Libra - литературное творчество молодёжи, свободная публикация, стихи, проза: Dana Saba

Libra - сайт литературного творчества молодёжи

Поиск:

Dana Saba - Волчье логово

Жанр: Проза: Рассказ

Прочтений: 0 Посещений: 256
Дата публикации: 8.4.2024

Возрастной ценз от 14 лет и старше.

ВОЛЧЬЕ ЛОГОВО

I

Белая дымка поднималась от земли вверх и стояла будто зеркальное отражение елей. Недалеко от леса, полвека назад, появилась узкая река, и оба берега её так густо заросли осокой, пыреем и другой болотной травой, что гладь её и днём нельзя было сразу заметить. Вода в реке, почти стоячая, и вночи было видно, как густой пар поднимался с её поверхности. Одиночка гагара тревожно застыла, стараясь прислушаться к отдаленным крикам, доносившимся оттуда, из глубины чёрного леса. А рядом, в аршине от неё, сзади, плыла коряга, похожая на пасть речного крокодила, который вот-вот набросится на свою добычу. Отрезок тишины взорвал резкий окрик с извещеньем чего-то заунывного — это клокотала самка темноклювой гагары, вдруг, всплеск воды, хлопок крыльев и всё вновь погрузилось в ночную тишину. Чернозобая птица исчезла.
Почва под ногами продавливалась, напитанная влагой, позволяла передвигаться бесшумно вдоль реки. Приходилось присматриваться в этом глухом, незнакомом месте. Сбитые сапогом огромные мотыльки неохотно взлетали до уровня колен и тут же приземлялись рядом, на высушенные пустые стебли куги. На пути, в удушливом воздухе, Егор увидел рой болотных комаров и оттолкнувшись от земли, быстро перебежал вперёд, оставив позади это шобло голодных кровопийц. Справа что-то булькнуло в воду, видать речная бурая жаба решила окунуться и набрать еще больше тугих бородавок на свою бесхвостую, склизкую шкуру. В стороне, левее, поближе к мрачному лесу, просматривалась дорожка, протоптанная явно людьми, но Егор, обутый в охотничьи полусапоги с уплотнённой подошвой, не решился перейти на неё. В лесу водились кабаны, а с ним всего лишь короткий выкидной нож в кармане. Сосны стояли вдоль стройными шеренгами, протыкая своими верхушками ночное небо, без единой звезды на однотонном, темно-синем ковре. Казалось, что всё в поднебесьи затянуто сизым, густым туманом, и только Луна, огненным шаром, может пробиться сквозь эту подвижную стену. В лучине света, остановившись, молодой человек оглядывал чёрные лапы дремучего леса, его ненасытную пасть и кашлатые клочья в вышине, что едва качались, напоминая разодранную рубаху. У подножия хвойных стволов выползли клубни рыхлых кусков коры, опавших иголок и подробленных мелко веток; из этого грунта вытянулся раскидистый «сороконожка»-кустарник, присоседившись к столетней опоре. Кусты бересклета, шиповника и волчье лыко словно прикрывали собою, с земли, ступни и туловище некоторых сосен. Памятный с детства аромат «хвойника» зазывно потянул к себе. Егор прижался ладонями к шершавой, грубой поверхности, отшелушивая пальцами мелкие древесные хлопья. Запах, исходивший от сосновой коры, не успокоил тревожных нервов, напротив, он таил в себе привкус чего-то безвозвратного... Опасность и дикость ! Егор прошел в глубь лесной чащи. По щепкам, по зеленым росткам, втаптывая в песок белёсые ядовитые говорушки и поднимая подошву над оголенными корнями, что выползли из-под земли, как жилы чудовища, лесного тираннозавра. На деревьях сучья торчали в южную сторону, эти обрубки приходилось хватать рукой, чтобы они не задели головы. Кое-где лес напоминал плантацию вбитых кольев или ржавых, стёртых клинков до рукояти. Путь по прямой еще на сто метров в необычайной тиши ночного дыхания спящего леса. Он расползался, брал в кольцо, отрезая надежду к отступлению. Егор на мгновение замер, выглянул из-за укрытия. На крону могучего кедра наполз зеленой кожицей мох из которого словно из почвы пробивались мясистые листья папоротника. Там и устроило себе ночное гнездование братство из шести крупных сов. Они сердито взирали в гущу лесного воздуха, моргая изредка, жёлтыми глазами, сверкающими во тьме, хлопец насчитал двенадцать златых дукатов царской чеканки. «Монеты» зазывно подмигивали, исчезали, появлялись вновь или плавно колыхались при повороте круглой головы. Невдалеке раздался треск и мудрая сова, переместилась выше, там, на высоте, пропищав три раза и всполошив родственников, она полетела на поиски лакомства и покоя.
Путник повернул обратно. Каково же было его удивление, когда он вышел из леса не к тому «островку». А ведь он никуда не сворачивал, двигался строго, по траектории. Обойдя сухой овраг, засыпанный листвой и палками, Егор зашагал решительней в бок тусклой речушки. Когда глаза уже могли различить высокие заросли прибрежного тростника, что дрожал на ножке петушиным охристым пером, Егор облегчённо перевёл дыхание, сердце колотилось. Он отломил ветку и в тот же миг отбросил её в сторону — пушистые волоски густой метёлки налипли на потное лицо. Полагая, что нужно идти вверх юноша тем не менее оглянулся назад. Он утвердительно кивнул себе, не заплутал, вдобавок у лесополосы наметились обрывки людской цивилизации. Долу лежал кем-то оброненный носовой платок, до дождя, недавно. Дальше пара жёлтых фантиков от конфет. Ежели какой-то малый хутор раскинется за рекой, он сможет переплыть на тот берег, а сейчас — не сориентироваться. Спортивный велосипед довелось бросить на опушке леса, на окраине. Не тащить же его на себе с порванной цепью. Егор прикрыл его ветками, запомнил место и если вдруг ему не удастся дойти до населенного пункта, то доведётся возвращаться вдоль реки с рассветом, и ждать у велика непонятно чего. Акута Егор, горожанин, двадцати двух лет, не чувствовал в ногах усталости. Преодолевая по времени дополнительных минут сорок, он наткнулся на широкую развилку, что тянулась поперёк леса. Егор подошел поближе удостовериться. Дорожка песчаная и хорошо укатанная легким транспортом, обычное авто сможет медленно проехать. Это — «двери в лес» ?.. Так как бор словно разломился на два участка, сосны — раздельно, ёлки — отдельно. Он стоял в нерешительности. Постановив по привычке делать выбор со стороны, молодой человек отошел вниз, к реке.
Звенящая ночь, наполненная стрекотанием, многоголосым кличем, всхлипами, рычаньем лесной кошки и чувством зловещего страха, откинув назад густые, вороные косы расчесывала их массивным древним гребнем, со сломанными зубьями. Разорвав на части упавший волос, роковая красавица, бросила их оземь, где они расползались никольскими гадюками. Неугомонная мошкара да живые опилки, жуки, наколдовали и заклинанием вызвали на небосклон звёзды. Растения, вся поросль сливается воедино и виднеется одним плоским силуэтом. Глубинная Твердь, оборотившись во цвет индиго, накренилась к горизонту, она не рисует взору никаких разгадок. Кость сжирает темнота. Пара серых летучих мышей сделала несколько грозных кругов и увлеченная друг другом скрылась, зависнуть вниз головами. Летуны-вампиры уже вцепились в податливую ветку. Так и она, пугающая, распатланная ночь хватала гарпуном с крючьями короб сознания, вытаскивая сюда, на берег, моменты воспоминаний, тех, что не забыть ни через десять лет, ни через сорок.
Егор присел на гладкий невысокий валун, подобие каменной скамьи. Вытянув перед собой ноги, он подвернул рукава коричневой «мастерки», ослабил руки, поднял вверх отложной воротник и уже раздавил на виске наглючего комара. Раздался животный крик из тьмы. Ему показалось, что на него кто-то смотрит из глухого леса. Уловив шорох парень сообразил, на него медленно, прижавшись к земле, надвигается лиса, возможно учуяла носом запах птичьего гнезда, или он, неосторожно, раздавил покинутого птенца какой-то кряквы. Молодое деревце дуба задрожало и Егор насторожился — ночной охотник не может задеть ветки, потревожить тонкий, неокрепший саженец. Акута присел на корточки, точно так же, как когда был подростком и курил на территории школьных беседок; подождал минуты три, не сводя глаз с освещенного дубка с редкими крупными листьями, но когда из-за сосны на широкой тропинке показалась лысая тварь, на четвереньках, Егор подался всем телом назад. Это он только так считал, что приготовился к неожиданности. На него надвигалось обнаженное, настолько измученное, истощенное существо, причем перемещалось на согнутых коленях, и понять, что прежде «это» было мужчиной, теперь можно только по выдающим широким плечам, костлявым рукам и пустому паху. Издали голые плечи сливались с головой и походили в темноте на уши огромного пуделя. Егор, чтобы вспугнуть его, ослепил в упор ярким лучом фонаря, наивно полагая, что тот бросится наутёк или поползёт обратно, в лес. «Голыш» только широко открыл беззубый рот, приостановился и поднял вверх выбритый искалеченный череп. Никакого взгляда, никаких глаз, на глазницы наклеены большие белые фишки. Весь облик существа выражал миг ужаса и последнего дыхания жизни, всё — на выкате, кости, обтянутые кожей — белой, нетронутой, поза «упавшего», беззвучный истошный крик. В страхе Егор клацнул клавишей и фонарь погас. Тот, находясь на освещенном луной месте, неподвижно, напрягая свои сухожилия, не отворачивался, а Егор поглядывал, крепко стиснув скулы, на получеловека с печатью смерти, долгого кошмара и в тот же час удивления.
Тьма принесла мерзкое хихиканье, леденящее душу. Разгульное эхо заходило ходуном. К тому пришибленному, голому бедняге вышло пятеро варваров. Они настигли его и принялись травить, ширяя со всех сторон ногами и деревянной клюкой. Когда бы не маски на их головах, с длинным заострённым клювом, как у огромного кроншнепа, с пустыми круглыми глазницами, отверстиями, чрез которые те могли неплохо видеть, эту группу двуногих можно было бы принять за волкоподобное отродье, не знающее человечьих законов и живущих только по своим неписанным понятиям. Сходу любой уяснит, только по первому взгляду, что для них начертано единственное правило, правило леса: глава «Силы», жестокой ярости, проявлений садизма и вечное право быть властелином, но с вожаком стаи, кровожадиной, а не жертвой. «Голыш» невежда, повинуясь приказу подняться, вертел обритой головой, жалобно мугыкая, и пытался что-то вымолвить, объяснить, но вместо этого отлетали одни нечленораздельные фразы, что сопровождались несдержанным смехом его мучителей. Он вертел руками, пытаясь показать в ту сторону, откуда на него целился свет фонаря. Сборище не обращало внимания на всю его жестикуляцию и повышенную «эмоциональность». Один из группы схватил в дикой угрозе беглеца за шею, сзади, со стороны затылка, и уткнул его головой в ближайшую старую сосну, голый череп скользнул вниз, под нажимом, получая свежие раны, несчастный взвыл и обхватил крону дерева обеими руками. Началась вакханалия. Легкими ударами палок по голове жертву заставляли протяжно постанывать, они жевали что-то, доставая из тряпичных балахонов и одобрительно сплёвывали на голое тело истязуемого. Их головы, укутанные капюшоном из мешковины не выражали ничего, кроме привычных, отработанных действий. Куски пепельного полотна спадали вниз до уровня грудной клетки. У одного из них волокна были стянуты с одной стороны и это покрывало напоминало тугую косынку, концы которой болтались на спине.
Егор сжался, присел и застыл, зажав открытый рот пальцами. Лунная гарда зависла низко в небе и отбрасывала на все предметы пунцовый оттенок. Голые локти царапали колючие стебли травы, что едва шевелилась красными прутьями, из-за кровавого диска полной луны и лёгкого ветра. Ему захотелось раствориться, слиться с природой, точно так же как филину удаётся втиснуться в расщелину разбитой коры и находиться там, невидимкой, но всё видящим. Один отошел, его место занял второй, после третий... Неожиданно вблизи что-то взвизгнуло и все пятеро, вздрогнув, обернулись. Двое направились в сторону, где притаился свидетель, и тот, что шел справа, приподнял над головой «клюв», под маской была мужская вытянутая физиономия. Егор вскочил и заорал, зажженный нечаянно фонарь покатился под ноги. Что есть силы Егорка бросился бежать. Четверо, сорвав маски, пустились в погоню. Сначала бежали те двое, и позади, еще четверо ног неслись во весь опор, чтобы настигнуть случайного свидетеля. Оставшийся неторопливо собрал их маскарад, повесил на плечи, подошел к месту укрытия юноши, пытаясь найти сумку либо поклажу непрошенного гостя, в темноте втоптал в болотистую почву фонарь и воротившись к обнаженному страдальцу набросил на него толстую витую верёвку, как ошейник. Спустя пять минут поволок его за собой, уводя в глубину таинственного ночного леса.
Егор саднил подошвами землю, чувствуя, что один отстал, а трое, не сбавляя темп, дышут в мокрую спину. Они прекрасно знали эту местность, но и для Егора, пешего путника, шлях был проверенным. Погодя, он, с вытьём и истерикой нытика, схватившись за голову, поймёт жестокость бытия и злобу случая. Роковое обстоятельство — падение, вывих в сторону и Егор, наверняка обречён. Однако позади рухнул его преследователь, повалив бегущего рядом. Не радуясь удаче, не снижая амплитуды, Егор оказался на той самой опушке леса, где припрятал двухколёсную «лайбу». Приметив вдали пологий склон, не раздумывая, направился туда. Преодолевая солдатским бегом, размеренного марш-броска, молодой человек восстанавливал дыхание, не открывая рта, дышал сквозь стиснутые зубы. Там он ощутил просёлочную дорогу и решил немного пройтись скорым шагом. Когда позади себя Егор услыхал гулкий рёв мотора, то, сняв мастерку и обвязав ею торс, вновь перешел на спортивный бег. Не оглядываясь, он учуял как транспорт, сбавив скорость приближается к нему.
— Хай, спортсменам ! — крикнул мотоциклист.
— Здравствуйте. — приостановился Егор. — Мой конь сдох, бензин на нуле, пришлось бросить... — добавил он запыхавшись. — До города далеко ?
— Какой тебе город, парнишка ? Здесь в округе одни пгт. Садись, подброшу.
Егор уверенно сел, обхватив руками багажник сзади. Проехав несколько километров просёлочной дороги мотоциклист остановился, показав Егору, чтобы тот встал. Егор подумал, что тому надобно отойти по мужской надобности, но вместо этого водитель развязно заявил, указывая наискосок влево.
— Беспечный хутор там. Остальная поездка по предоплате.
Егор кивнул и достал из внутреннего кармана мастерки купюру, с готовностью протянул спасителю. Мотоциклист взял деньги, сунул в задний карман на джинсах и невозмутимо добавил:
— Ты не понял, малыш... В нагрузку еще это. — тряснул брючной матнёй и полез расстёгивать тугой широкий ремень.
Егор нащупал карман мастерки, легко достал выкидной нож, щёлкнул большим пальцем винт и сходу ударил попутчика в левое бедро. Тот вскрикнул, схватившись за рану, опешивший от сгустка крови, отскочил на несколько шагов назад, Егор, повернув ключ зажигания, запрыгнул в седло мотоцикла и рванул дальше, поглядывая на одиночный свет редких окошек вдалеке. На его счастье бак был полон горючего. Встречный ветер пьянил, уходящая ночь оставляла, на произвол судьбы, на те ужасные часы, что так необходимо навсегда вычеркнуть из своей, чудом спасённой жизни. В лоб ударялась зелёная крылатая тля, привлечённая ярким светом фар покорителя дорог, Егор не обращал на неё внимания, лишь на минуту он приостановил мотоцикл, чтобы достать из глаза чёрную мошку да заправить опробованный клинок в сапог. Пока что, на ходу, в движении, Егор ни о чём не думал. Ему было безразлично, что он обмолвился о городе, и этот байкер костоправ легко догадается где его стоит разыскивать.
Воздух, напоённый свежестью и прохладой, щедрым потоком восточного ветра обдувал торопливого путника. Крупицы его, как сорванные лепестки полевого букета, летели навстречу. Невидимые. Неосязаемые. Проникали до кожи порывистыми объятиями. Темный графит, по одной, зарисовывает на небе звёзды. Вначале их сияние становилось более тусклым, а позже, они и вовсе пропадали. Точно так же, как глубокой, молчаливой ночью исчезает дневная духота. Всё пространство в округе — это притихший уличный торговец, что вывешивает перед тобой свои коштовные цацки: тёмные нити гранённого агата, цветного перламутра и содалита. С замиранием глухого сердца несётся поблизости чёткая тень. Лишь она способна, печальным силуэтом, напомнить всему живому о тех преславутых двух сторонах одной медали: о злополучной скрытой и о напускной, парадной, что так ловко выдаётся за истинную сущность. Давным-давно из степей, лесов и песчаных оврагов ушли природные волки, но и по прошествии грядущих веков останется в местах тех свирепый вой, протяжный голос, исходящий из пасти волчьей стаи или бродячего самца-одиночки.
Малый хутор показал, что нельзя в нём останавливаться, стучать в дома и спрашивать дороги. Жилых домов было от силы двадцать, остальные — брошенные ветхие лачуги, заросшие непролазным бурьяном и широколистой бузиной. Выехав за пределы жутковатого поселенья Егор увидел каменный столб и его губы дрогнули, до знакомого перекрёстка всего восемь «кэмэ». Парень смекнул, что сделал огромный крюк. Когда бы он поехал с того гнилого места в обратную сторону, то наверняка был бы у себя в доме. Егор за плечами слышал поганое уханье и грубое шипенье плешивой своры, отголоском в его ушах раздались выкрики. Сей словарный набор не был матерной бранью, нецензурщиной, что на слуху и на языке у каждого пацана еще с отрочества. Однако щемящее сердце подсказывало — эти сложения букв всего пострашнее. Крутым, бурлящим кипятком они вливаются в подсознание и кислотой разъедают мозг, подавляют волю. Они, как ртуть, как жидкое олово, как обезумевший атом.
Светало. Безлюдные улицы сонного города потревожил одинокий, терзаемый жаждой, скиталец-повеса, разрезая колёсами байка полосу асфальта. Парень остановился, заглушил мотор и по наклонной бетонной плитке закатил мотоцикл во двор. Напирая на руль он толкал железного зверя в старый, обветшалый угольник. Иного «гаража» не было, не в дом же его втаскивать по деревянным ступеням... Усталые ступни буксовали, но угнанный, загнанный конь смирно встал опираясь на стальную подножку.
В этом городке вежливый, полный сил и отменного здоровья Егор Акута — обычный «тунеядец», существующий на пособие безработного. Он жил отдельно от матери в небольшом частном домике, где удобства на улице, а из всего посаженного взошла только петрушка да декоративный подсолнечник. Подсолнухи так и не зацвели, из-за засухи, листья скрутились, померкли, опустились и вскоре вовсе увяли, торча сухими крупными струпьями на толстом колючем стебле. Оказавшись в доме хозяин запер на все крючки двери, осушил залпом две чаши отстоянной воды и стал нервно прохаживаться по кухне с подбеленной печью, крутясь, как волчок, обутым. Егор насмелился выйти во двор, крадучись, пригнувшись, точно вор. Он спешно запер калитку ворот на тугой засов, проверил угольник, прикрывая скрипучую дверку и почти вбежал обратно. Потряс затворенной дверью коморки-веранды, после забросил в петлю мелкий крючок, давая себе обещание поставить минимум два серьёзных замка. Он злобно выругал недоумков застройщиков, отныне непоколебимо уверенный, что деревянные ставни надо проектировать внутри дома, а не за его пределами ! Уезжая можно запереть их изнутри и максимум убытка — разбитые стёкла. Рассвет набирал магнетизма и силы. Егор взял с припечка пачку сигарет без фильтра, открыл чугунную печную заслонку и всё никак не мог подкурить, спички ломались, тряслись в руках, наконец огонёк ярко вспыхнул и обжег пальцы. Запахло жженным ногтем. Егор присмалил себе большой палец на левой руке. На полу в кухне стояло десятилитровое ведро, полное воды, и переместившись с низкого табурета на стул, предварительно забрав с порога комнатные тапочки, Егор расшнуровал сапоги и стащил их с ног. Сердце упало и ёкнуло. Это его нож, забытый в голенище, вывалился на пол и заставил своего хозяина пережить всё недавнее вновь. По минутам. В протёртых, тёмных носках, уже негодных, Егор медленно добрался до кровати, вытащил из-под неё алюминиевый таз и стаскивая с себя одежду, бросая на пол, обмылся до пояса, натирая мыльной мочалкой шею, область под мышками, грудь, поливая на себя из ковша, стараясь не разливать мимо. Он прошел к небольшому шкафу и достал свежее полотенце. Вода стекала в бельё, пришлось раздеться наголо. Почувствовав облегчение от смытой грязи и пота Егор выпрямился и усиленно начал отмывать лицо и руки. Холодное оружие лежало долу. Ногой, в мокром носке, Егор буцнул «жало» под стол, там оно незаметней и тотчас устыдился: «выкидуха» спасла ему если не жизнь, то половину жизни. Молодой мужчина задумался, в горячей голове шумело, пережитое тяготило неокрепшую душу. Ноги ныли, тело разламывало на части, и Егор, надеялся успокоиться, потушить эти страсти в дремотном полузабытьи. По обычаю — «помоги себе сам», сорвал носки и погрузил ступни ног в мыльную воду. Егор сидел и дивился — конечности почти чёрные. Он шевелил в прохладной воде распухшими пальцами с содранной на фалангах кожей. Сидел согнувшись, уперев пылающий лоб на руки. Повалившись на ложе боялся сомкнуть глаз. Веки тяжелели, однако сон не шел. Так он проворочался до семи утра, несколько раз поднимаясь с постели, чтобы ополоснуть липкое лицо и шею. Смежил очи после девяти, в пышную пору городского утра.
К четырём пополудни, ощущая себя разбитым полностью, Егор решил провести весь день лёжа. Из памяти выполз мужской носовой платок и жёлтые конфетные фантики. Расправив на груди увлажнённое вафельное полотенце, подтягивая ткань повыше к подбородку, молодой человек удручённо отмахивался от будущего:
— Удар ножом... Угон мотоцикла... Всё скверно, если правильно провернуть.
Егор старался не заморачивать ерундой отчаянные думы. Три дня, даже четыре, он может вовсе не выходить за пределы двора. Улавливая логику всех преступивших закон, Егор, прищурив заспанные глаза, согласился — те сами себя выдают: поведением, разговором, расспросами у соседей, не заметили ль те чего-нибудь подозрительного ?
— Вот когда бы этого байкера те «клювы» взяли... Он бы сразу просёк что почём. Гнида.
В комнату вошел запах картохи в мундирах. Егор бодро встал, поправил на электропечке крышку и забрав из кухни будильник, выставил время. На этот раз он крепко уснул. Повинуясь внутреннему щелчку Егор встрепенулся на подушке, растерянно почапал на кухню — куски картофеля плавали в жёлтой воде, которой осталось треть кастрюли.
Три долгих дня оказались пыткой. Его никто не тревожил, не кричал за воротами, не выстукивал в окошки. Из всех дневных осторожных прогулок только выйти набрать воды в колонке, сходить «в штаб» да выплеснуть за домом жидкость. Испуганный и забитый, с наступлением сумерек, даже курил внутри жилья. В комнатах и в шкафах стояла едкая духота, табачная вонь дешёвых папиросок с примесью прогорклой немытой посуды. Ежечасно он боролся с жестоким соблазном проведать угольник, по взрослому понимая, что любопытным соседкам нельзя было не отметить, что прежде он туда не шастал. Нынче Егор всё намеревался подчинить хитроумной логике и продуманным ходам. Ни жеста без острой необходимости !

II

Спустя два месяца, когда Акута Егор устроился на работу газосварщиком в ЧП «Стройсервис» и успел неделю потрудиться, ему приснился до странности неладный сон. Недоверчивость победила «чесотку языка».
По улицам нелюдимого провинциального городка, в котором он узнавал свой родной город, но прежний, еще в довоенную эпоху, с двухэтажными бараками, наспех построенных для рабочих из прогнившего сруба, где несносно разило горелым луком и плесенью, с заходом солнца ходил огромный волк. Безобразная морда его была в крови, на лбу выблёскивал проступивший знак — профиль жирной крысы с закруглённым хвостом, бесовского салатового колора. Волк лязгал зубами, передвигаясь на задних лапах, хищно скалился, демонстрируя острые клыки... Случайный прохожий выбежал на улицу и мускулистый трёхметровый зверь в несколько прыжков настиг его, повалил на спину и ударом когтей разорвал плоть. Выгребая волчьей лапой все внутренности, косматая образина подбросила вверх труп и стала играть им в воздухе, как котище с кормом. Иногда, вечерами, волк тихо скрёбся в жилища, обходя и обнюхивая двери одиноких женщин. А эти гусыни, полагая, что слабая дверь, висевшая еле-еле на петлях, не выдержит, сами, обречённо, отпирали их, впуская в комнаты уродливое чудовище. Их соседки перемещались на цыпочках, без шороха. Они напрягали бабий слух дабы не пропустить ни единого звука...

— Ну, я вот смотрю на тебя и мне за тебя обидно — ты не хочешь развиваться, Егор...
— С развитием прекращается стабильность. — усмехнулся Акута.
— Ты должен делать что-то другим полезное. Пойми, брат, полезное. Природа мстит эгоистам.
— А кто они такие, эгоисты эти ?
— Да какая разница ! — не поддался на уловку Денис и перешел на повышенный тон. — У меня сейчас столько спорных мыслей. Одни противоречия. — продолжал намекать он. — Вот у тебя всегда есть повод мне пожаловаться, Егор.
— Это когда я тебе жаловался ?
— Да всегда, Егор ! Постоянно... Если у меня сейчас нет никакой перспективы, то что ты за друг ? Я тебе, на шару, преподнёс инфу...
— Какую «инфу» ? Что ты мелешь ? — раздражённо оскалабился хозяин дома.
— Свою инфу, свою, Егор... — добавил тот уже чуть не плача. — Вот, смотри, помнишь как я тебя научил выкачивать из всех информацию для достижения своей цели ?
— Не помню. Как раз этого я не помню. Когда это ты меня учил ? В каком «лектории» ?
— В вонючем, Акута... В задрочено-жлобском ! — выпалил его давний знакомый, почти ровесник Денис, с которым вместе футболял мяч на газоне, до шестнадцатилетия. — Мужчина, Егор, должен быть в числе и прочего еще и другом. Верным, понимающим другом... Ты, Егорушка, благодаря мне работёнку получил. Моими молитвами... Я по дружбе за тебя всех на уши поставил... Ты внушил себе, что всегда должен быть бедным. Ты хочешь быть богатым ?.. Ты не хочешь быть богатым ! Купить себе универсам, гостиницу, пиццерий понаоткрывать в городе. Ты хочешь, чисто на словах, сделаться богатым. Будто ты раньше меня найдешь эту самую золотую жилу, когда можно и важно просто не работать. Вот тебе вроде бы хорошо... Тепло, светло и мухи не кусают. И ты, Егор, уже не хочешь даже приподняться. Пусть хоть вокруг тебя начнётся полный «жопинск». Ты уже прирос к этому дивану и даже если твой лучший друг, почти брат, Егор, даже больше чем брат, скажет тебе вдруг: «Вот протяни мне манюхонькую помогалочку...» То ты уже что скажешь ?
— Понятия не имею. — равнодушно процедил Акута.
Егор удивлённо огляделся по сторонам, не спуская взгляда с собеседника, и всё никак не мог взять в голову, отчего Дениска такие нюни распустил. Рожа его покраснела, всё он как-то по-дурацки настаивал и в тот же час выпрашивая, не мог успокоиться. Слёзно виляя, не признаваясь ни о сути проблемы, ни о причинах по которым не может обратиться со своим горем к той же мамаше.
— Пойдём покурить выйдем. Поднимайся.
— Да я посижу тут. Иди.
— Ну, если что, я там, на улице, под окнами. — показал Егор на окно, что выходило как раз во двор.
Денис сам чего-то испугался и заторопился первым на выход.
— Дэн ! — крикнули через минут пять, когда Егор уже докурил свою сигарету.
— Сейчас он выйдет ! — полетело в ответ к неизвестным, что стояли с улицы, за воротами. Они знали где искать своего «друга», а с Егором были незнакомы — промолчали на его реплику.
Поддавшись первому импульсу, Егор поднялся по ступеням и закрыл за собой двери веранды. Он в комнате молча потушил свет и зажёг, сидя у открытой печки, еще одну сигарету.
— Денис, выходи ! — прикрикнул другой, более грубый голос.
Денис побежал в огород, к туалету. А Егор, со стены, в тёмной комнате, выглянул из окна на неосвещённую улицу. Не решаясь перелезть через забор, та компания прохаживалась и вытянув вперёд шею смотрела в окна.
— Он закрылся сам, изнутри... — первое, что донеслось к Егору в комнату. Голос тихий, но и через улицу Егор разобрал интонацию с которой было сказано. Компания поняла, что в доме один мужчина и каким-то образом они мгновенно определили, что двери заперты. Егор тихонько защелкнул их, а Денис за ручку ни разу не дернул. Хозяин дома недовольно напряг обе коленки и решил не отпирать, при любых уговорах.
Компания стояла полчаса под воротами, и трое, сделав вид, что ушли, оставили двоих тихонько стоять под калиткой. Но через десять минут спешно убежали и те двое, в ту же сторону. Денис несколько раз с силой рванул входные двери, и нервно выругавшись, по-гусиному, приблизился к деревянной плотной ограде, правее от калитки. Там, внизу, застыв у нижней перемычки, он подождал, затем резко выпрямился, подтянулся на руках и выглянул за пределы. Тогда, уперев лакированный ботинок, спрыгнул вниз и юркнул в другую сторону, вправо, понад домами, по тоненькой земляной тропке, не выбегая на широкую асфальтированную дорогу. Егор услышал гупот сиганувшего с забора, но не понял — за двор либо во двор ? Однако, когда он захотел зажечь керосиновую лампу на кухне, то только подумав об этом, увидел, что те пятеро — он узнал их по походке, возвращались быстрым шагом, и пройдя мимо его дома, «растворились». Из окон Егор уже ничего не мог увидеть. Калитка была на ручном запоре и до утра молодой человек уже не вышел.
Теплые, солнечные лучи переборол холод. Первые заморозки осенних ночей, а на рассвете немой дворик покрывается инеем. В сизом небе устойчивое ледяное дыхание с его гигантскими клубами начала ноября. Высоко, на крону грецкого ореха, приземлилась сойка, и она охотится за жирными воробьями. Синицы клювом выстукивают мошкару из деревянных оконных рам и выпрашивают у хозяина дома крошить им хлеб или сыпать крупу на крыльцо. Последние горсти сиреневых, желтых и белых хризантем горят на чернеющих кустах. Отцветают астры. Крупные, связанные бечёвкой у соцветий ромашки, кажутся чем-то невозможным среди всего этого прощания и опавшей листвы. Сухие, красочные листья с начала месяца дождя не помнят.
Навстречу Егору, неторопливо шагающему на работу, приближался мужчина лет сорока, одетый по-спортивному, хотя и в старьё, с округлыми глазами, он их таращил словно инопланетянин. Когда они поравнялись, Акута увидел подле себя психически больного человека.
— Я настаиваю на переезде в морг. — объявил прохожий. — Мертвецы гнилых зубов не чистят. — произнёс он с явной психомоторной заторможенностью. — Если я погиб... Страшная аварию — самолёт грозой разрезался пополам. Сердце вытянули... Продать. А шарики везде крутятся, и винтики, и шурупчики... — бил он неопрятными пальцами в грудную клетку. — Болты. Что такое болты ?! Куда выкинуть болтовый слизняк, если к ладошке залип... — добавил нездоровый за спиной Егора.
В последнее время Егору встречалось особенно много мужчин и женщин, что говорили сами с собой, они порой кричали, обращаясь к кому-то «прозрачному», сидели на лавках и чесали свои бошки, испуская короткий взвизг, борясь с этим свербящим зудом.
— К чему эти монологи ? — думал Акута, что и за собой примечал подобную привычку побубнеть себе в нос. — Частенько и я разговариваю вслух, разыскивая щетку для обуви или коробок последних спичек... Человек свободен от общения, как подавляющее большинство, и обязан хоть изредка выговариваться. Но у других — это же психоз. Глядеть страшно.
Нечаянная встреча внесла полный сумбур в безмятежные мысли Егора.
— Почему, почему, почему ? Случаются у людей психические отклонения ? Не может быть, чтобы это было только наследственное... Раньше я думал, что зажатая творческая жилка вырывается такой ненормальностью. Похоронил заживо свой талант, зарыл его сырым в землю, и он, через годы рвётся из гроба, как зомби, изводя мозг и душеньку несчастного. Не было б тогда среди художников столько психов !
Так сутулясь, наклонив плечи вперёд, семенил ногами молодой мужчина, под пристальным взглядом некурящего бригадира, увесистого, бородатого дядьки.
— Доброе утро, Палыч.
Настроение бригадира наметилось бодрое, тот первым протянул хлопцу правую кисть для дежурного рукопожатия.
— Сергей Павлович, обратиться с вопросом можно ? Отчего люди с ума сходят ?
— От голода и холода... И от любви неразделённой. — сказал бригадир таинственно.
Близкая стужа и морозы в выходной день вынудили Егора бежать с утра на местный одёжный рынок. По дороге он всё переживал, что ему не хватит средств, чтобы приобрести что-либо приличное, или его размера уже не окажется. Однако, примерив в палатке тёмно-синий зимний пуховик с капюшоном на натуральной овчине, лёгкий и тёплый, Акута, убедившись по лицу и манере продавщицы, что у других такой же товар подороже, с удовольствием оглядел обнову, внимательно, как старый, тёртый купец, расплатился. Пытаясь самостоятельно сложить Егор разорвал пакет, пуховик не влезал упорно. Тогда он надел его на себя, застегнул, а свою осеннюю куртку аккуратно заправил и так направился домой, со свёртком под мышкой. Настроение в комнатах в сухой, солнечный день преотличное. Егор в доме примерял, оглядывал, не надобно ли укоротить рукава, они были сделаны с возможностью манжеты, попросту подвернуть и всё. Вдоволь накрасовавшись перед зеркалом молодой мужчина выбрал деревянные, без сучка и задоринки, плечики, отправил новый пуховик в шкаф. Обычно такие вещи он приобретал только на пару с матерью, она выбирала, доставала купюры из своего кошелька, теперь же доведётся одному. Всё хорошо совершать заранее, но и на этот раз удалось вовремя. Выпал хороший зимний снег. В ноябре. По обочинам шоссе лежали сугробы, ночью грозно урчал снегоочиститель, неторопливо продвигаясь вперёд, а по утрам организм протестовал просыпаться. Тело не хотело ни двигаться, ни приподниматься с тёплой постели, горемычное надо... Деньги приносили ко двору только пожилым пенсионерам, дряхлым старухам и глуховатым дедушкам. Стабильности и некоторой гармонии Егору добавила корзина продуктов. На выходных он учился готовить салаты, уже так настраиваясь на грядущие праздники Нового года. С некоторой грустью мужчина отмечал, что порой переборщил с майонезом или слишком много отварил картофеля, готовое блюдо получалось влажным да и выглядело не эстетично. Он теперь понимал отчего мамка зелёный горошек высыпала в дуршлаг и туда же нарезала после солёные огурцы, давая стечь рассолу. Но в целом всё было съедобным и по-холостяцки терпимым.
В последний понедельник уходящего ноября погоде вздумалось немного сойти с ума. До звонка будильника начался затяжной дождь. Акута улёгся в чистых спортивках, дабы легче встать на работу. Еще затемно он вышел на веранду выкурить одну сигарету и запить её комнатной отстоянной водой. Длинные вертикальные струйки падали с неба, раздражали удары капель о крышку кастрюли, накануне он выставил на двор старую посуду с прохудившимся дном. Рачительная хозяйка нашла бы как использовать рухлядь, а Егор, куря, понял, что целую крышку надобно забрать обратно в дом — прикрыть ею сковородку, миску с продуктами, но сейчас, в холодрыгу, он не стал выходить на улицу, дождь так и молотил по ней противно, и слышно было даже в спальне. Ни утром, ни в обед к двенадцати дождь не прекратился. Мужчины без зонтов, кто в кепках, засунув руки в карманы, кто за рулём собственных авто...
— Декабрь, видимо, начнётся с гололёда и для некоторых с травмпунктов. — важно процедил Сергей Павлович, потягивая свой ароматный кофе из чистой керамической чашки с фруктами.

По шоссе на очень низкой скорости проехал оранжевый Рено. Красивый цвет, мягкий, неядовитый. Автомобиль будто высматривал кого-то по сторонам, а может искал нужную улицу, номер дома, недорогое, уютное кафе. Безветренно. Махонькие крупинки снега падали на мокрый асфальт и тотчас растворялись. Зима грядущая — с оттопыренным мизинцем. Мало кого в заблуждение может ввести календарь. Он так прост и правдив. Но... людское восприятие всё выстраивает в одну линию: январь, февраль, март и после... Так до декабря. День ото дня. Год от года. Одна лишь точка способна сцепить время в единое кольцо. Не по линии всё идёт, а по кругу. Тянется, мчится, несётся либо мучительно ползёт. Злосчастный декабрь, он открывает сезон зимы и на нём всё заканчивается. Природа исключает недостижимое. Она устроила нас так, что поголовье однообразное, «мыши серые» или отдельно взятые яркие личности не обходятся никак без фантазий. Мечтают донельзя ! Ответственность возлагается не на себя, а на цифры. В декаду постройнеть, к маю взяться за ум и вышвырнуть вон всё бесполезное, подать заявку на главную роль в кино, зарегистрировать свой аккаунт фоторепортёра, кровь из носу уехать в другую страну, хотя бы на неделю, и написать об этом гениальное эссе. Известность. Власть. Капиталы... Решение принято. Мысль созрела. Рационализм и плановость на все дни года. Затем наступает декабрь и всё это одним мгновеньем отрубает. Уже пять лет прошло и ничего не достигнуто. А у других — вечный праздник, события и фейерверк. Самая большая тайна заключает в себе знание — с чего начинаются перемены ? Какой урок необходимо выучить и что усвоить для наилучших времян и осмысленного существования ? Здравствуй, декабрь ! Ты узнаваем по ёлкам и соснам на улицах, по картонным коробкам с гирляндами в руках прохожих, по травяному чаю на кухне и по надменной физиономии кассиров театра. Когда за окнами темень, а время ужина еще не наступило, глаза и тело чувствуют зиму безошибочно. Цветочный магазин выставляет на освещённую витрину пуансетию, «Рождественская звезда» с ярко красными цветами. А вдруг этот цветок покупать надо в комнаты ? Негромкие разговоры и свежий воздух. Вдали воровато озираясь пробежала пара бродячих собак. Особая мелодия качается на слуху когда видишь жёлтые островки под уличными фонарями. Глянцем на тротуаре отражаются тени и сердце тревожно вздрагивает от громкого удара металлических дверей. Ни с кем из знакомых неохота встретиться. В одночасье человечество в прошлом, оставлено со всем своим благим и подлым.
— Побеждает только сила. — думал Егор, ступая по промерзлой дороге родной улицы. — И сколько граней у этого мощного остроугольного камня, что может крушить или пробить хоть немного. Задача моя — определить свою крепость.

III

— Люди меняются Егорка. Время есть время, со своими законами и диктатурой. Человек может измениться кардинально. — мастито проговорил Виктор Борисович.
Самая большая польза — это общение с человеками. Метушился Егор по хозяйству, бегая из дома в летнюю кухню. Соседская «Аксинья», он так называл смазливую с узким лицом и пышным телом моложавую Ксению. Ей, оказывается, пятьдесят ! А выглядела с натяжкой на сорок. «Ксеня» зло кривилась когда её окликали по этому имени, особенно если то были старухи. Егор уловил её неприязнь к соседским бабкам и от нечего делать поздоровался:
— Аксинья, здравствуй.
Всего через три дня Акута услышал в выходной банный день за воротами знакомый голосок:
— Егор ! Егорка !
— Сейчас открою ! — крикнул мужчина, наспех влезая в колючий домашний свитер и в боты на голую ногу.
Егор выскочил решив, что какая-то оказия с мусорной вывозкой или подписать бумагу на новый тротуар вдоль улицы.
«Аксинья» наспех развернула листок. Красивым почерком Акута прочел «Ингредиенты».
— Держи рецепт.
— Что это ?
— Блюдо.
— Блюдо ? — переспросил Егор, представив себе белую огромную тарель с яствами.
— Егор, свиней только свинина долает. — заговорщицки прошептала «Аксинья», приблизив глаза к его носу — Ты что выползла, карга старая ? — рявкнула «Аксинья» вправо на бабусю, что из любопытства сунула свой нос за двор. Старуха тотчас спряталась, что-то кряхтя, запирая свои ветхие заборы.
— Из свинины надо холодец варить. Студень по русскому. Там всё указано, сколько воды и какие добавки. Мясо плюс минус по весу, главное время варки соблюсти. Кастрюля у тебя большая есть, а разливать можно в мелкие. Застыл холодец — насыпай в тарелку чистую, чтобы не щербатая была и приправа по вкусу.
Егор по-мужски усмехнулся, поцеловав воздух возле щеки «Аксиньи». По её лицу и манерам всё говорило, что он ей нравится и очень, но в силу своих лет на него она не претендует. Эта женская невинность не даёт ей даже безобидный хрен вслух упомянуть. Ксения явно смутилась и чтобы не зардеться пуще отступила на два шага от него и по краю проезжей дороги зашагала бодро восвояси, молча махнув в его сторону ладонью. Егор изучал рецепт, выданный к приготовлению. Всё подробно расписано... и как воду отмерить, а внизу, что воду лучше отстоять дня три хотя бы, в эмалированной посуде без доступа света. Неделю рецепт валялся на подоконнике. Акута вывез от матери холодильник, та размахнулась на покупку нового и ей приспичило вначале освободить место. Он хорошо протопил кухню, нагрел воду по старинке кипятильником, забросил куски мяса.
— Теперь неделю, после работы, покупать буханку хлеба и халу к чаю. И что еще надобно мужику ? — так думал Егор, меняя постельное бельё в летней кухне, решив отсыпаться на старой металлической длинной кровати.
— Комнату я протопил. А в дом можно как в гостиную ходить преферансом обедать. — вслух сам себя нахваливал.
Хозяйские хлопоты обострили молодую мысль. Егору самодовольно было приятно собственное открытие. Чем больше сосед Борисович пытался ему доказать о людских переменах, тем более Егор убеждался, что никто никогда не меняется. Любой может сделать вид, пытаясь явно или тайно надуть окружающих. Притвориться ! И так заиграться, до удивления. Не на месяц, не на год, а на дольше, кривляться, вести роль и никаких фальшивых нот. А перемены внутренней, не было её и в помине ! Просто одно смиренное ожидание: каковы будут плоды и ягодки с этих слов, речей и поступков.
Егор и словом не проболтался об «Аксинье», вообще с дядей Витей ни разу о ней не обмолвился. Говорить было нечего. Она приветливо кивала из окна автобуса, подходила на рынке всё с теми же наставлениями:
— Голову нужно в шапку прятать...
Однако Виктор Борисович, сбежав с родного двора от родственников из Перми, ему по-свойски обмолвился:
— Ксения хоть и путящая женщина. Тут и мухи молчат о ней... Но... она же — дура.
— А что в этом странного, Виктор Борисович ? Женский пол все понемногу — дуры, им это природой положено.
Виктор Борисович плохо скривился. Акута уловил — «Аксинья» его чем-то так задела и коварно, что тот супротив неё каганат собрать хочет. А об обиде нанесенной молчит.
— Дура она. Как есть дура. — грустно мычал Борисыч — Я ей от сердца вчера: «Ксения здравствуй !» И Людмила моя ей кивает, а эта... (Виктор Борисович показал на себе широкие бёдра, но вслух не стал, так как его жена была на вид гораздо полнее). — Борисович украдкой оглянулся, не идёт ли кто по улице и признался:
— «Да иди ты в пень ! Льстивый забулдыжник»... — он резко буцнул камень и уже раскачиваясь на пятках продолжал, широко расставляя пятерню в стороны.
— Можно подумать мы с Людой пьющие. Не больше остальных выпиваем. Да мы такие с Людой люди, что можем никому это «здрасте» не говорить.
— Так кто заставляет ? — холодно спросил Егор.
— Никто Егор никого не заставляет. Но опыт жизненный гласит...
— Об этом я уже наслышан. — перебил Акута мужицкие слюни на тему уважения к старшим. — Я тоже по кабакам хожу, — солгал Егор — И вижу, кто там сидит со своим жизненным опытом и до более молодой мотни стебётся.
Борисович прищурился. Он понял, что не так легко против взрослой Ксении пацана обработать, и собой он остался и доволен, и недоволен. Рад, что Егор проговорился полностью — ничего с этой бабёнкой у него не было, и та старуха наверное лжет, что Ксенька молодуха к её соседу бегала. А нерадость заключалась в том, что неведомо было как эту женщину им разом с Людою достать теперь и проучить надолго.
Егор нащупал в старом полупальто сигареты, там врезной карман справа ! И в пачке жёлтая зажигалка Lion.
— Блеск !
Акута молча пошел к скамейке, подмостив удачно низ полупальто, закурил, смачно выпуская дым вперёд поверх своего носа. Виктор Борисович примостился рядышком.
— Люди меняются Егорка. Время есть время, со своими законами и диктатурой. Человек может измениться кардинально. Путешествуем по бытию жизни. Если я возьмусь считать, то припомню не одну сотню людей своих знакомых, мнимых приятелей, больных и здоровых. По большому убеждению моему объединиться с кем-то посторонним надолго невозможно. Всякий ищет в друге ситном слабых мест с тайной подковыркой. Выкарабкиваться из проблем только я помогаю, мне — никто. Люда моя костьми ложится, что мы такие бедные из-за того, что в помощи не отказываем. А мне настолько, иногда, бывает жалко этих знакомых, что диву даётся, порой, душа моя и спать не могу, ворочаюсь с боку на бок, а Людмила всё зудит: «Брось ! Не помогай этим женщинам... и мужикам. Вообще не нужны они никому.» А мне представления разыгрывать не надобно ни с кем. Таков человеческий фактор. Сколько людей — столько судеб. Ты не слушаешь ?.. — чуть надулся Виктор Борисович, оттого что Егор не повернул головы в его сторону. Акута смотрел прямо, не ожидая чего-то особенного либо мудрости ценной услышать.
— Почему ? — и выждав безответную паузу продолжил — Никто не объявляет о своих рогах или... ( Егору захотелось добавить: «или о грязных копытах», но он смолчал.)
— Или ? — переспросил Виктор.
— Или объявляет. По темпераменту и возбуждению. — Акута спародировал мастера Павловича.
— Рога рогам рознь. — оправляя резинку тёплых спортивных бубнел сосед с улицы напротив. — Все эти измены — это типичные испытания супружеской жизни. Мы лет десять притирались. Жениться раньше смолоду заставляли. Семейственность, дети, совместные прогулки в парк по праздникам. Холостяки были ненадолго. И прятались они все, как прокажённые. На работах профком так распекал летунов из семей по бабам... За любовницу на должности понижали. И не было нам отдыху, ни днём, Егор, ни ночью. Ответственность во все времена заедает любого. Вот у меня пацаны — старшеклассник и один в институте — коммерческое отделение. По уму сейчас никуда не принимают. Оно то конечно, знаний никто задарма не отдаёт. «А нашего ума будто бы никому не надобно.» Сейчас Люде моей икнулось, я её слова цитирую. Люда моя всё плачется, а работать надо, дома — отдых, а без работы денег своих не видит она.
Акута нахмурился. Виктор Борисович неплохой мужчина, покладистый, не рвёт нахрапом, и всё же спроможен свою жену до нитки обчистить. Годами у этой слащавой кряквы одна и та же юбка. Флисовые брюки с зелёными носками, что выглядывают из под зимних ботинок, смешные кашлатые шапки и будто бы ворованные красные шейные платки.
— Мудрости нету ни у кого. С этим очень слабо... Если честно. Как Фома Непомнящий всех к послушанию призывал, меняться и смиряться. И люди тогда слушались. Все знали какова в то время должна быть их жизнь. Я не какой-то Виктор Борисович — президент или патриарх церкви, к святым не причислен. Но люди всё странные, страшные, неясные. Меняться не хотят. Всё — гордыня и чужая матушка. — уже по-старушечьи хлипал этот хитрый дядька.
— Вам жить очень трудно, Виктор Борисович ?
Сосед хорошо усмехнулся, как сытый и довольно небедный горожанин.
— Каждому в свою меру даётся, Егор. Вот этими руками всё заработано. Не было ни одного спасительного случая, ни в лотерею, ни даже на один какой-то рубль халявы !
Егор понял, что дармовщина присутствовала и не один год, наявна её цветущая поросль.
— Ежедневные преодоления нашей привычной жизни. Борьба с будильником начинается с раннего утра.
— Да то ты еще, Егорка, не рано встаёшь.
— Вот и я о том же.
— И начальство, Егор, не может прибыть к десяти. А разница страшная, в четыре вставать или в семь просыпаться. Свояк мой автомобильную баранку на веки вечные проклял, когда узнал в поликлинике что у него еще и диагноз — сахарный диабет. Жижкину мать эту за ногу !
— Торт «Романтика» — это плохо, печёночный торт — хорошо. — протяжно сказал Акута. — А хочется салат и мясо.
— Салат можно и купить, а мясо хорошо прожарить.
— За деньгами ехать в банк надо. И банк сегодня работает.
— Зачем круг делать ? Сиди здеся.
Борисович почти побежал во двор, издали Егор увидел этих пермичан и понял, что вся цель дяди Вити денег из дома вынести... Чтобы эти гости определили себе: денег у него нет, он — отдал. Виктор Борисович с таким видом давал своих денег, точно был полгода ему должен. Вприсядку приговаривал:
— Пока что так. А нету больше ! И эта деньга тоже хорошая.
Егор с улыбкой смотрел на этого мужика, он кивал, искоса поглядывая на толстую с русой шевелюрой тетку из Перми.
На эти деньги Акута пошел в мясной отдел. Последнее, что он упомнил собираясь уходить от Виктора Борисовича, его сквозь зубы:
— Гости уедут, потом занесёшь.
— Разумеется, Виктор Борисович. — согласился Егор и как мужики они еще остались друг другом довольны.

Всего лишь за одну-две недели Ксеньке Брайлов стало неинтересно жить. Две ямы Ксения жужалкой засыпала и по своей скучной, одноцветной жизни стала ловить «кайфовые грёзы». Она скандалит с соседями и со старухами, а хочет сидеть с двумя подружками, такими же как она, в городском кафе, на худой конец в местной пельменной, а лучше выходить проветриться на ступени такого популярного суши-бара. Ксенька вслух, облокотившись на рукоять садовой лопаты, сама с собой репетировала разговор с собачницей Иркой, рассказывала народную байку о правде и кривде. За разговором в пространство её застукала почтальон.
— Здрасте. А вы сами с собой беседу ведёте ?
— Нет. — покраснела Ксения, — Кота соседского ругаю, чтобы сюда не шастал.
— Кота ? А где он ?..
— Поищите сами, где он ! — не стала грубить Брайлов — Может за это тоже денег заплатят.
— Там у вас старушка Акимова. Ей от партии пришла газета, вы её не позовёте ?
Ксения молча поставила лопату в сарай, закрутила его на проволоку и демонстративно заперлась в своём доме. Почтальонша минут пять кричала старуху по фамилии и Брайлов видала как отнесла газетёнку такой же мымре, что на пару с этой Акимовой и за крупой, и за маслом.

IV

Светлая улица городского района в день потемнела. Солнце скрылось за тучами. Весна выдалась ранней, скороспелой, но на удивление неприветливой. Жители обратили внимание на отсутствие птиц. До периода цветущих деревьев должны распуститься кашлатые почки. Тепло поднимается от земли, обновлённая травяная зелень освободилась от снега и льда, в воздухе появились новые ароматы, а весна не улыбается. Человеческое сообщество, почувствовав дурное настроение улицы, предпочитало отсиживаться в пределах жилища и не портить мнение о себе откровенным кислым видом. Весна, как недовольная красавица, еще недавно рассылающая всем, без исключений, письма счастья, приказала держать их нетронутыми, руками не касаться, а так и хранить на верхней полке запечатанными. Погода безветренная, но каким-то тревожным отзвуком оглашалось в пространстве терпкое всхлипывание. И настолько громким оно было, что казалось, словно бы кто плачет, утайкой, в соседнем дворе или приглушённо рыдает в комнате за стенкой. Разговоры обрывистые, приветствия молчаливые — деревянный кивок головы.

Место проживания Егора тихое и заурядное. Здесь почти никогда ничего не происходило, да и правду кажучи, на улице проживало немного народу, и скорее по темпераменту молодых, оттого старушкам не особо было уютно и вольготно с ними. «Урбан уличный» пребывал в озабоченном виде и жесткая новость еще сильнее ошеломила людей. Убили некую Марию, неприметную женщину 43 лет. Больше всего удручало горожан предместья, что убитая «по возрасту нестарая». О Марии думали и вслух отзывались хорошо. Сокрушённо нарекая, что прежде всего Маша — человек была и даже за глаза ко всем с душой. Ни за что не подумаешь, что такую убьют. Картина преступления слепилась в болезненный, чудовищный пазл: убивец особую дерзость провернул в преступлении... Разом все отбросили версию о мести. Просыпалась Мария раненько и не пила. Из особых примет — яркие, червонного злата серьги с камнем крупным, коричневым, — «кабошоны», объясняла та и добавляла, что уши с детства проколоты. Тотчас всей улице стало известно, что денег было 5 тысяч в валюте и «золото» в украшении, мужики зудели, что коронки, не постыдились, сняли.

Ксения прошла молча. Егор лукаво скривился за её спиной, но вдруг, увидев издали, за забором, ту самую мужнину Люду у какой-то незнакомой ему бабки резко развернулся, пошел за соседкой и обняв сзади за талию негромко сказал:
— Испугался я за вас. — не смог он обмануть более старшую возрастом женщину. Ксения без заморочек, ничего не выпытывая для себя, сказала равнодушно:
— Я не поняла ничего.

Когда бы он объявился ночью возле её ворот, Брайлов испугалась бы насмерть, а он днём. Ксения не смотрела на часы, печь не топила, еду не готовила, настроения не было. Кто их знает этих мужиков и их злодейские умыслы. Егор по-своему гадал — убийство случилось после обеда. У Ксении два замка на двери, спромоглась поставить, закрылась на нижний. А отпирать с верхнего начала — повернула рукоятку на закрытие... А кто-то, из незнакомых совершенно, щуплого вида, крепко за двери, с той стороны, резко как дернет. Из окна, что обозрение во двор, она его и подсмотрела. У женщины затряслись ноги. Она молча, и чтобы не отзываться на чужого, тихонько вошла в комнаты и возле себя поставила деревянный табурет, быстрым рывком боковое окно шторою закрыла. Сбыла окаянного от себя.

Женщина, при исполнении, опрашивала Егора:
— У меня даже руки дрожат. — признался Акута. — Ксеня ! — окликнул Егор глухо — Вы что-то скрыли от следователя ?
— Да что ты мелешь ?! — огрызнулась соседка, она хотела еще что-то резкое добавить, но быстро скрылась у себя во дворе.
— Понимаете, по картине преступления женщина именно этой улицы видела и могла хорошо запомнить внешность убийцы. А они на контакт сами не идут. И вот эта ваша знакомая... От двух вопросов просто кинулась на нашего сотрудника.
— Пусть вопросы правильно задает, работу делает, а не корчит из себя детектива. — серьёзно сказал Егор, соображая что могло «Аксинью» до ярости довести. — Что такое ? Пальцы до сих пор трясутся, успокоить не могу себя. — взволнованно и не скрывая говорил скороговоркой.
— Но ведь если они так ведут себя, то должны хотя бы имя их знать или узнавать фамилии ?
— Нет. — отмахнулся Акута и пошёл прочь от форменной невежды на свою сторону улицы.
«Бывает со многими неприятный эпизод.» — так думал Егор.
— Свидетелем не был этого жуткого действия, но я всё представил так как оно и могло произойти. Как угадал — так и случилось.» — уверял себя молодой мужчина.
Акута был не в претензии на эту Ксеньку. Полтинник есть полтинник. Не спроста она так к нему с прохладцей стала относиться, но ему было тое без дела. Озаботило убийство. Если пришли они днём, то только по наводке — у Ксении взять нечего. Даже цепочки ценной не приметил ни разу. Да. Она вообще без украшений, ни ювелирного, ни бижутерии. По сути только одёжа и обувь у ней, но всё это барахло «палевное» — денег не выручить, а пойматься сходу можно на свитерке и куртке. Егор вдруг представил как трое мужиков, рецидивисты и один — новичок, возможно, выходят со двора Ксеньки и смотрят на табличку с номером ее дома. Казалось бы, у двух соседей разный возраст и половые признаки отличные (навечно). Ксения вдвое старше Егора и такая дотошная в познании сути предметов, строгая к себе. Егор, напротив, оглядывал мир поверхностно да и себя щадил, где можно. А сошлись, оба, в одном мнении, только думали про это каждый наедине с собой. Там, дело в том, насколько всем понятно о скромной (уже покойной) Марии, что она никого не любила. В страсти не была замечена ! Могла свободно и когда угодно «преспокойненько выйти замуж», а жила «бобылём» в женском обличии. И все понимали что такое правда, когда женщина одинокая вообще никого не любит, а кому же могла добровольно двери открыть ? Самые подробные показания касательно уголовного дела давал именно Акута. Им удалось его без особых усилий запугать. А молодой опер кивал на все его мурлыканья, явно довольный собой, что смог такого Егорку раскачать на беседу. Обратный вопрос возымел над Акутой неприятное действие, когда принялись уточнять насколько крепкой является его дружба с гражданкой Брайлов. Егор не стал отнекиваться и доказывать такому же молодому специалисту, что дружбы меж мужчиной и женщиной представить невозможно. Это не Единорог. И для посторонних видимо ясно это временное (скорее, кратковременное) явление. И так как Брайлов не согласна разговаривать с представителями власти, то пришлось Егору отбиться и положить край опросу: «Действительной и настоящей дружба считается только в случае, когда две стороны подтверждают её открыто».
На протяжении нескольких дней Егор Акута чувствовал повышенное беспокойство. Все его домыслы о несостоятельности функций потусторонней защиты. Егор не мог словом определить ту невидимую грань, что отвечает за сохранение жизни, за здоровье общее, настроение... Болтовня об ангелах-хранителях, скорее, миф без компенсации. Сказочки из книжек Акуту не интересуют.

Природа сильнее памяти. Постепенно странности былого отодвинулись к горизонту, за реку, и по признанию мужскому даже смотреть в ту степь не хотелось. С бригадным Палычем сближения не получилось, и Егор заподозрил причину в молодой жене. Дениска исчез со своими рассказами, точно сквозь землю провалился. Акута возле фруктово-овощной палатки местного рынка увидел его мать, нехотя подошел поздороваться, однако та в страхе сбежала от него вглубь торговых павильонов, оставив молодого мужчину в прозаичном недоумении. Семейные пары франтили по-своему. Ксеня едва кивала при встрече и приметно за ней, уловив случайную возможность, старалась с Егором не видеться вообще. Чудаковатая гражданка, а могла бы с ним быть гораздо сердечнее, и Акута почти сам уверовал в то, что он одинокой женщине выгоден, а вот они... о себе и сами знают.

В середине ветренного мая Егор Акута нечаянно обжегся на линии любовного абсурда. Увы, никакого внимания к себе не привлекла небольшая местная амурная история. Никто ничего и на миг не заподозрил, точно бы лицо его ничуть в ту пору не переменилось.
— Позвольте вам помочь. — обратился Егор к незнакомой девушке, что задрожала на ступенях городского ЖД вокзала. В одной руке вместительный чемодан, в другой небольшая дорожная сумка.
— Я не знаю, удобно ли... — и видно, что сама испугалась от своих слов, потому что определила — сама вниз не снесёт свой багаж.
— Маршрутки там. Или вы такси ?
— Спасибо. Только я живу здесь в пяти минутах ходьбы, в доме «Архитектуры».
Местный Егор тотчас нашелся:
— Это с торца, который с колоннами ? Ну, давайте помогу вам. — Акута узнавал стоимость пассажирского билета поближе к морю и был как мужчина — свободен. По дороге молчали, а у дверей подъезда Нелля пригласила Егора к себе в квартиру, не боясь кривотолков соседей, ни упрёков родителей, которых не оказалось к её удивлению. Девушка быстро перешла на «ты».
— Располагайся. Умывальник здесь. Полотенце сейчас принесу. Великие светила ! Как же дома хорошо. Как приятно снова быть дома.
— Часто отъезжаете ? — спросил Егор из открытой настежь ванны.
— Егор, проходи на кухню. Не знаю куда спрятали кофе, будем чай пить, правда без ничего. Но ведь горячий чай можно пить без сладостей ?
— Можно.
Они беседовали долго. Точнее больше щебетала Нелля, девушка похожая на городскую ласточку. Она рассказывала о дальневосточной кухне, говорила о разных городах дальних областей страны. Искренне и кратко характеризовала насколько каждая область выступает отдельным государством, на самом деле. И какие обычаи одной поднимают на смех или к возмущению жителей другой области. Увидев Неллю в домашней одежде Акута почти влюбился с первого взгляда. И несколько удивился почему её красоты не углядел сразу же. Темные брови вразлёт, открытый лоб, пунцовые, немного полные губы, улыбка, нежное тело, свежая белизна кожи и такие длинные, густые ресницы над светло-карими глазами. Егор очами раздел девушку.
Когда Акута увидел часы, то стал собираться — завтра на работу, и Нелля удивилась (очень), что никто из родителей до сих пор в квартиру так и не объявился. Акута запомнил её домашний адрес, привлекательный дворик и зажиточный антураж просторной залы.
— Давай может встретимся на этой неделе ? — предложила девушка первой — Как тебя можно найти ?
— Запиши рабочий. Там женщина на проходной, до субботы я на работе с утра.
Егор ушёл, а Нелля позвонила.
Краткий чувственный фрагмент. Интимные объятия, французские поцелуи, обаяние Нелли раскрывалась с неудержимой силой, притягивало к себе и укачивало, когда другие со своими подругами откровенно «клевали носом» на свиданиях в парковой зоне либо сидя перед телевизором у знакомых в гостях. Факт остается фактом: удивительно как слепа бывает любовь. Нежная девушка не помогала Егору мечтать и сохранила за ним преимущество. Первая близость и странность охлаждения со стороны пылкого и молодого взрослого мужчины. Егор утверждал впоследствии, что никогда не был «охотником за приданным» и не мог приложить ума на что она, Нелля эта, действительно обиделась. К началу августа пара рассталась. Окончена певучая соната в самой сердцевине червоного яблока с таким же стремительным финалом у высокой, глухой преграды... На которую взлететь крыльями невозможно. Иным способом к ней подбираются.
Егор не заметил как оказался возле калитки своего дома.
— Твой отец не предупредил тебя о моём визите ? — Егор вздрогнул. — Вот моя визитная карточка. — протянул в руку Егору размером с календарь кусок желтого картона на котором крупным шрифтом вверху телефон и картинки плотницких инструментов: молотки, гвозди, плоскогубцы, без указания фамилии и имени. Акута это тотчас приметил, и отошёл от встречного в сторону.
— Отец когда будет ?
— Ты перепутал мужик. — Егор не стал церемониться и тушеваться.
— Не грубим. — незнакомец вытащил из кармана фонарик и подсветил прямо в лицо Акуте. — Неужели обознался ?
Егор обомлел. Этот фонарик он узнал бы из тысячи. Это был его собственный, безвозвратно утерянный во время одной из летних «прогулок». И ободок белой краски, присохшей от свеже отделанного масляной эмалью подоконника. Он почти был уверен, что именно этот, деланно приятный, низкий тембр, вызывал к себе Дениса из пределов его двора. По этнической принадлежности гражданин северной группы — невысокого роста, худющий и физиономия вытянутая. Отталкивающий тип.

В последнюю неделю августа стояла такая жара, что на домах трещала черепица. Вкупе с безжалостным солнцем больше всего докучали осенние жигалки и автомобили, со своим рёвом и выхлопными парами чёрных клубов газа и нефти. Новые соседи, одинокие муж с женой, пенсионеры, собирали сухостой, отпиливали сухие ветки, сносили с огорода высушенную до дыр овощную ботву и тут же, до вечера, сжигали на улице, у себя во дворе. А чтобы не возмущались в округе, жарили на мангале шашлык — рыночное мясо и рыба упали настолько в цене, что только мудрецы не воспользовались этим. Хотелось на реку, хотелось затяжного грозного дождя и мороженой свежей клюквы.
— Лето в полном разгаре !
Издали донёсся хмельной мужской голос.

Ваше мнение:

Добавить своё мнение

Обсудить на форуме

Комментарий:
Ваше имя/ник:
E-mail:
Введите число на картинке:

Украинская Баннерная Сеть

Оценка

Партнеры сайта

{v_xap_link1} {v_xap_link2}

Наша кнопка

получить код

Статистика