|
    Прочтений: 0 Посещений: 2092 Дата публикации: 2.7.2006 Милые порочные нимфеточки, что есть в вас такое, что нравится им, мужчинам? Господи, смотреть на вас тошно и горько. Что им? Вот вы какие: одна худая (предположим!), длинный нос с костлявой переносицей; пятнышки на щеках, присыпанные пудрой; губы. Так себе губы, если бы не краска rouge, то слабые губы, никакие. Руки - желтоватые, но кожа пахнет приятно. Глаза – яркие (возраст такой). Вот тело – неизвестно – зима, тело в шубочке из белых ниток, попа в хватких штанах… Каблуки. Есть. Каблуки вы уже носите, белье из кружев носите, духи из фирменных магазинов брызгаете под уши… Да? Или нет? Только не надо говорить, драгоценные, что не в деньгах счастье. И в деньгах тоже! И сам факт того, что молоденькие, что большинство из вас тупые и без второго лица, тоже имеет непосредственное отношение к счастью. Все это говорю, потому что я старая, невостребованная теперь. Счастье. Зависть? Все дни мои сейчас – ступени. Вверх, вниз – и некуда. Стоять на ступенях, смотреть на один и тот же разлагающийся от влаги, потому что осень куксится, окурок, который обметает тетка в платке. Стою и смотрю. Смотрю и ненавижу. Ненавижу и вспоминаю. Моим любимым автором был Набоков. Владимир Набоков. Сирин. Я знала его еще до того, как вышла «Лолита» в конце пятидесятых. Не спрашивайте, как и откуда, – но знала! Он, черт возьми, был гордый мужчина; конечно, теперь такими остались только англичане: профиль у него… особенный, улыбка сдержанная, родственники - герцогини, одалживающие кареты королям во времена революций, бабочки на фронтисписах биографий. Бабочки в общем. Он тогда носил белые костюмы и шляпы; потом постарел, не до безобразия растолстел и стал носить очки. Нравился его стиль – больной эстетизм: красавицы с «шелковыми икрами, трепещущими ноздрями», с бритыми подмышками, чистыми телами, с прозрачными ушками; всякие эрвины, загадывающие гаремы, мадамы отт, созданные чуть ли не до Булгакова – «Аннушка уже разлила масло» – «Я сказала наскочит, - могла сказать: раздавит»; картофельные эльфы, мальчики, умирающие под Рождество; конечно, шахматные гении и бахманы… etc. Случалось так, что в мою жизнь входили почти его герои. Вот, например, тот же Бахман – конец неожиданный, его исключительность. И трагизм и вроде бы такая истощенность, что конец неожиданный совершенно обязателен. Бахман умер всеми забытый в приюте. У меня так вышло. Мой Бахман - нет, не был пианистом, его знали художником-графиком, помешавшимся на тоненьких линиях и черно-белых деталях: то он разрабатывал костюмы для оперы, то иллюстрировал сказки. Я сама другой была – нестарой, не дурой, выскочкой, и лифчики носила почти кружевные… К тому же, моя бабка тоже бежала от красного террора. Значит, мы чем-то с Набоковым похожи. И я писала. У меня комната была под крышей с балконом на большой парк, машинка печатная, вдоволь писчей бумаги; летом я ела ренклод на блюдечке в синие горошины. А вернулась оттуда, потому что считала себя патриоткой и совестливой. Бахман, конечно, иное. Не Бахман, - а пусть останется инкогнито, - он появился весь в ореоле тайны, славы, как в рассказе, такой же неинтересный внешне, вялый, с красными глазами, талантливый, нервозный, плешивый. Бахман был местный. Он водил с собой таксу, везде водил, даже в театр. Как-то я пришла на современную премьеру (уже тогда я умела ценить вкус!). Так вот, актеры были одеты со вкусом. Крикливо, но очень хорошо. Поразилась, понравилось. Чтобы тогда и так? Ах, почти декаданс! …Знаете, я умела прятать деньги. Тогда мне нравилось выделяться: я надевала манто, лайковые перчаточки, шляпку с вуалью и шла по улице, чтобы вокруг оглядывались – пусть и с дурными мыслями (готова поспорить, - шептались, что я тайная проститутка вождей). У меня разыгрывалось воображение, любила, грех скрывать, собой провоцировать, а потом сама же и сюжеты из этих ощущений для письма находила. Фрейд тогда еще не так популярен был. За мной следили, как будто я была шпионкой. А то, что не арестовали отношу к судьбе. Мне хотелось, чтобы Бахман творил для меня. Я влюбилась в его чувство вкуса. Сказали имя. Вот оно что! Я полагала, что он меня примет – куда там! Страшно занятой человек и вечно вдохновленный, - ни в какую! Ясно. Не настаивала. Познакомилась с ним позже, совершенно случайно, на лестнице в Доме Художников: он ударил меня плечом. Помню, пожирала его с ног до головы, говорю: «Вы тот самый, знаменитый». Он отвечает: «Это действительно так, только ничего удивительного в том, что вы меня видите, нет. Здесь даже сам N. появляется». Я говорю: «Конечно, конечно! Мне бы хотелось, чтобы именно вы мою книгу проиллюстрировали». Он посмотрел и сказал: «Господи, да это же вы! Слыхал». Знал и не интересовался?.. Простила. Наверное, этим своим великодушием я его и привлекла, вообще же он был неприветливый, осторожный, пожалуй, циничный человек. Через четыре месяца Бахман сделал мне, дочери князей, предложение. Его руку я приняла, – и стала страна богаче на одну редкостную семью. Только с супругом у меня скоро возникли серьезные проблемы: во-первых, он пил, чтобы быть активным; во-вторых, однажды пришел и сознался, что с самых юношеских лет болен болезнью Чайковского и Бердслея. Я спросила, неужели он думает отравиться или у него туберкулез. Он рассмеялся и странно прошелся по комнате, – выгибая губы и закатывая глаза, еще и руку сам себе поцеловал – кисть. С горем пополам поняла. Сцену устроила, разумеется, а он сидел на диване, щелкал пальцами и говорил шепотом: «Ну, милая, ну, успокойся. Ну, время такое – надо скрывать. Нужно же было мне оформить себя, иначе бы слухи поползли. Они не нужны мне, для меня только мое искусство. И потом, ты же слышала, что я не ангел. Давай играть, просто играть. Ты пиши, пей кофе, я буду рисовать, – как нормальная творческая семья». …Тогда я разбила свое дорогое блюдце в синие горошины, которое терпело на себе мои сливы ренклод. Мы много ругались с моим, пусть будет Бахманом, только он и не думал уходить. Чуть позже он даже настолько обнаглел, что привел в нашу квартиру под крышей какого-то бледненького заикающегося студентика, пожавшего мне ладонь и лепетавшего: «Спасибо вам за понимание. Вы такая, как бы это выразиться - в струе. Я обязательно достану какую-нибудь вашу книгу, если вы, конечно, сами мне ее не подарите». Я ушла на кухню, напилась водки, чтобы не решиться навредить ему, потому что талант у него все-таки был, как и то удивительное чувство вкуса, иначе не знаю, куда бы его сослали. Студентик долго вел себя тихо, а потом так смеялся, так смеялся… С мужем и его неангелоподобием прожила полтора года, – больше не вытерпела. Бахман уезжал с торжественно-суровым лицом, будто жалея меня, в другой город; как жертву оставил свою таксу – дань прошлому. Впереди его ждала еще более небывалая слава… А вот что-что, а завистливой и подлой я никогда не была. Бахман ушел. Я поплакала – то ли от грусти, то ли оттого, что вновь обрела пустой балкон, выходящий на большой парк, на котором больше не было пустых бутылок. Легла на пол, обняла таксу. Проснулась. Вновь подползла к машинке… И полилось! Со временем все изменилось. Бахман просиял, прогремел… и вдруг тихо умер. Трагично, конечно, потому что никого он не любил, это я нарочно его с набоковским Бахманом сравнила, чтобы ему на том свете полегче было. Его совсем не вспоминают сейчас. Тень… а какое чувство вкуса! Ну а меня - qui pro quo - печатали, печатали и еще раз печатали. Я, как и Набоков, постарела, пополнела не до безобразия и прочла, наконец, его скандальную «Лолиту» (уже стало можно). Но «Лолита»-подросток оказалась неинтересной. Просто горяченькая кобылка, которая обычно кончила – смерть при родах. Я сама никогда детей не хотела, поэтому конец такой не то чтобы обрадовал или разочаровал, известно ведь, что нездоровые отношения у меня вызывали слабость, посему Гумберту симпатизировала, жалела его, но все-таки осадок остался. Странное слово – «нимфетка». …И вдруг непредсказуемая ирония, еще один герой в подарок от Сирина: случайно встретилась девочка – этакая советская Лолита в сарафане, с косичками, в красных сандалиях, с сумочкой на коленях. Непосредственная, наивная, как ягненок, взгляд вопрошающий. Ее мне привела мать, просила дать уроки французского. - «Зачем в наши дни французский, неужели опять в моде?» - «Нет, девочка просто без ума от Мопассана, хочет читать в подлиннике». Я согласилась. Она приходила ко мне каждую среду и пятницу, в одно и тоже назначенное время – с двух до четырех. Ее звали Люсенька, ей было двенадцать лет, но я дала бы больше – может, пятнадцать, а то и семнадцать. От нее всегда пахло мылом, волосы были блестящими и расчесанными. И еще у нее были пухлые прямо-таки бесстыжие для ее возраста губы. Люсенька не отличилась умом, язык ей не давался, зато она упорно мусолила карандаши, смотрела на полки с моими книгами и продолжала ходить. - Bonjour, Lucie. - Bonjour, Madam. - Installons-nous la-bas. Est-ce que je puis tu donner un conseil? - Oui. Несколько раз я пыталась дать ей понять, что дело гиблое, что дальше банальности она не пойдет, но все равно видела ее у себя. Потом Люсенька угостила меня пирожками, испеченными на уроках труда; потом подарила серенькую мышку в розовых варежках; потом спросила, не могу ли я сводить ее в зоопарк посмотреть на жирафу. Я стала водить ее без лишних вопросов, – например, не заревнует ли ее мама и что скажет отец, а есть у нее подруги и почему ей нравится быть в моей компании, нежели в компании сверстников. Люсенька сама рассказала, что с ними ей неинтересно, т.к. считает, что уже переросла их. - «Я ведь даже знаю, кто такой маркиз де Сад и что он был потомком Лауры Петрарки. Еще, знаете, очень люблю Рембо и Вийона» - «Как же ты их читаешь?» - «В переводе». В зоопарке Люсенька радостно, совсем по-детски, умилялась пандачкам, пыталась погладить сквозь клетку гиббона с желтой шерстью, ела мною купленное мороженное. - «Валентина Павловна, вы не представляете, мои чувства к вам совсем другое! Ни к кому не испытывала подобного! А правда, что ваша бабка была княгиней?» – «Правда, правда. Только никому не говори» (во мне жили старые привычки). И так несколько месяцев. Наконец стала замечать, что у Люсеньки красивое упругое тело; возможно даже, она не такая тупенькая, как выглядела вначале. Доставляло удовольствие приводить ее в кафе, где я курила мужские сигареты и чуть показывала свои зубы – синеватые и нездоровые (важная деталь!), рассказывать ей о дешевках-критиках и о том, какая безвкусица вся наша сегодняшняя элита. А она смотрела на меня с обожанием, как будто я была богом, слушала с открытым ртом. Нет, совершенно точно, она была старше, чем казалась. Я ведь тогда уже немного уставать стала от эксцентричности – опускалась, теряла лоск, а тут вдруг сама в себе почувствовала возрождение: опять юбки, облизывающие ноги, чуть ли не горжетки под подбородком, чтобы на нее произвести впечатление стала носить. Если честно, то Люсеньке я несколько раз делала дорогие подарки – естественно, не куклы, а эксклюзивный томик Сологуба, новеллы типа «Красногубая гостья», «Очарование печали», колечко свое серебряное, чулочки на подтяжках - хотя они стали к тому времени раритетом, туфельки с каблуком-рюмочкой. Позже принесла «33 урода» Зиновьевой-Аннибал. Она приняла. Короче говоря, знакомство наше, мои уроки, все-таки превратились в откровенное соблазнение. Тогда я чувствовала себя Уайльдом, а она при мне – характерный миленький Бози. Раньше в себе подобного не замечала, теперь томилась от удовольствия и сознания. Бахман, до этого мелкий педерастик, вдруг стал выглядеть гигантом - настоящим Чайковским, или пусть Бердслеем, как он хотел. Мир для меня другой стороной открылся. Я игривее стала, нежнее, понятливее, менее трудоголиком, щедрее, легче что ли. Я и могилу Бахмана нашла, цветы положила. Трагизм в его судьбе… был настоящим… Студентик, как я узнала со временем, умер у него на руках от жара. Подумать только, это Бахмана и доконало! А вдруг любовь? Вот как менялась я… Отчетливо помню момент апогея. Ночью в дверь звонок прогремел. Я не спала, не насторожилась. - Кто? - Валентина Павловна, откройте, это я Люся. - Что же ты, дорогуша? - Маме срочно в деревню уехать нужно было (доктор она у нее), мне ночевать одной страшно. - И как ты добралась? - На такси, оно внизу. Заплатить нужно. Разумеется, я заплатила. Закрывалась в халат, чтобы под парадное выйти, а сама уже картинки эротические в уме выбирала. Я считала, что первый шаг обязательно должен быть моим – по праву старшинства. Захожу в комнату, она завернулась в простыни, и ножка гладкая свисает над ковром, рука с ногтями блестящими под щекой. Не спит. - Люсенька, - говорю я, – ты взрослая, ты Зиновьеву-Аннибал читала, ты, наверное, уже поняла, что ты для меня очень важна. Она смотрит, - в зрачках чертики, в темноте даже вижу, как они беснуются. - Вы довольны мной как ученицей? – голос – сахар. - Невероятно довольна, невероятно, – отвечаю и хочу приблизиться. У меня самой глаза, должно быть, горели, потому что она приподнялась на локте. Но не такая пылающая вдруг. Что такое? - Люсенька! - Мне сказать вам что-то важное нужно. Я долго не решалась, Валентина Павловна. - Да, дитя мое, – и глажу ее по плечу; в горле пересохло, больно говорить. - Уже давно, Валентина Павловна, в себе чувствую, вот здесь, – дотронулась до груди, - что люблю, пытаюсь стать другой, чтобы достойной, чтобы оценили. - Я тебя оценила, голубка моя. - Чтобы обратили внимание… - О! как умилительно! - …чтобы Коля, – он живет в моем доме, - понял, что я интересная, умная, тонкая, грациозная. Такая, как вы. …У меня не было бабушки княгини, а у него, говорят, была. Он модный, Коля, и уверенный в себе. Он так по-французски говорит! Де Сада читает, Вийоном и Мопассаном бредит! Мне хотелось, чтобы Коля на меня внимание обратил, но он не обращал. Что я только не делала, потом поняла, что ему интеллект нужен, а мне - пример. Я вас давно знаю, мама мне говорила, что вы не такая, как все, а даже знаменитая, что муж у вас известный художник, заграницей раньше бывали, в Париже. Вот и подумала: мне бы такой стать. Я только кивнула. Насиловать, разумеется, я ее не собиралась. Сказала вместо этого: - Ты, Люсенька, молодец, что к знаниям стремишься. Они тебя далеко поведут. - Я, Валентина Павловна, в вас не обманулась. Как думаете, Коля воспримет меня? - Ну конечно, – говорю. Потом, через несколько дней, я сослалась на то, что уроки больше давать не могу – здоровье не то, возраст. Не такая уже и роковая у меня страсть к ней была, чтобы не пережить, как Бахман или Гумбер, или продолжать гореть. Я сильная и практичная, к тому же знаю себе цену, – желать должны меня. Люсенька не чувствовала охлаждения, – тонкости не хватало, пока открытым текстом не дала ей понять, что между нами все кончено. От меня она получила многое: и Колю своего в том числе, и грассирующее «р», и цитаты из «Пышки». Не жалею. Разочарование и трагизм прекрасны. Только знаете что? С того самого момента, я, дура старая, невостребованная сегодня попрошайка, вынужденная торчать в переходе и глазеть на вечные окурки и ступени; я, которую вдруг покинули всякий дар и амбиции, выпотрошенная курица, никто, теперь познала абсурдную истину – каждый раз, когда мимо меня проходят вот такие легенькие нимфеточки, чуть тронутые помадой и виляющие бедрами, я говорю себе: «Люсенька, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Лю-сень-ка…». Милые, порочные нимфеточки, что есть в вас такое, что нравится им, мужчинам? Ведь на самом деле это мы – отброшенные, тестируемые мгновениями писательницы, с голубой кровью, влюбленные в декаданс, болеем вами… Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
ТОПОЛЕК - Чуть-чуть о любви
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |