|
    Прочтений: 0 Посещений: 2590 Дата публикации: 11.12.2006 - Ебтыдь блядь! - споткнувшись об корягу, 52-летний бомж Василий Чепурных кубарем скатился с лесного пригорка в покрытый извилистыми трещинами, высушенный жарким балашихинским солнцем, окруженный густым лесным массивом строительный котлован. Строительство жилого элитного комплекса «Синие паруса» было временно заморожено по причине конфликта местной администрации с заказчиками и грядущей предвыборной суматохой. Впрочем, эти события не имели никакого отношения к сплевывающему попавшую в рот цементную пыль бородатому, воняющему псиной и калом Василию. - Вот здесь и заночую – окинув мутным взором недостроенные многоэтажки, пробормотал бывший газоэлектросварщик и, неторопливо собрав высыпавшиеся из своего большого целлофанового пакета объедки, направился в сторону гордо возвышающегося экскаватора. Обогнув черные кубы битума и проржавевшие мотки проволоки, оставленной ушедшими в вынужденный отпуск рабочими, Василий вошел в прохладу обиженной новостройки. – Вот где не жарко! – обрадовался уставший, изнуренный почти тридцатиградусной жарой бомжара, переступая через плитку и строительный мусор. Пройдя между двумя массивными сваями, Василий поднялся на второй этаж, где на серо-бетонной лестничной площадке лежал грязный топчак и пустые консервные банки с разбросанными возле них порно журналами. – Экая фифа! – улыбнулся беззубым землянистым ртом бородач Чепурных, вглядываясь в лежащую у него под ногами обложку с голой девицей, похотливо облизывающей кончик бледно розового дилдо. Бросив пакет с объедками на пол, он вытащил наружу кривой, покрытый язвенными пузырями член, как следует вздрочнул давно не знавшего женской теплоты «бойца» (мертвая дворняга «соблазнившая» его в соседнем овраге не в счет) и удовлетворенный улегся на топчак. Что-то твердое уперлось ему в поясницу. – Ёбать мой хуй! – недовольно высказался Василий и, привстав, откинул край топчака, пропахшего едким потом строителей. Под ним в небольшом углублении лежал пыльный сундучок, расписанный совокупляющимися друг с другом разнополыми матрешками. Василий заправил член обратно в ватные штаны, достал сундучок и не долго думая, повернул уже торчащий в замке миниатюрный ключик. Крышка резко откинулась, больно ударив бомжа по небритому подбородку, и из сундучка выпрыгнуло какое-то серое взъерошенное создание. Испуганный Василий бросил сундучок, схватил лежавший рядом железный прут и приготовился к отражению крысиной атаки. Но отлетевшее на несколько метров создание распластано лежало на бетоне, не подавая каких-либо признаков жизни. Василий поднялся и, сжимая прут, осторожно приблизился к обитателю сундучка. Им оказался укутанный в серый бархатный плащ клоун с огромным красным горбатым носом, большими пуговичными глазами и широкой до самых ушей нарисованной улыбкой. Василий бросил прут, поднял клоуна за всклокоченный пучок черно-смоляных волос и, сорвав пристегнутый к пластмассовой шее плащ, внимательно изучил игрушку. Он был одет в миниатюрный камышево-зеленый тиковый китель с золотистым аксельбантом и серебристыми пуговицами. На железной пряжке кожаного ремешка отчетливо просматривалась свастика. В пуговичной петлице виднелась ленточка с железным крестом первого класса. Вместо ладоней у клоуна были мохнатые крысиные лапки аккуратно сложенные на груди. Вместо ног, такие же мохнатые конечности с загнутыми белыми коготками. Василий криво ухмыльнулся и вместе с неожиданной находкой отправился обратно на топчак. На дне шкатулки, рядом с торчащей пружиной, он нашел странный головной убор, эдакую колпак-пилотку – серое полевое немецкое кепи времен Второй Мировой с зеленым «эдельвейсом» (эмблемой горных стрелков), продолжающуюся в колпак с мягким оранжевым помпоном. Напялив колпак-пилотку на клоуна, Василий вытащил из своего продуктового пакета надгрызенный полусгнивший апельсин, жадно высосал из него остатки фруктовой влаги и сплюнул мякоть в безжизненное улыбающееся личико. – Ну чё ты лыбишься, дурилка картонная!? Рассказал бы дядя Васе какую-нибудь байку, говносранец! – осклабился, облизывая гноящуюся губу Бомж. Внезапно в груди у клоуна что-то щелкнуло, и откуда-то изнутри послышался четкий приятный мужской голос. – Ух ты, а игрушка то говорящая! – обрадовался бомж и прильнув запревшим ухом к кителю услышал нижеследующее: « - Извините, не вы ли случайно автор этой замечательной книги? Я останавливаюсь, я оборачиваюсь, я вижу плотоядно-улыбающуюся массивную челюсть, беззастенчиво демонстрирующиеся, желтые, с неправильным прикусом зубы, стянутые блестящей металлической пластиной. Большие, раскосые глаза. Другое, нездешнее великолепие. Чувствую резкий запах пота и дешевых отечественных духов. Она молода и чертовски уродлива. У нее в руках – вышедший месяца два назад мой первый роман. На ее полуобнаженной пышной груди – засушенный краб, нанизанный на тусклый шарик десметного перламутра. Я тоже улыбаюсь и отвечаю: - Не извиняйтесь, сударыня, но совершенно случайно это я. - Я так и думала! – говорит она и протягивает мне книгу. - А как Вы узнали, что я автор, ведь в книге нет моей фотографии? – следует мой вполне логичный вопрос. - Теперь уже есть, - говорит она, разворачивая обложку. На внутренней стороне – моя задумчивая рожа с еще не взорванным джойнтом в зубах. Второе издание. - Замечательно, - я беру книгу в руки. Оформление более красочное в отличие от предыдущего и я бы даже сказал более стильное. Пахнет тоже вкусно. Я достаю из внутреннего кармана своего черного кожаного пиджака синюю гелиевую ручку и расписываюсь размашистым почерком на третьей странице. - Допишите, пожалуйста: «Анжелочке с любовью!», - просит она, застенчиво отводя в сторону свои вьетнамские (а может быть, и китайские или японские, или корейские, или казахские, или калмыцкие, или бурятские, или удмуртские) глаза. - Согласен, - киваю я, и незамедлительно дописываю: «Анжелочке с припиздью!», затем захлопываю книгу и быстро ретируюсь из книжного магазина. В городе тепло. Пожалуй, даже жарко. Почти растаял снег, почти прошла тоска, и, принимая оживленье парка, я чувствую, что смерть моя близка. Мне что-то около 30-ти. Точнее не помню, потому, что свой день рождения никогда не отмечаю. В детстве, разумеется, отмечал, не по своей, естественно, воле. Принято было так - и всё тут. Неторопливо иду по улице. Вдыхаю копоть родного города. Шумная улица в центре Москвы. Знакомые колются панки, прячутся девушки в недрах листвы. Лают отчаянно шавки. Кстати, о девушках. Такие, как Анжелочка, с лошадиными челюстями мне не нравятся. Не потому, что она ТАКАЯ, мне нравятся и ТАКИЕ, и такие, только без дефектов. И пластины для исправления прикуса тут не причем. Тут фактура очень важна и внутренняя открытость. Да, не смейтесь, именно она. Вот, например, мимо чешет экземпляр, на каблучках высоких. Стройная, поджарая, мордашка смазливая, но наглая, самоуверенная. Сразу видно, сука бешенная. Таких не люблю. Таких – бить и головой об ступени, чтоб знала, сука, что ты не птаха. Я – скромный парень, почти что гений, и вне сомнений – в крови рубаха. Перспективы в отношениях с суками бешенными никакой. Деньги, бары, рестораны, машина «Джип-широкий», или «Вольво», или «Форд Гранада», такое вот им надо, по возрастающей. К тебе – отношение потребительское, безальтернативное, да еще давят на существующую конкуренцию. Мол, не один такой, это я одна такая, особенная. Ебля мозгов, короче. О чем это я? Ах, да. Вишневое. Тоже любил, но кто ж его любил?! Но, естественно, без косточек. Помню, бабушка варила. Вкусно. Мы с сестрой и с дедом собирали ягоды, а она варила. Ложкой большой деревянной помешивает, «еще, - говорит, - несите больше, для себя ведь стараемся, не для чужих!». Так мы все соседские деревья и обобрали. Пока они в городе были, соседи, то бишь. Своей вишни у нас ведь не было, место мало было, десять соток, дед все сливами да крыжовником засадил. Бормотуху из них он стряпал особую, сливово-крыжовническую, вот какую. В доме нашем, частном одноэтажном, но многокомнатном, в опочивальне (так бабушка называла спальню) под ковриком был вход в погреб. Имелось там у деда много всякого оборудования, и самогонный аппарат, и резиновая немецкая трофейная баба (вернее, верхняя ее часть с губчатой глоткой для минета), и механизированный разделочный стол для бродячих собак, в общем, многое для души и тела. Собак дед резал по ночам. Днем вместе с кумом дядей Мишей (дед его на 15 лет моложе был) отлавливал их на пустырях и вокзальных тупиках. Для этого специальная сеть имелась из колючей проволоки. Также имелся и арбалет с отравленными стрелами. Яд готовила жена деда Миши – баба Женя. Она всю жизнь шеф-поваром в системе общепита проработала. Сами понимаете – опыт огромный! Однажды неугомонные старички содрали пушистую белую шкурку с беспородной приветливо-добродушной сучки мадам Савченко. Наваристый вышел супец. «Особенности военно-полевой передвижной кухни!» - наверное в стотысячный раз восторженно произнес дед Миша, вылавливая из кипящего котелка обваренную, с лопнувшими белыми глазами раздробленную половинку собачьего черепа. «Свежак!» - одобрительно кивал мой дед, разливая ДОБРОЕ по алюминиевым мискам. Когда зав.продмага 59-летняя мадам Савченко по черному родимому пятну в продаваемой на рынке шкурке узнала свою недавно потерявшуюся ласковую Джульку (вернее, то, что от нее осталось), она незамедлительно своротила стоявшему за прилавком деду Мише небритую седовласую челюсть. Мы все потом навещали деда Мишу в больнице. Кроме перелома челюсти, он получил еще и сотрясение мозга. Бабка Женя поила его, словно грудничка, куриным супчиком из детской пластмассовой бутылочки. А мой дед пускал слезы умиления, растирая их по своей широкой волосатой груди. О чем это я? Ах, да! Груди… груди у нее были красивые, красивые и правильные, как баскетбольные мячи. Ее перевели в наш 7-й «Б» из соседнего района, кажется, из Беляево, а может и из Котловки. Впрочем, это не важно. Важно то, что модуляции ее сексуального голоска заставляли меня кончать в день раз по 5-6, причем в штаны, так как в школьном туалете делать это было очень проблематично – на переменах там все время курили пацаны. Не на переменах тоже, автоматически исключая возможность отпроситься по малой или большой нужде во время урока. Сидя один (я любил сидеть один) за последней партой, уткнувшись бешеным взглядом в ее стриженый затылок, я представлял себе следующую картину. Я - честолюбивый протестант и сын мясника - торгую на рыночной площади Парижа освежеванными тушами беременных католичек. Ко мне, в окружении вооруженных копьями конных рыцарей, подъезжает она – объект моего вожделения, грациозно выходит из кареты и, тряхнув пряными обнаженными грудями, произносит голосом ублюдка-историка: «Не смей дрочить на моем уроке, маленький засранец!» Я - в смятении, класс – в восторге. Полет белокурых бестий застывшей узорной скульптурой во дворе ее блочного дома. Через месяц я уже бил мою новенькую по голове куском арматуры, оказавшимся под рукой. Так, кстати, воздушно! Да, это воздушно. В подъезде тогда было очень темно (я заранее вывинтил все лампочки). Я напал сзади, стремительно и дерзко. «Женя, это ты?» - успела она спросить перед тем, как я схватил ее за плечи и толкнул на заблеванные кем-то ступени. У нее случилось сотрясение мозга и нервный припадок. Я определил общую тяжесть травм, как и в большинстве случаев, не выходящие за пределы легкой степени. Вписал ее в отряд легкораненых. Потом было следствие. Искали ее бывшего одноклассника Женю. Найдя его, участковый (по совместительству ее дядя) отрезал ничего непонимающему мальчику уши, предварительно избив его до полусмерти. Меня даже не заподозрили, да и не могли. В это время я официально лечился в больнице от гепатита. Ерунда, но пожелтел прилично. Жирное и острое запретили, а мне впрочем на это поебать! В 8-ом классе я впервые попробовал наркотики. Леха Быстров принес из дома какие-то таблетки. Его мать работала хирургической медсестрой в Центральной Городской. «Ребзя, кончай лакать мочу!» - категорическим образом потребовал Леха, выбив у меня из рук передававшуюся по кругу бутылку «Ячменного колоса». Тогда на последнем этаже серой 14-этажной башни нас было шестеро: я, Илюха Васильев, Мишка Авосин, Мишка Дергач, Сережка Беляев и, конечно, верзила Быстров. Его заманчивое предложение посмотреть смешные мультфильмы про Кору головного мозга и ее подругу Извилину все восприняли с плохо сдерживаемым энтузиазмом. Мне досталась белая горсть таблеток с этикеткой от какого-то транквилизатора с трудно произносимым названием. Мультиков я тогда не увидел, зато увидел, как Мишку Авосина выворачивало вонючей жижей (ему достались таблетки из другой упаковки) на модные чешские туфли корчащегося от смеха Быстрова. У Сереги Беляева на время отнялись ноги, у Дергача сильно закружилась голова, а Быстров все ржал и ржал, как лошадь. А я не почувствовал ничего, зато позже, за ужином меня вырвало в тарелку с гороховым супом. Мама сделала мне клизму, а старшая сестра назвала отморозком. А чем она сейчас занимается (сестра то бишь), я не в курсе. Мы с ней не общались уже лет пять. Она рано вышла замуж, родила двоих детей, а потом развелась и снова вышла замуж. Вообще, я ее никогда не любил. Мне не за что ее было любить. Вероятно, поэтому она осталась жива, в отличие от моих родителей… Сердца разбиваются, бьются о скалы, а скалы ласкают меня изнутри. Я вечно один, я стал замкнуто-странным и вся моя память ушла в корабли (с «планом»)… После школы, перед тем, как пойти куда-либо учиться, я решил немного поработать. В смысле подзаработать, так как мои родоки категорически отказались выдавать мне на карманные расходы (впрочем, они и раньше меня этим особо и не баловали). Они аргументировали своё решение тем, что я уже «вышел из того возраста» и должен отныне сам уметь позаботиться о себе в финансовом плане. Меня «пристроили» на какой-то завод на Нахимовском проспекте (теперь там находится дом Мебели и выставочный центр) и немного потоптавшись у дверей, я, сжимая в руках маляву от отца (а в зубах тлеющую сигарету) решительно вошел в просторное помещение заводской проходной. На стене цвета детской неожиданности висел огромный застекленный стенд с передовиками производства. Фотографии располагались лесенкой, на вершине которой красовалась жирная одутловатая рожа какой-то женщины с маленькими свинячьими глазками под густыми брежневскими бровями. «У нас не курят»! – услышал я хриплый голос спрятавшегося в будке (в прямоугольном окошке был виден лишь большой нос и нижняя часть морщинистого небритого лица) старичка. Я затушил сигарету, бросил ее в урну и, подойдя к железной елочке турникета, протянул смятый клочок бумаги в окошко. Надев очки вахтер пробежал глазами послание и, набрав чей-то номер, что-то неразборчиво прохрипел в тяжелую черную трубку. Минут через пять по ту сторону турникета нарисовался широко улыбающейся невысокий упитанный толстяк в испачканной мазутом серой спецовке и надвинутым почти по самые глаза берете с помпончиком. - Я - начальник цеха Федор Федорович Залупенко, но ты можешь звать меня просто дядя Федор, - радостно сказал он и жестом пригласил меня идти за ним. – Сегодня, Владик, твой первый рабочий день и ты запомнишь его на всю жизнь! Я хорошо знаком с твоим отцом, когда-то вместе мы служили на флоте, и теперь я рад, что сегодня могу предложить его сыну, славному, как я вижу, парню, отличное место сборщика в нашем дружном передовом коллективе, - страстно выпалил дядя Федор ведя меня в «светлое трудовое сегодня» полутемными лабиринтами прокуренных коридоров. Цех оказался огромным и круглым – практически точной копией цирка на проспекте Вернадского, который я посещал неоднократно в пылу моего нещадно контролируемого родителями детства. Но теперь вся «арена» была заставлена тесными рядами станков, возле которых напряженно сгорбившись стояли одетые в одинаковую грязно-серую униформу молчаливые рабочие. Пройдя несколько рядов, мы оказались рядом с той самой передовицей, портрет которой висел на стене проходной. В реальности она оказалась намного страшнее, чем на фотографии. Ростом под два метра с огромным бесформенным телом Силена Мациуновна Перхоть (именно так представил мне ее дядя Федор) на удивление ловко орудовала своими бревнообразными руками возле станка, заслонив от меня всей своей слонообразной тушей весь «увлекательный» рабочий процесс. Кроме того, ее свинячье опухшее (уж не знаю от выпивки, приобретенной или врожденной болезни) лицо было покрыто мелкой черной щетиной в самых неожиданных местах. – Вот, вникай что к чему, а я пока пойду, подыщу тебе свободный станок, - обнадежил меня дядя Федор и, бодро похлопав по плечу, скрылся за бесконечной вереницей полусогнутых спин. Что-то мне подсказывало, что это место не для меня, но решив не смотря ни на что дотянуть до первой получки, я осторожно пнул в мощный зад передовицы своей худой подростковой коленкой. Перестав работать, Силена Мациуновна обернулась и, нагнувшись надо мной, сердито дыхнула своей небритой свинячьей пастью». В груди у клоуна снова что-то щелкнуло, и голос рассказчика смолк. Василий встряхнул игрушку в надежде услышать продолжение, но утроба улыбающегося клоуна хранила упорное молчание. Василий гневно уставился в заплеванное фруктовой мякотью физио. – Ну, хуля ты замолчал, балаболка паршивая?! Давай продолжение, а то я тебе нутро вскрою! Внезапно пуговичные глаза клоуна стали вращаться, а нарисованная улыбка удивительным образом оживать. Василий не испугался, а напротив – очень обрадовался происходящему. Продолжая держать клоуна в руках он ТЯЖЕЛО дыхнул в прорастающее человеческой мимикой лицо игрушки своей едкой гнилостной вонью. – Давай, давай, брателло, рассказывай мне, чo там дальше было с энтим, как его… Неожиданно правая лапа клоуна ушла в рукав миниатюрного камышево-зеленого тикового кителя. Вместо нее вылезло блеснувшее ТОМНОЙ ТРЕВОГОЙ лезвие опасной бритвы. Василий продолжал заворожено наблюдать за происходящим, до тех пор, пока не почувствовал леденящий холод взрезавший его податливое горло. Бросив ожившее механическое чудо, он схватился обеими ладонями за шею, словно пытаясь сдавить ужасное, ранее неизведанное чувство. Но высвободившаяся из телесных оков кровь хлестнула сквозь смертельную дверь раны. Отчаянно хрипя, Василий упал на спину, несколько раз конвульсивно дернулся и затих. - Хи-хи, - вращая пуговичными глазами, клоун приблизился к умерщвленному бомжу, отрезал засаленный локон, аккуратно свернул его и засунул к себе в карман. Затем мягкой крысиной походкой прошествовал к валяющемуся в пыли плащу, укутался в него и забрался обратно в исписанный занимающимися любовью матрешками сундучок, не забыв закрыть за собой крышку. Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
Владислав Замогильный - Der Clown
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |