Сталкер - Старики. Ч1

Жанр: Проза: Рассказ

Старики

рассказ

Проснувшись, Андрей Степанович невольно вздрогнул. Он открыл свои красные, слезящиеся глаза, но тут же снова закрыл их и остался лежать на спине, в той же позе, в которой проснулся.

 - Ты вздрагиваешь, когда просыпаешься, - сказала Елизавета Дмитриевна. Она полусидела на своей кровати, откинувшись на целую гору подушек.

  Андрей Степанович не пошевелился. Он наблюдал за причудливыми цветными фигурками и пятнами, которые проплывали у него перед глазами, и думал, что это ему не кажется, а что эти пятна действительно двигаются у него под веками. Пролежав так минут пять, он медленно поднялся и спустил босые ноги на пол.

 -  Не стой босиком на полу, - сказала Елизавета Дмитриевна, - холодно.

 - Мне приятно чувствовать прохладу, - ответил Андрей Степанович. Голос у него был надтреснутый и резкий, хотя совсем негромкий. Елизавета Дмитриевна за более чем сорок лет их совместной жизни настолько привыкла к нему, что совсем не замечала в нём этих неприятных ноток. Иногда она даже просила своего старика-мужа запеть, и если он был в настроении, то затягивал "Эх, дороги", то и дело срываясь и "давая петуха".

 - Не стой - ты простудишься, - повторила она.

  Андрей Степанович надел тапочки и пошел в них на кухню. Там он налил себе воды в стакан из большого чайника с розовым цветком, нарисованным на крышке, и долго, причмокивая, пил эту воду. Потом он вернулся в комнату и стал одеваться.

 -  Расправить твою постель? - спросил он.

  Жена не ответила. Значит, надо было расправить. Андрей Степанович осторожно придерживал рукой её полное тело, наклонив его на одну сторону кровати,  а второй рукой, в это время, расправлял простыню на другой стороне. Елизавета Дмитриевна молчала. Потом он повторил ту же операцию в зеркальном отражении, а когда Елизавета Дмитриевна снова откинулась на гору из подушек, Андрей Степанович увидел в её глазах глубокую грусть и смирение. Он очень хорошо знал это выражение её глаз, наверное потому, что оно присутствовало на её лице чаще всего. Уже давно эти чувства сменили в ней благодарность - почти сразу после того, как её парализовало.

 - Схожу за газетами, - сказал Андрей Степанович.

 - Поешь.

 - Да что-то не хочется.

  Когда он уже оделся, Елизавета Дмитриевна попросила его:

 - Купи по пути хлеб.

 - Хорошо, - ответил он.

  На улице было очень жарко и светло. Андрей Степанович вышел из дому в старом пиджаке и широких, светлых брюках. Во дворе почти никого не было, кроме двух мамаш со своими копошащимися в песке малышами.

 - Держите детей подальше от песка, - сказал Андрей Степанович, когда они с ним поздоровались, - там радиация.

 Мамаши переглянулись, и одна стала что-то тихо говорить другой. Андрей Степанович постоял, растерянно глядя на них, а потом побрёл, шаркая подошвой своих стоптанных лакированных  туфель.

 Он купил "Сегодня" и "Аргументы и факты". Свернув газеты трубочкой, он положил их в зеленую полотняную сумку и отправился назад. Возле хлебного киоска он встретил Лёню - бывшего метростроителя, а теперь тоже пенсионера. Лёня жил один в двухкомнатной квартире на четвёртом этаже и всегда узнавал всё про всех, в то время как все про него ничего толком не знали.

 - Как проходит время жизни? - поинтересовался тот.

 - Однообразно, - ответил Андрей Степанович.

 - Тебе что жаловаться, - сказал Лёня, - у тебя жена. Я вот один. Веришь, порою такая тоска, но я терплю. А тебе-то что?

 Лёня всегда так начинал разговор с любым из своих немногочисленных знакомых. Андрей Степанович никогда не понимал вопрос это или нет, а  поэтому чаще всего ничего не отвечал. Промолчал он и на этот раз.

 - Чего тебе, я спрашиваю. У тебя жена, дочь с мужем в Канаду отправил, сам на повышенной пенсии и квартира пятьдесят процентов, как участнику. И чего бы я, спрашивается, печалился?

 -  Лёня, почему ты всегда считаешь чужие деньги?- спросил Андрей Степанович.

 -  Наверное потому, что нет своих, - ответил тот.

  Андрей Степанович вспомнил о своей дочери. Она уехала в Канаду пять с лишним лет назад. Это была её идея. Муж, который всегда и во всём слушался её и никогда с ней не спорил, не возражал и на этот раз. Он только захотел забрать к себе своих родителей и забрал, прислав им вызов где-то через год после своего отъезда. Внука Андрея Степановича, естественно, тоже увезли, а он сам отказался от предложения дочери переезжать. Впрочем, звала она не очень настойчиво, зато стала высылать деньги. Андрей Степанович ходил за ними где-то  раз в пол года, через весь город, шаркая подошвами своих туфель и мечтая о том, чтобы это прекратилось и чтобы больше ему не надо было ходить в банк. Но даже пятьдесят процентов платы за их квартиру забирали большую часть его пенсии и пособия Елизаветы Дмитриевны. Они даже не представляли как жить без этих денег.

 - Я еще понимаю ты бы работал, - продолжал своим ноющим голосом Лёня. - А так ходишь унылый, всё говоришь, что устал. Устал, устал, - все устали.

 - Я и не говорю, что устал, - сказал Андрей Степанович.

 - Так зато всем своим видом пытаешься это показать.

 - Ничего я не пытаюсь. Я выгляжу так, как могу в своём возрасте. Рад бы лучше, да не выходит.

 - Да, стары мы стали, - вздохнул Лёня, - стары. Ведь для меня когда-то за хлебом сходить - это даже не дело было, а теперь - целое занятие. А придёшь домой - и уже устал, и делать ничего не хочеться.

 Андрей Степанович купил пол-украинского, а потом подумал и купил еще две булки с маком. Положив всё это в свою зелёную сумку, он подождал Лёню, и они побрели к дому. В почти белом, раскалённом небе не было ни облачка. Небольшие деревья, бросавшие на асфальт скудную, пятнистую тень, даже не шевелились в застывшем полуденном воздухе.

 - Как Елизавета Дмитриевна? - спросил Лёня, когда они уже поднимались по лестнице в подъезд.

 - Как  всегда, - ответил Андрей Степанович. Он вдруг представил себе, как она сейчас сидит, откинувшись на свои подушки, и смотрит прямо перед собой. Ему стало до слёз жалко её и себя.

 - Значит без изменений, - констатировал Лёня.

 Помолчали. Андрей Степанович вызвал лифт и, пока тот спускался с какого-то этажа, всё никак не мог успокоиться. Он постоянно представлял себе свою жену. Ему хотелось прийти домой и сделать ей что-то очень приятное.

 - Ну, старик, в наших с тобой летах прибедняться уже не к лицу, - сказал Лёня, выходя из лифта на своём четвёртом этаже.

 Андрей Степанович  очень хотел сказать в ответ какую-то гадость. Пока темная, заплёванная кабина лифта поднималась выше, он думал о том, как могут одновременно сущевствовать в одном человеке такие разные чувства, и при этом представлял себе, как увеличивается под ним глубина пропасти лифтовой шахты. Разозлившись на Лёню, он  ещё сильнее захотел  прижать к себе жену и пожалеть её. С этим чувством он открыл дверь и вошёл в тёмную прихожую.

 - Насколько я помню Колю, он всегда был добродушным парнем, - говорила Елизавета Дмитриевна.- Никогда бы я не подумала, что он до такого дойдёт. И что только делает с людьми жизнь.

  Андрей Степанович знал, что если уж она начинает говорить по телефону, то это надолго. Он снял туфли, прошёл на кухню, вымыл руки и поставил подогреваться чайник.

  Пока тот шумно закипал, он резал в тарелке булки с маком и представлял себе, что сейчас делает его дочь. Он думал, что она, наклонившись к сыну, говорит ему что-то или чему-то учит, и сам искренно верил, что это действительно так, но на самом деле, в тот самый момент, когда нож Андрея Степановича стукнул по тарелке, на которой лежала булка, его дочь в далёкой Канаде, закрыв лицо руками, никак не могла понять, почему её считают сильной и властной женщиной. Теперь ей всё чаще хотелось плакать и, желая скрыть это, она кричала на всех, кто попадался в такие минуты под руку. Иногда это был, уставший от работы, которая забирала у него по двенадцать часов в сутки, муж, который все понимал, но боялся сказать, а иногда, уже почти забывший родной язык сын.

  Андрей Степанович заварил чай и разлил его в чашки. Всё это он поставил на поднос и осторожно понёс в спальню. Там Елизавета Дмитриевна всё ещё разговаривала о чём-то с невидимым собеседником, и Андрей Степанович подумал, что телефон вовсе не сближает людей, а как раз наоборот. Он поставил поднос на маленький столик возле кровати своей жены и стал ждать. За окном появились облака, не белые и клубящиеся, а ровные, с сероватым оттенком, но всё равно было очень жарко. Андрей Степанович встал и закрыл балкон.

- Беги, беги, пора уже, - сказала Елизавета Дмитриевна в трубку. - Спасибо, что помнишь меня ещё. Позванивай. Да я не звоню, всё думаю, что ты занята. Это я тут бездельничаю. Да: ну, счастливо.

Пока она медленно старалась положить трубку, Андрей Степанович сел за столик с другой стороны.

 - Встретил Лёню, - сказал он и замялся.

 - И как он? - спросила Елизавета Дмитриевна.

 - Да как всегда. Всё жаловался на свою жизнь, сравнивая её с моей и обвиняя меня в необщительности.

 - Действительно, как всегда.

 - Все так любят лезть в чужую жизнь, - пустился в размышления Андрей Степанович и тут же осёкся, - даже неприятно порой.

 Он сделал глоток чаю и, откусив кусочек булки, стал его пережевывать. Ел он медленно, тщательно жевал еду, и почти всё, что ел, запивал чаем. Елизавета Дмитриевна, наоборот с детства ела очень быстро, отправляя в рот большие куски пищи. Эта привычка осталась у неё и теперь, когда она, вот уже почти семь лет, была прикована к постели и спешить ей, вобщем-то, было некуда. 

 Андрей Степанович всегда считал хороший, добрый разговор лучшей формой выражения любви и  никогда не говорил об этом прямо. Помолчав некоторое время, он вдруг отметил, что ему нечего больше сказать. Это его расстроило, и он принялся думать и подбирать в голове слова, чтобы сказать хоть что-нибудь и не дать затухнуть начавшемуся было разговору. Обычно он ел один, молча, на кухне, пока Елизавета Дмитриевна сидела на своей кровати и разговаривала по телефону или смотрела телевизор. Потом он приносил еду ей и, сидя рядом, смотрел как она ела. Частенько это её раздражало, и тогда в её глазах мелькала ещё и усталость, которая в этой женщине всегда сочеталась с непреодолимым желанием всё разрушить и начать с начала. Из-за этого она бросила "инъяз"   на третьем курсе и пошла на хим.фак в университет, куда поступила лишь со второго раза. Из-за этого же она  четыре раза в жизни по доброй воле меняла места работы. Лишь их с Андреем Степановичем семейная жизнь выстояла под натиском такого необузданного желания перемен, и в этом главная заслуга принадлежала самой Елизавете Дмитриевне, которая сдерживала себя в самые сложные периоды этой жизни. Ей казалось, что Андрей Степанович этого не замечает и даже не подозревает о том, сколько раз одного её слова хватало, чтобы изменить ход событий. На самом же деле он всё понимал, но предпочитал молчать, думая, что и так всё ясно.

 - В старости всё так медленно меняется, - сказала Елизавета Дмитриевна, будто продолжая начатую ранее фразу.

 - Наоборот, - ответил Андрей Степанович, - всё уже десять раз изменилось.

 - Но ведь всё изменилось, пока мы ещё были молодыми. Мы просто только сейчас это заметили.  Нет, настоящая старость - это, когда всё перестаёт меняться.

И, почти не останавливаясь, она добавила:

 - Сходи в ЖЭК.

 Андрей Степанович промолчал, чувствуя раздраженность из-за того, что приходится отмалчиваться и обсуждать мелкие и, к тому же, самые обычные дела, вместо того, чтобы вести хороший разговор.

 - Сходи, - повторила Елизавета Дмитриевна. - Ведь отключат телефон, - снова не подключим. Мы и так уже давно не платим, а они нас не раз предупреждали, что за это могут отключить.

 - Не должны, - угрюмо ответил Андрей Степанович.

 Он посмотрел на жену и увидел её уже совсем старой, несчастной женщиной, которая целиком зависит от него. Ему снова стало жалко её, и он совсем растерялся.

 - Ты опять ходил на улицу в своём засаленном пиджаке? - спросила вдруг она и, не дожидаясь ответа, продолжила. - Сколько тебе говорить, что ты выглядишь в нём неприлично.

 - Какая мне разница, - отмахнулся Андрей Степанович. Он знал этот разговор на десять реплик вперёд, но всё равно поддержал его потому, что сам не мог сказать ничего другого.

 - Да самому ведь должно быть противно, - вздохнула Елизавета Дмитриевна. - И до чего же ты всё-таки упрям. Без меня ты совсем пропадёшь.

 Андрей Степанович удивлённо поднял глаза на жену и тут же понял какой удар нанес ей этим жестом. Что-то сжалось у него в животе, и он увидел выражение глаз жены. Там, в этих до боли родных ему глазах, как-будто ничего и не изменилось. Но с тех пор, как Елизавету Дмитриевну парализовало, и ему пришлось ухаживать за ней, а ей оставалось только молча это принимать, он научился улавливать наименьшие изменения в этих глазах. Она могла ничего не говорить, и она действительно никогда не говорила ему ни слов благодарности, ни просьб, ни укоров, а он всегда понимал всё по её глазам. Сейчас в них стало пусто. На долю секунды в них стало совершенно пусто, а он не смог больше ничего сказать потому, что сам испугался того, что сделал. Волна жалости в который раз за день накатилась на него. Теперь это была уже какая-то горечь, бессильная, жалостливая злость. Он ещё надеялся, что может быть Елизавета Дмитриевна не заметила этого движения, но при этом он твёрдо знал, что она не просто заметила, она заранее знала, что оно будет, и очень его боялась. Андрей Степанович судорожно втянул воздух ноздрями. Он был бледен, с впалыми щеками, с трещинами морщин на мраморном лице, с влажными, красными глазами и длинным, прямым носом, который когда-то был тонким, как говорила Елизавета Дмитриевна аристократичным, а теперь стал мясистым и смешным. Он молча залпом допил свой чай, всё ещё думая что сказать, но снова первой заговорила Елизавета Дмитриевна.

 - Даже прикованная к постели, я продолжаю следить за тобой, -  сказала она, и грянул телефон. На этот раз вздрогнули оба. Елизавета Дмитриевна стала тянуться за трубкой, а Андрей Степанович взял свою чашку и пошел с ней на кухню.

 - Здравствуйте, Инна Павловна, - услышал он за своей спинной неожиданно бодрый голос жены.

 Пока она разговаривала по телефону, он спустился вниз к почтовому ящику. Газет они не выписывали, но он надеялся на письмо от дочери. Громыхая дверцей железного почтового ящика, он думал о том, что скоро осень. Писем не было. Было уведомление с телефонной станции о том, что в случае неуплаты за телефон в течении трёхдневного срока, он подлежит отключению. Андрей Степанович положил бумажку в карман штанов и закрыл ящик. А потом, прежде чем подняться домой, вышел на крыльцо подъезда. Двор по прежнему был раскалён и пуст. Даже мамаши со своими детьми уже разошлись по домам. Он смотрел на маленькие деревья, которые росли возле детской площадки, и пытался сосчитать сколько дней ему осталось до пенсии. Получалось гораздо больше трёх, а раньше деньги взять было негде. Доведётся, наверное, идти в ЖЭК, а то и  на телефонную станцию.     

Обсудить на форуме

---

Комментарий:
Ваше имя/ник:
E-mail:
Введите число на картинке:

Украинская Баннерная Сеть