со всеми, усаживаясь за столик Алексей, он прибыл последним, припарковав с трудом свое авто поблизости на стоянке.
Алексею никто не пенял на опоздание, сами недавно собрались и сидели оглядываясь, в непривычной обстановке шумного праздника, атмосферы уличного кафе с подвесными кашпо искусственных и натуральных цветов, ощущая легкий мандраж, что бывает в первый час на новом месте доколе не освоишься. Пока дожидались Алексея (Кучиренко), помощника киевского народного депутата, ребята заказали по бокалу пива. Андрей (Омельченко), который и сколотил компанию в количестве французских мушкетеров — четверо, работал в столичной коллекторской компании «Лан» (поле), специалистом по взысканию задолженности, если проще, грамотный, «культурный» гоп-стоп для юридически безграмотных граждан. Андрей этим летом стал на год старше, имея за широкими плечами «козака», двадцать шесть лет отроду. Сам из Запорожья, молодой парубок. Брюнет, с карими очами, высокий, плечистый, с негромким, вкрадчивым голосом и обходительный до слащавости с виду. Второй, Пашка — выходец из Западной Украины, белобрысый «бандер», спец по евроремонтам. Когда-то, Паша, ездил по зароботкам вместе с родителем, устраиваясь куда придется и где примут. Нынче — старался сам и для своего, власного, кармана. «А те девки, сестры помладше, нехай себе женихов ищут та замуж выходят... А не ждут, как кто-то, на них горбатить спину будет, обрабатывать...» Тридцатилетний холостяк Паша работал в строительной бригаде, в основном как кровельщик. Павло, среднего роста, не худощав, не красавец, с проблемной кожей лица и неопрятными руками. Об Алексее — помощнике нардепа ничего не скажу — говорить нечего... Они, «помощники», все с одной гребёнки. Идут — на запах, бегут — только к явной выгоде, а если кланяться аль прогибаться, то за большие деньги и за существенный престиж. Их видно невооруженным глазом, по выражению физиономий — ушлых не по годам, по манере балаболить «и вашим, и нашим...», держатся поближе к хозяину и подальше от народишка — они дурные и нетолерантные. Одеты «олексеи» стильно, но неброско — у них нет еще своего устойчивого «лица», они еще щепки в этой бурлящей реке народных симпатий и носит их от одного берега к другому, пока не прибьются основательно. А Максим, приехал из Одессы. За неимением работы в родном городе, ничего лучше продавца-консультанта крупного торгового центра пока не нашел. Максим интересный, как сказывают, «смазливый хлопец», стройный, роста чуть выше среднего, с густой каштановой шевелюрой. Чернобровый, не такой «губатый» как Кучиренко, с синими глубокими глазами и приятным бархатным голосом. Зарплата так себе, смешная. Устраивался на одну, подписав договор как стажёр с окладом значительно ниже предложенной, а работал за сколько дадут. Напарник Макса проболтался, что везде так. Он уже своё побегал — поискал, могут вообще не заплатить, просто так «без оснований», и никому ты ничего не докажешь, а жаловаться ходить — заявы писать — бесполезно, трата нервов и мужских сил. Максим поверил ему без колебаний, достаточно было взглянуть на вид рассказчика, а сам он, тоже «сидел», изо дня в день забывая задуматься о будущем и приниматься всерьез за начинание. Самое смешное было то, что в продавцы без высшего образования уже не принимали. Техникум не котируется, только диплом вуза.
Первое время отдуваться от всех пришлось губатому Кучиренко. На него смотрели выжидательно, с интригой, — он присоединился к ним последним и был будто бы должен... сообщить нечто любопытное, мини-сенсацию. Алексей затруднительно подыскивал вопросы, а получал лаконичные краткие ответы. Максим успел выговориться Андрею, когда курил сидя в кафе, до появления остальных, и теперь наблюдал, не без удовольствия, как Алексей пытается их всех приобщить к беседе, разговорить.
— Алексей, — обратил на себя внимание Омельченко. — Я очень рад тебя видеть. Прими искренние поздравления с праздником. И пусть нам повезёт... — Андрей приобнял Кучиренко.
Кучиренко Алексей, откинувшись на спинку, хотел и себе заказать пиво, но подошедшая в вышиванке, в барвистом венке, с лентами, девушка отвлекла его. Андрей предложил:
— Мужчины, давайте не франтить. Заказываем водку, дежурные блюда кухни. Девушка, салаты всем одинаковые, вот этот. — Омельченко ткнул пальцем в классический «Цезарь». — А позже, будет видно. — с детской улыбкой добавил Андрей.
— Мы сидели вечером — делать было нечего. — взял «нить» в свои руки вежливый Омельченко. — Вышел я сегодня, в обед, на балкон, освежился в душе, предварительно. На улице — толпы, а я — дурак, один... Вот и пришло мне на ум, созвать всех за этим столом, в этот день... По-мужски выпить и пообщаться...
— Молодец, Андрейка ! — выкрикнул Павел. — Первый тост — за свято !
— Павел, — с укоризной взглянул на него Омельченко. — Без обид, но обращайся ко мне по имени — «Андрей». Не Андрон, не Андрюха, не Андрейка... я — Андрей, не крести меня заново.
— Та без проблем ! — вильнул бандера, ощущая что уже пошло деление на «касты» и надобно поскорее выпить — выровнять эти претензии, уменьшить спесь.
Поднаторевший в психологии или кем-то из домашних обучаемый, Андрей Омельченко придвинул стул поближе к Кучиренко, и вполголоса, обстоятельно заинтересовался:
— Алексей, сейчас много слышно о декоммунизации, я сам лично — за, какую работу вы ведете в этом направлении ?
— Понимаешь... Всего то я рассказывать не могу. Процесс затяжной, но продуктивный. — начал Алексей. — Вот смотри, Андрей, всё это подрывает суверенитет страны. Декоммунизация, процедура не быстрая, но в конечном итоге, мы докажем свое право быть хозяином на украинской земле, то есть хозяйствовать на своей территории должны мы, а не идеологи со своими взглядами на вещи. У нас есть свои убеждения и парадигма.
Скулами Андрей улыбался, кивал, но выражение у него было тягостным. Максим, Павел без труда считывали у Омельченко:
— А ведь ты не умнее меня... А уже пристроился, попал в волну, и еще через год со мной уже и здороваться не станешь. Как же вы там всё начинаете ? По каким схемам ? А, губошлёп ты наш, вареник с вишнями ?..
— Пожалуйста ваш заказ.
Андрей отодвинулся на прежнее место, официант обносила посетителей, выставляя блюда и подавая приборы. Паша схватился сразу за спиртное.
— Вообще то я обязана сама вам в рюмки разлить... — заметила Павлу девушка.
— Ничего, — махнул он снисходительно. — Дурное дело не тяжкое. Хлопцы, я сегодня на разливе.
— Инакше не можна ! — бросил на это Андрей.
Алексей пить горилку отказался, а безалкогольное пиво в кафе не закупали.
— Олекса, може одну чарку за праздник ?— обратился Паша держа бутылку на весу в руке.
— Не - е, братаны, я — пас, водительская этика. Но мысленно я с вами.
— Ну, тогда, я себе оновлю. — и Паша долил себе до полной рюмки.
— За праздник, ребятки, — приподнял свою рюмку Омельченко и тотчас опрокинул ни с кем не чокаясь. Все выпили, Кучиренко им аплодировал, бросив вилку.
— Депутатскую неприкосновенность когда сымут, Алексей ? — басил Паша пристально глядя на допытуемого.
Кучиренко ухмыльнулся, пальцем показав, что сейчас дожует и ответит. Он собрался, заметив, что вновь все взоры на него обращены:
— Скоро, скоро снимают. — с серьезным важным видом, оглядывая всех, говорил «пом нардепа». — Это притча во языцах. В кулуарах только и разговоров об этом. У каждого, понятное дело, своя логика, но пока еще до этого дойдет... Законопроекта еще никто не видел. Так, одни толки.
— А ты сам, что об этом думаешь ? — несколько категорично, тыкнув рукой в Кучиренко, спросил Максим, не поняв, а зачем ему это ?..
— Мне всё равно. Для себя я еще не решил... Голосовать за закон народным депутатам.
— Та давно пора убрать ее, эту депутатскую неприкосновенность, — наливая водки, с раздражением, бубнил Паша. — Хватит делить население на панов и холопов. Сколько уже ?! Феодальное устройство...
Вдруг Максиму прояснело. Какой-то вспышкой он понял, что и сегодня, его страна не выбралась из феодального строя !
— Есть два класса людей, — с внутренней обидой постигал он, — крепостные (крестьяне, ремесленники, рабочие) и их паны, господа нехорошие. Отдельно, для охраны панов, военная демократия, жрущая и пьющая за народные деньги. — Максим исподлобья оглядывал всех, не только присутствующих за столом, но и в кафе.
Кучиренко, очевидно научаясь диалогу с раздраженным оппонентом, живо вел беседу, умело уводя от главной темы вопроса, и понемногу бандер примечал, что не так слушает этого «пома», как следит за его четкими, отработанными движениями — тот умеренно водил двумя руками, выкладывал ладонь на стол, не манерничая, элегантно жестикулировал...
— Та ну вас всех! — нетерпимо перебил Паша. — По половинке... — и крепкой лапищей разлил в три рюмки как из дозатора.
— А сейчас, Андрей, мальчикам, произнесет тост... — паясничал Максим, сюсюкая и дуркуя.
Омельченко бросил в сторону Максима:
— Дуралей, кто же водку конопляной кашей заедает. — вызвал взрыв мужицкого ржача.
Подождав покамест хлопцы отсмеются и примут спокойный вид, Андрей, с важным лицом, крутил свою чарку. Бандера потянулся к бутылке.
— Фря ! — шлепнул его Омельченко. — Не займай пляшку...
— Та дайте, паскуды, хоч выпить ! — протестовал юморно Паша. — Лысый черт в тебя опоросится, — бросил угрозу бандера, — Если будешь так дзирить и на меня лыбиться. Мне свою долю Лёшик жертвует.
— Так... тоетак... — поспешно закивал Кучиренко левой ладонью взмахнув в сторону Паши.
Андрей шепнул фразу Максиму на ухо. Максим, чуть не свалившись со стула, оттого что пошатнулся, хохотал без удержу, запрокинув голову, вытирая изнанкой рубахи лоб и подбородок, стучал руками по столу и наконец, достав стальной никелированный портсигар, красиво подкурил обычную сигарету с фильтром. Из-за прибацнутых надписей на пачках он перекладывал сигареты в портсигар, и эффектно и удобно. Туда же он прятал часть денег номиналом какой-то одной, двух купюр.
— Таким макаром тост — начал Омельченко. — Собрались в одну купу мерзавец, подлец и балбесов... Стали они соображать на троих.
— А на троих не делится... — зашелся Максим.
Андрей, раздувая игриво ноздри, продолжил:
— Видят они, как симпатичная панянка кружляет вокруг их писанной натуры... Всё приглядывается да вздыхает : «Будьте моим покровителем.» — сам рассказчик прыснул от смеха, он нарочито ударял на «о», произнося несколько раз, вслух, «Будьте моим покровителем», озорно поглядывая на Пашу, на губатого Кучиренко и на Макса.
Бандера не сдержался, повторил, так же упирая на «о»:
— Покровителем... Покровителем. Здохнуть можна !
— Вдруг... — понизил голос Андрей. — Прибежала колченогая ведьма и выпила, наглючая, всю их горилку. Так выпьем же за то, чтобы наши мечты не превращались бы в кесю-месю.

II

Незаметно, как пятнистая степная гадюка, подкрадывается ночь. Глубинным своим, чутким глазом высматривает она, кого в тёмную пору приголубить, а кого изловить — ужалить смертельно. Расползаются в стороны светляки, небесные звёзды, таращат по-детски лучистые глазёнки и удаляются всё отдаленней, в гущу вселенского хаоса и мрака, порядка Тверди. Безмятежная Луна, не желая обернуться ни молодым, ни старым месяцем, горела желтым охристым колором отбрасывая брызги серебристого сяйва. Блистает золотавый диск, словно круглая рыба, показавшись из недр огромного Океана, привлекая к себе людские взоры и вытягивая вдоль немые тени. Часовой маятник, откачав считанные разы, на мгновение замер, а луна откатилась стороной, немного левее, исподволь оставляя следы огненного паления. Лунный блик струится по верхушкам деревьев, щедро позолотив их руки-ветви, играет он заунывной свирелью, усаживаясь на листья, мерно раскачивается будто на качелях. Тополя, каштаны, клёны и грабы, изменившие цвет как и всё ночью, неуловимо, едва слышно нашептывают сладкий сон или старую легенду, что седыми корнями крепко сидит в землянке далёкого прошлого. О том, что прежде, все они до лихого потопа, ходили человеками. Ходили криво, хромая, блудно и нечестиво... И за то их, Вечный Вседержитель, обратил в полуживое, в полумёртвое. Запер корнями и костным телом в одном месте, определив наилучшее всюду, оставляя многим года жизни божьих пророков, по сто двадцать лет и более.
Гремуче и торжественно. Отлетающей искрой кружатся вокруг, безумные, песочные мотыльки вместе с роем неприметной и цветастой мошкары. Они шумно бьются о светильники, и отпрянув, вновь подлетают к лампе в поиске рассвета или обожженных крыльев. Легкий ветерок постепенно доносит ароматный букет ночной фиалки, горьковатый дух мальвы и нечто отдаленно схожее на черные орхидеи. Замалчивают о пире вчерашние жуки, дядьки, сорванных плодов и притоптанной травы, завсегдатаи посиделок да поздних прогулок по городским улочкам и их окрестностям. Не спорят они меж собой, кто из них назовётся «тишайший». Скрыто копошатся долу ночные муравьи-жнецы, дружно сбирающие всё что плохо лежит, чернющий, как сажа, притаился на сочном побеге пырея одиночка цвиркун — полевой сверчок, и важный усач кравчик перебирает лапками почву, словно ползёт в темень старая потёртая пуговица от пальто. Не разглядеть подслеповатыми очами жителей — пауков, юрких щипалок и бражника «мертвая голова».
Довольно часто рассудочные мысли склоняют идти домой. Подниматься, простившись, и направиться в домашнюю обитель. Но тяжелые уступки наскальным надписям: «вот сейчас», «погодя», «чуток еще»... сухой виноградной лозой нависают на плечи, крепким плющом зеленого хмеля обвивают ноги, не давая удалиться, возобладать разуму над чувством и настроением. Можно неприметно скрыться под любым предлогом, с безразличным видом отделаться отговорками, твердо сознавая, чем насыщенней, сильнее ночка, тем ужасней негатив ее, неблагоприятны последствия. Летучей мышью, стремглав, пролетает ночь над спящим и зависает угрюмым домокловым мечом над головой бодрствующего. Гибкие перепонки готических крыл ловят малейшие звуки, от ропота страха до зловещего шороха, чтобы вонзиться острыми шипами в тщедушную плоть. Плащ ночи с капюшоном, не различить ее лика, а широкий подол ее усыпан туманом, вороньими перьями и бисером из колотого гематита, камня кровавика. Шлейфом, привязанным к поясу, влачится плетенная сетка, кое где изодранная, заштопанная наспех когтями бродячих котов и муаровых кошек. Для всех, с пятницы на субботу, раскрывает темнота свои драконовы объятья с трепетным поцелуем ядовитого зелья.
Расплатившись по счету Паша сидел мрачнее тучи. Свинцовые мысли о деньгах вытесняли и легкую струйку хмеля, не давая даже на минуту впасть в опьянение. Он не курил, а хлопцы не особо налегали на водку, отдавая предпочтение закускам и сытному позднему чаю. Мутило Пашку до шатания головы от застольной беседы меж Омельченко и Алексеем Кучиренко. К туалету образовалась очередь, ночь близилась к одиннадцати. Размяв шейные позвонки, «бандер» бездумно приподнялся, тихо прошелся по территории кафе, с любопытством поглядывая за столики откуда доносился женский голос. Когда он вернулся на своё место, обхватив руками спинку стула и оглядываясь по сторонам, то внимательный Омельченко заметил негромко.
— Паша, там есть за углом...
Павел кивнул и неторопливо поплёлся в указанную сторону. Не заметив как оказался на менее освещенном тротуаре, с аккуратными клумбами по бокам, он оглянулся, увидев зеленое мерцание и слепящие фары знакомого автобуса. Остановка в двадцати метрах. Паша бежал, со всех ног. Весело запрыгнув на ступени автобуса, он безмятежно повалился на сиденье. Каких-то сорок минут, с ходьбой, и он «дома». Блаженно улыбаясь, что так вышло красиво удрать Пашка отключил телефон. Он уже плюнул на понесенные збытки, на дурную свою голову, что тянула его как не в багульник так в иную «халепу»... Уже захотелось и пива, и хорошую курицу гриль. Повезёт — купит по дороге. Павел уже и порадоваться успел:
— Годы летят, когда он еще в файном кафе побывает ? Хоть на девчат поглядел... А то они его как будто бы и не примечают.
Пьяненький Максим первым хватился, что сидят втроем. Одессит предполагал сосредоточиться, в глазах иногда двоилось, и по этому факту он угадал, что подниматься с места следует осторожно. Максим не заметил, что погнавшись за Кучиренко и Омельченко, заказавших дорогой коньяк к кофе и помпезные десерты, он истратил всю портсигарную заначку. Махнув рукой на это обстоятельство Макс решил, что в честь праздника его пропустят в метро и без денег за «бородатый одесский анекдот».
— Так ! Граждане и коллеги... — развязно начал Максим. — Пригласить вы меня пригласили, а кто меня отвозить будет ? — Максим хотел сказать «кто до метро доведёт», но вырвалось именно это. Он громко отодвинулся от стола вместе со стулом.
Андрей взглянул на Кучиренко и холодно, чуть слышно, произнес:
— Поехали... Прокатим его.
Алексей хотел возразить, уже на лице проступила тень отказа, но находчивый Омельченко оборвал его на полуслове, добавив:
— У меня две знакомые есть. Не особого ума, но буйной фантазии. Я попробую договориться. Ты не возражаешь ?
Алексей поспешно кивнул.
— Ну, поднимайся, бродяга. — постучал Омельченко по плечам. — Окончен бал, «Гарбуз» превратился в тыкву. Или в патиссон ? Как полагаете, Алексей ?
Кучиренко презрительно улыбнулся, всё еще раздумывая, а не бросить ли их, к лешему, обоих ? Андрей, словно угадывая, достал кожаный портмоне и открыто, пальцами, пошерстил в наличных. Сумма оказалась приличной даже для искушенных глаз Кучиренко. Только этот незамысловатый жест заставил его расстаться с сомнениями и поддаться новому соблазну.
Андрей вел Максима под руку, Кучиренко на миг показалось, что Омельченко лучше него разбирает дорогу, где тот определил своё авто. Не будь Максим так пьян, Алексей заподозрил бы неладное, он знал себя и понимал других. Бросив Максима на заднее сидение, предварительно обшарив у того карманы, Андрей со злобой выпалил:
— Дрянь ! Даже на бензин купюры нету...
Максим притих и смирно расположился, понимая, что огрызаться на реплику сердитого Омельченко ему не следует.
— Всё-таки довезут домой. — подумал он вслух, не заметив каким сколом врезается фраза, и не соображая, отчего мысль вырывается, как из громкоговорителя.
Максим упорно прокручивал тупые думы, пытался сфокусировать свой взгляд прямо, на дорогу, наблюдая, как фонари удваиваются и легко плывут, надвигаясь на него либо убегая в сторону. Он мечтательно оскалабился, представив как Петровна любовно уложит его баиньки, предложит выпить холодного кваску или компота. Не разобрав негромкое впереди:
— Вот здесь, у обочины, приостанови.
Максим очнулся, когда Омельченко, открыв двери, буквально силой потянул его из машины. Парень отбился ладонями и с трудом вылез самостоятельно. Сделав три шага вперед он почувствовал глухой, сильный удар в спину, падая, еще не разбирая отчего, полетел плашмя, на землю, секунда и обрывистый хлопок — закрытие дверцы, услышал спокойное:
— Поехали, Алексей.
Где его выбросили, швырнув в густую темень, Максим не знал. Высокие дома, с редкими желтыми окнами вдали, на существенном расстоянии, а вокруг, мрачная парковая зона. Одни деревья, как в посадке.
Гадко выругавшись, грязно обматерив негодных «поцев», что выпросили уже авансом себе в рыло:
— И Пашка тоже... — Максим, вытаскивая летнюю рубашку, тяжело соображал:
— Идти по трассе вперёд или наоборот — назад, — уже предчувствовал, что вряд ли кто из шоферов здесь остановится подвезти его хоть на какую-то людную местность.
— И шут его знает куда такси вызывать... А-а-а...— протянул вслух одессит, ободряя себя голосом. — А такси в долг не поедет. Денег нет, денег нет... Не поедет — денег нет ! И более чем ! Даже наперед знаю...
Он достал телефон, времени, первый час ночи. Баламутно захотелось разбудить Петровну, ей пожаловаться. Но вдруг испугался даже самой мысли. Каким-то двойным чутьём, он, «бухой в нюни», разбирал, что Петровну так же сам черт трекает, как и этих двоих «паскуд вонючих». Эта чужая бабка просто ухватится за предлог его из комнаты выпереть. Соберет вещи и выставит сумки. Молча. Минут пять одессит глядел в сторону далёких высоток, взбалмошно завидуя их домочадцам:
— Дома, в своих тихих, уютных квартирах... А я один, как былинка при дороге.
Мимо быстро пронеслось авто, ослепив Максима фарами — его сердце ёкнуло, возможно также, как и у водителя транспортного средства, что наверняка испугался одинокого пешехода в растерзанном спиртным виде. Изучать незнакомую местность без толку. Вокруг темень, хоть глаз коли и Максим, присаживаясь на корточки, качнулся вправо и повалился на бок. Он расхохотался, глупо, нервно, пытаясь обратить действительность в злободневную шутку. Размерено поднявшись на ватные ноги, ощутив мышечную боль в бедре, парень взглянул вниз, под ноги. Предательский хруст под ботинком.
— Твою мать... — у ноги, долу, расчавленный телефон, купленный недавно, еще новенький. От обиды и резкого сожаления еще пять лет назад одессит расплакался бы. Но теперь иное время. Бодро пробуровив:
— [мат]. Куплю новомодный... По акции. — уверенно двинулся в обратную сторону, чтобы видеть встречные, всё еще надеясь на поздний автобус или на водилу-экспедитора.
Когда метров через пятнадцать ноги Максима Холмогорова сами собой заплелись «в кренделя», да так, что тот полетел с обочины кубарем, вниз по склону, то первым его словом вырвалось:
— Флекс ! — он преднамеренно, с твёрдым контролем не дал себе сказать что-то бранное. Впрочем, и в обыденной, повседневной речи Максим обходился без лихих матюков.
Холмогоров лежал на спине, выпучив глаза в небо, крутил пересохшими губами и туго соображал:
— Выпито немного. Даже если смешанно: пиво, водка, коньяк... Всё равно не могло так непорядочно развезти.
Максим, хотя бы отдалённо, еще не в состоянии подумать, что за столиком ему что-то подмешали. Глупейшее предположение ! Хорошо освещённое кафе, множество посетителей, и все друг за другом наблюдают. Холмогоров не заподозрил ни Омельченко, ни губатого Лёшу Кучиренко, тем более у Паши «бандеры» было железное алиби — явный простачок без пошлятины и бульвара. Отдельным гражданам общеизвестно: любой препарат почти невозможно подлить в чужую рюмку. Знакомый Максима Холмогорова так и сделал — добавил жидкость ампул в свой коньяк, а позже поменял местами бокалы.
Без надежды Максим остановился, склонив понуро голову. Он приподнял вверх две руки навстречу надвигающимся фарам.
— Тебе куда. — сурово спросила женщина голосом за пятьдесят, именно она была за рулём и одна в салоне.
— Всё равно. — ответил Максим, не поднимая головы своей — Но лишь бы туда где люди. — Максиму захотелось завопить именно слово «люди», прокричать вдаль, в глубину этого места, но по внутреннему замыканию одной слабой искрой человеческого рассудка домерекал: сил не достанет, чтобы подойти и ухватиться за дверцу. Максим молча сел и вместо приветствия глухо сказал:
— Спасибо.
Вместо обычного молчания в таких случаях, женщина оказалась на удивление разговорчивой. Казалось, ей было безразлично — слушает её попутчик или просто, с перепоя, кивает время от времени.
— Не по карману мне праздник... И отпускные не предусмотрены для предпринимателя. Только в Новый год и получается расслабиться немного, а до Нового года еще кататься и колесить из города в город. Тебе если плохо сделается, по бардачку постучи, несильно. Я остановлю. Вам, пацанам, нормально... Можешь даже не возражать и не оправдываться. Спиртного много, цены низкие. Тут без алкоголя идешь и падаешь, не рассчитаешь, когда и где, откуда выскочит.
— Угу. — согласился Максим, но звуком такое проплямкал, что женщина уже насторожилась и призадумалась, а верно ли то, что она остановила ему своё авто по дороге ?..
— Ты учти, что я — не такси. Едем в село Чайки. Не бойся, это недалеко от Киева, и транспорт с утра нормально ходит. Определить мне тебя в такой час некуда, в летней кухне переночуешь, удобства на улице. Запирать тебя не стану и сам не закрывайся, заедает замок, не откроешься. Проснешься, ты — мужик, оправился, из ведра умылся и на автобус дуй. Сам в Киеве живешь ?
— Да.
— В центре или окраина ?
— Почти. Центер.
— Максим — представился парень.
— Виктория. — ответила водитель.

III

Человеческие фантазии, облачённые в мысли, кружатся в приглушённом вальсе. Они просачиваются в воображение точно малые капли дождя в тротуарные плиты, под крыши домов или в будничные строчки вчерашней измятой газеты. Фантазии окутывают, греют, успокаивают, плывут. Они льются свободным потоком, опускаются на ресницы и стараются затмить собой костную реальность. Тщедушные мечты ! Не покажутся в холле дорогого ресторана или в интерьере бальной залы со всем её блеском и великолепием, не проявят себя, когда ты стоишь на остановке в позе «вкопанного» или подвижного пассажира. Фантазии упоительны, так требуют уюта, привычки и спокойного ко всему отношения. Взятый в плен рассудок, словно трофей их, а на прозрачное полотно надвигаются живые картины. Чего в них только нет ! И «пир на весь мир», где вручается награда под аплодисменты первых лиц государства, и любовный роман с красавцем актёром, что разбивается в финале в автокатастрофе из за своей же ревности и страсти к этой мечтательнице, и груды золота для фантазёра еще не предел, потому что сидя в мрачном клозете он уже представил свой памятник, украшенный инкрустацией да алмазами величиной в яйцо. С минуты на минуту пробуждение, когда все картинки немого кино должны исчезнуть, раствориться в пространстве. И бедные окажутся еще беднее, а «капитал» станет еще богаче. Меркнет яркость, позолота, лучезарные блики. Свадьба двух знаменитостей не состоится, не одолеет паренёк главной роли в остросюжетном триллере, а городская лысеющая толстушка не выйдет из квартиры в дивном сарафане с петуньями, оправляя роскошные гламурные пряди. Разница лишь в том, что мужские фантазии отличимы от женских по хладнокровию, рационализму и масштабу.
Жизнь не остановилась на досадном эпизоде, что случается сплошь и повсюду с людьми активными. Максим не придал никакого значения той злополучной пьянке и вскоре забыл о ней. Когда он нечаянно, стоя в полупустом супермаркете, увидел Андрея Омельченко, то первым подошел к нему, с некоторой дежурной, неискренней улыбкой. Омельченко оглядывал товары и сразу испугался Холмогорова, но приняв во внимание его спокойную речь и текст, характеризующий выбранный им музыкальный центр, не сразу, но твёрдо сообразил: «максик» на работе... и обязан вести себя «паинькой» со всеми посетителями, иначе его вышвырнут отсюда.» Омельченко не угадал, что его знакомый Холмогоров попросту был не в состоянии оценить свои обстоятельства и поведение других лиц. Максим обрывисто помнил как садился в автомобиль, как смотрел, пьяным, в окно, мотыляя головой и почти любуясь на своё отражение. Тому падению от удара он не придал никакого значения по причине частичного провала в памяти и по натуральному характеру своему. Холмогоров не акцентировал внимания на оскорбления в повседневной жизни, на косые взгляды, на дурное настроение окружения, и как весёлый одессит любую неприятность выносил с юмором, стирая чужие «помарки» и расценивая оплеухи как особое внимание, ревность к себе либо ненависть к его счастью.
— Желает мужчина купить или он хочет такое себе на подарок ? — пальцы продавца погладили воздух возле аудиосистемы.
— А кто бы не хотел ?
— Он просто просится к вам в квартиру.
— У меня дом, Максим, большой, красивый дом. — Омельченко захотелось резким тоном оборвать диалог с Холмогоровым и ответить нечто похожее на «иди, работай, я сам красавчик», но он вздохнул, приоткрыл рот и добавил, — Я вижу здесь смотреть больше нечего.
Максим удивился, он не понял реплики Андрея, а переспросить было неудобно. По мерам потребления Холмогоров усвоил, что все эти товары нужны людям и ненужных предметов в магазине не существует, а по мнению Омельченко все бытовые приборы, «аппаратура», индукция, ровным счётом ненужный хлам. Макс застыл на месте, не найдя новой опорной точки для разговора. Подоспевший на выручку паренёк переставил музыкальный центр на стол и быстро подключив систему продемонстрировал основные функции. Он опрометью метнулся к дискам, выбрав «Зарубежный рок. Лучшее». Андрей наслаждался. По зданию разносились волны прекрасной музыки, прелюдия бас-гитары летала со стороны динамиков, насыщая пространство смыслом и нотами. Омельченко кивнул и воцарилась пауза.
— Упакуйте. — проговорил взволновано и юноша скрылся в глубь зала.
— А вот вы знаете какой вред скрывается за децибелами... — пакостный мужичок уставился на шею Омельченко, разглядывая свежие порезы бритвенным станком.
— Убейся, душнила. — оборвал мужика покупатель, насмешливо демонстрируя, что способен на еще большую грубость. Незваный советчик мгновенно ретировался.
— Клоун, он меня за продавца принял. — развёл весело руки в стороны Омельченко — Я догадался ! Прикинь, решил за ушами проехаться. Нытик с помойки. Вот скажи мне, Максимушка, почему морские коньки не размножаются ?
— Не знаю, Андрюха.
— И я не знаю. Но я за движ !
Холмогоров с удовольствием помогал ему с оплатой, консультировал о всех тонкостях товарного чека, выпроваживал из магазина и после пребывал в бодром, приподнятом настроении, вспоминая последнюю фразу Омельченко: «Я у тебя купил. Я не то что все эти общажные жмоты.»
Целый день и начало вечера Холмогоров вел себя насмешливо, несколько нагловато, приставая к другим с одесским, слегка плоским, юмором. Дружелюбная атмосфера только внешне — все были на работе. Молодых женщин небольшое количество, превалировал мужской контингент, и хотя барышни все незамужние, но как то чересчур держались по деловому с противоположным полом. Отношения настолько недоверительные, что и растяпа Макс остерегался спросить у одной, второй, третьей... киевлянки они либо приезжие, такие же соискатели столичных перспектив и выгодных партий. Максим вскоре бросил их и начал мечтать о том как на выходе, после рабочего дня, его встретят весёлые Омельченко и Лёха Кучиренко. Повезут к себе в большой дом, обмывать удачную покупку, будут красивые девочки, и он, конечно же, останется на ночь. Отрезвила его плазменная панель, Холмогоров чуть не снёс её со стойки, крепко втемяшившись в корпус правым плечом, с разгона. Когда бы не присел в коленях, не поймал бы, и наверняка разбил. Сигарет не было, а на перекуры выход по одному, по очереди. Домой в свою комнатушку ехать не хотелось. Он всё кого то выглядывал, на остановке, дорогой, сидя в маршрутке, в продуктовом магазине, с опаской созерцая цены и прикидывая свои возможности. Но когда Максим переступил порог киевской жилплощади, и на него пахнуло ароматной выпечкой, ванилью и горелым сахаром, он понял, что Петровна наготовила кенделиков и на него. Квартирной хозяйки дома не было, и Макс твёрдо, сидя на диване в зале, решил:
— Ни о чём, вообще, по вечерам не думать. Пусть голова будет пустой, может тогда в карманах что то прибавится.
— О ! Ты уже дома.
— Да. Пришёл.
— А я к соседке ходила. — вздохнула Светлана Петровна, по-бабьи переобувая тапки. — Ужасть что творится ! Люди... — она положила полную руку на сердце, словно прознала о новом убийце маниакальном, о бродяге по квартирам с топором. Максим молчал. В последнее время его часто посещали думы, что её драгоценный Никита, внучок, возьмёт и выселит его из комнаты. Плата за аренду была что называется «божеская» и даже более, если учесть что неглупая женщина Петровна его подкармливала и на работу будила. Максим подсознательно привстал, чтобы уйти на кухню и наскоро приготовить холостяцкий ужин. А повинуясь взгляду пожилой женщины обратно сел и заёрзал на диване, как мальчишка.
— С утра ты ушел и я встала, ставить тесто. Думаю, тряхну стариной, каравайчик испеку или коврижек каких то стелепаю. Весь день провозилась, показала из себя хозяйку... И к Люсе, это та, что на втором живёт, — добавила она шёпотом. — На пробу взяла ей три, те что поудачнее. А Люся в другой раз замуж вышла, а муж то её нонешний не работает то. Уволен. А я и знать не знала. Она молчит и я не расспрашиваю, не лезу в душу к человеку. За погоду поговорили, за кино, за бардак среди олигархов. Думаю по-соседски чаю попьём, а у неё ни чая, ни сахара, ни муки в доме. На макаронах живёт, бледная, слабая и всё позора боится. — Светлана Петровна огляделась по сторонам, крадучись, почти на цыпочках, вышла к дверям проверить заперто ли, и быстро примостившись на краешек кресла доверительно, как на исповеди, сообщила Максиму:
— Что её муженёк то намедни отчебучил ? Хочешь знать ? Так это в голову не лезет... Этот Санёк снова нагадил в углу квартиры, прямо в зальной комнате. Штаны спустил, пока та обед варила, и испорожнился. Шторкою прикрыл, шельма. Люся говорит, что уже не выдержала, был накал, а теперь только слёзы. Она уже не стала ни полициям звонить, потому как «муж», ни в скорые, голова, говорит, горит, а потушить пожарище некому. — Максим напрягся, но вскоре расслабился и слушал более внимательно. — Позвонила Люся жене его бывшей, Ленка какая-то, в рабочей столовой в поварах, и пожаловалась ей по такому поводу. Я бы не рискнула ! А та Лена выслушала её внимательно, Люсю эту, расспросила по нормальному как давно такое с ним и сказала, что такие случаи в семейных консультациях психологи рассматривают, однако только за гроши, там все эти специалисты не совсем на государственном обеспечении. Я в такой раж вошла, что выкрикнула: «палка ему нужна ! И не кормить его». А Люся плачет... Шепчет, что давно начал он вести себя, как собака. Заявил ей окриком, что на деле и на словах он — пёс, кобель получается, и должен хозяин его кормить и содержать, и ухаживать за ним. Догадайся, кто у него хозяин.
— Не знаю. — смутился Максим.
— Доллар хороший его хозяин или президенты. И если пред ними он показывает такое благоговение, то эти люди-дела обязаны и ради него повертеться. Я уж уходить собралась, а тут он припёрся, Санёк этот. Села и сижу. Тот включил телевизор, а Люся молчит и я не знаю, что говорить уже. Мельком поглядываю, та каменная, с лицом белым, как стена, а муж её отыскал программу с какой-то тусовой богачей и так подобострастно на них глядит, так улыбается им улесливо в экран телевизора, что я и притихла вся. И кто в нём угадает какальщика в углы своего дома ?..
— Квартира не его. — констатировал Макс.
— Так муж и жена то ! Максимка ! Жена и муж они.
Горе соседей ничуть не испортило Максиму доброго аппетита. И выпечка вышла умелой. Отголоском далёкого детства, в том тихом квартале города Одесса молодому, уже взрослому мужчине, привиделась одна женщина. Уже было неважно ни её имя, ни возраст, ни то как сложилась судьба неунывающей красавицы. И был ли хорошенький, чернявый «поц» влюблён в неё ? Неизвестно. А тогда, когда он умирал «раненый» осколком пивной бутылки, и лежал на песке, истекая кровью, только она могла прийти, наклониться к его губам и оживить, наполнить сосуд проточной водой и заставить его о чём то сознаться. Впервые. Женщине ! Сверхъестественная тяга поволокла к родимому дому, очаровывала, заставляла дышать свободою и пронзала его ядовитой стрелой безысходности.
Не прошло и трёх дней как Андрей Омельченко дал знать о себе. К Максиму быстро подошла девушка из «новоприбывших» и спросила:
— Максим Холмокоров это вы ?
— Максим я. Только я Холмогоров.
— Извините. Там к телефону вас. Говорят, что по поводу вчерашнего.
Максим приподнял удивлённую бровь, сосредоточенно уставился на свою грудь, пытаясь сообразить «какое вчерашнее ?». Никуда не выходил, целыми днями здесь, на работе, не звонил и входящих звонков к нему так же не поступало.
— Это там. — взмахнула рукой молоденькая, без стажа, и повела его за закрытые двери комнаты в которой ему бывать не доводилось. Звонили на рабочий и тётя с видом бухгалтера обрадовалась ему как причине выйти из кабинета. Двери Максим оставил приоткрытыми. Он взял трубку.
— Алло.
— Привет, Макс. — узнал Холмогоров знакомый, чуть с хрипотцой, голос Андрея.
— Омельченко, ты что ли ?
— Я. А ты как будто бы не рад, брателло... Видишь, у нас тут намечается знатная попойка. Попойка без помойки. Третьего не хватает.
Максим ничего не заподозрил неладного, он по своему характеру без изумления решил, что обмывание музыкального центра состоится как и предполагал он, в тесной компании, просто несколько позже.
— Ты как при деньгах ? На мясо скинешься ? — поправил себя Омельченко.
— В общем то можно.
— Тогда давай решай за день.
— А я только в понедельник могу, Андрюха. Понимаешь, начальство в отпуске, но всё равно послаблений никаких. По воскресеньям запарка полная.
— Лады. Ты нас устраиваешь.
— А кто еще ?
— Да мы еще не знаем полного списка. Я настаиваю на женском разбавлении, а Лёха не особо настроен. Мнётся. Боится он девок, понимаешь ? Боится.
— Чтобы Лёша их боялся... Я не верю.
— Тогда мы его и проверим при случае. На случку приходи вооружённый. Понял ?
— Понял.
— Чекай. Адрес пиши. — Максим достал из кармана ручку и на газете в углу записал улицу и дом. — Я тебе смс кину сколько денег на мясо. Без бабла не приезжай. Мы — пацаны взрослые.
— Да нет, конечно. К чему ты так говоришь ?
— А мало ли. Обманешь нас и всех подруг собою обольстишь.
— Подругам тачки нравятся, тут у Лёшика наибольшие шансы.
— Ехать лучше из центра, там таксистов поболее пасётся.
— Да за то я придумаю. — сообразил Холмогоров, что такси воспользуется после.
— Так значит ты за слова ответишь ? Не подведешь ?
— Не надо об этом, Андрей. — почти упрашивал Максим, внутренне радуясь и очень волнуясь что наконец-то хоть малый эпизод скрасит его унылую жизнь киевского «небожителя».

IV

Жаркий октябрь подружился с Солнышком. Заповедали природные напевы быть ласковыми, воздух благоухал, деревья городских окрестностей казались тёплыми и приятными, а пышность их сравнивалась с миролюбивым вотчинным пожаром. Рыжие, жёлтые, красные и бордовые краски. Осенний пейзаж ещё не отвернулся от игривых перекатов, от зелени, и сладкоголосые птицы извещали публику о своём пребывании будто они настолько нерасторопны и волокиты, что способны допустить в свои тела гибель, а в крылья голодных муравьёв и прочую мошкару. Насколько быстро закончится эта сказка ? Когда ветры буйные и жестокий холод равнодушно собьют картинное великолепие ? Скоро. Сочность колорита поблекнет и опустится долу, наземь, превращаясь изо дня в день в унылую, мокрую, гниющую массу. Натура город выдаёт с головой. Прохожие, что идут прогулочным шагом в компании себе подобных или четверолапых питомцев полны гордости и самомнения. Ласковое дыхание хлебосольной осени. Глаза ещё щурятся от света и мягких лучей, что просачиваются сквозь таинственное пространство. Конфетти и блёстки рассыпаются в воздухе. Ещё щедрое Солнце, ещё Оно подсвечивает изнутри кустарники, деревья, дома, реки, а милый сердцу рыбака октябрь обещает богатый плес да жирный улов.
Дом, принимающий гостей, Максим отыскал без особого труда. Хорошо одетый мужчина пытался минут сорок поймать «попутку», Макс неплохо сориентировался по местности и сверившись по карте утвердился, что из всех дорог, ведущих к адресату, одно шоссе, по прямой. Оченно хотелось подкатить — выйти из автомобиля. А никто не останавливался. С удивлением Холмогоров нашел что лёгкие деньги — это в прошлом и желание «подкалымить» у водителей испарилось. Максим почти выпорхнул из набитого пассажирами автобуса. Следуя по тротуару и полной грудью вдыхая аромат листвы и свободы, молодой человек почти насмехался над всеми мужиками что шли ему навстречу парами. Он глазел на их подруг, жирных тёток и раздражённых, всеми недовольных жён, определяя их по парикмахеру, маникюру и светлым курточкам. Нет ! Ему их нисколечко не жаль. Сами попались на удочку и поверили в дешёвую лапшу.
— Заходи. — кивнул со двора Алексей, а Андрюха даже не повернулся в его сторону.
— Как и условились. — сухо сказал Максим, отдавая деньги. Рука его затряслась и он с удивлением всё прокручивал и прокручивал этот момент сидя в натопленной комнате загородного дома. Прежде с ним такого не было.
— Мужчину видим. — поздоровался с ним за руку незнакомый тип.
Удивление другого рода — хозяин усадьбы. Этот низкого роста с противной физиономией и с языком, как будто в нём заноза, мужичонка на которого даже из жалости не глядят. Одет плохо, но видно, что чисто. Застиранный дешёвый свитерок тёмного цвета, близкий к чёрному, но не черный, возможно лоснился при дневном свете, на улице, из-за высокого содержания в нём синтетики. Холмогоров пытался незаметно подсмотреть его руки. Подсознание указывало, что там разгадка его, этого персонажа. На доли секунды к Максиму прильнуло подозрение, что если бы он вошёл сюда без денег, то этот измождённый, но жилистый типчик повалил бы его на асфальт и начал бы в самое лицо презрительно, сквозь зубы, чвиркать. Но он быстро успокоил себя. Так поступают преимущественно уголовники и только с женским полом. Мяса не было. Приличная закуска состояла из тонко нарезанной колбасы вроде сервелата, солений и мочёных яблок, то ли Белый налив или другого сорта. Холмогоров сделал правильно, что не поинтересовался «в лоб»: «кто так красиво и тонко колбаску шинкует ?». Максимушка почти представил себе какую то соседскую Валю, опрятную, говорливую бабу, что и обед приготовит и ласковым словом приголубит. А Феликс не вдовец, с такими они разводятся. Долго живут в страхе, терпят садизм и побои, прячутся в вагонах электричек и подают на развод «заявление». Горькая самодельная настойка Максиму не понравилась. Куски кожуры молодых грецких орехов плавали в бутылке и было заметно, что молодёжь больше делает вид, чем пьёт. Алексей попивал особую жидкость из фирменной банки и искоса поглядывал в сторону, где припарковал свою машину.
— Культовый сериал помнишь, Алекс ? — оживился Андрей, отыскав в своём кармане бензиновую зажигалку, которую считал безвозвратно утерянной. Он достал её и пару раз чиркнул в воздух.
— Подкурить. — наклонился Кучиренко.
— Постоянно ловлю себя на мысли, мужики, что вокруг нас враждебный мир, и всё так токсично.
— Чем тебе модель мира не нравится ? — кутал шею шарфом Алексей.
— В ток меня отправить хочешь или в напряжение ?
Феликс приглушённо зареготал, а Кучиренко не долго думая, крепкой лапищей схватил Максима за куртку, он почти вцепился в его плечо держа в зубах окурок.
— Ты — одессит, объясни мне его юмор.
— Да ему просто нравится атмосфера, — выкрутился Холмогоров. — Здесь всё элементарно, он сейчас выйдет за двор и пойдёт на столбах листовки клеить. Здесь — «ток», а тута — «напряжение».
— Ты «тутку» свою прикрой. — ухмыльнулся Омельченко.
— Прикрой ты. И покажи своё мясо. Балабол.
— Покажу. — ничуть не смутился Андрей. — Так вот я на след напал, что намного безопаснее безответственность.
— Юлит. — тыкнул в Омельченко Феликс.
— Да подождите вы... — рассердился Андрей. — Я к тому что за безответственность никто не обвинит. Претензий ноль ! Просто показал, что вообще не интересуюсь и всё мне пофигу, и отдавать от себя ничего не надо.
Феликс прищур

Ваше мнение:

Добавить своё мнение

Обсудить на форуме

Комментарий:
Ваше имя/ник:
E-mail:
Введите число на картинке:

Украинская Баннерная Сеть

Оценка

Партнеры сайта

{v_xap_link1} {v_xap_link2}

Наша кнопка

получить код

Статистика