|
    Прочтений: 0 Посещений: 2796 Дата публикации: 15.5.2007 Начальство реагировало немедленно: «Центр - Алексу. Рекомендовать политотделу проверить Ленинскую комнату у первого. Принять зачет по знанию секретного делопроизводства у второго. О результатах, которые должны быть негативными, доложить секретной почтой. Третьего наказать за что-нибудь, и записать, что будет кричать. «Баньку» переслать в наш адрес – не слушали, а с цветом разберемся». И наши Алексы и Юстасы бросались выполнять эти ценные указания – ЦУ. Мы на них не обижались: на флоте очень много нужного, но совершенно бесполезного, а так же нужных, но бесполезных людей.( В список можно добавить и офицеров – химиков). А «Баньку», как люди чистоплотные и зачастую лишенные возможности помыться месяцами, мы любили и, в пику им, начинали слушать во всех экипажах. Шпиона мы почему-то представляли таким: предположительно американец, но с японскими генетическими корнями. Этакий низкорослый негр с раскосыми глазами и очень злым лицом, обвешанный магнитными минами, в камуфляжном гидрокостюме и со звездно-полосатым флагом (а как же без флага? Что он будет водружать на штабе бригады в случае своей победы?) за пазухой. Морской котик среди наших камчатских нерп. Чужой флаг над штабом бригады приводил нас в негодование. По тревоге мы получали пистолеты, стреляющие металлическими стрелками вместо пуль, и специальные гранаты, взрывающиеся на заданной глубине. Потом долго мерзли и скучали. Иногда бегали по заснеженным сопкам, гоняясь, как правило, за лисой, принятой за шпиона. Лиса на бегу гадила от страха. Хуже было, если суматоха поднимала из берлоги медведя или беспокоила росомаху. Тогда гадили уже мы. Наша бдительность возрастала многократно. После пяти – семи таких тревог казалось, что проклятый негр сидит под кустом, прячется в куче мусора, скрывается за дверью подъезда, плещется у борта самого святого - твоей подводной лодки, замаскировался под старшего офицера и только поэтому не отвечает на окрики пьяного старшего лейтенанта: « Эй, ты! Стоять! А ты кто такой? Покажи личико, я сказал!» По любому такому случаю игралась тревога, и личный состав экипажей начинал рыскать по поселку. Оказывалось, что под кустом присел матрос-таджик, привыкший гадить на природе, в куче мусора прилег пьяный флагманский химик, не нашедший в себе сил двигаться дальше, а за дверью подъезда (чужого!) прятался пропагандист политотдела, заходивший к жене доктора, находившегося в море. Заходил, конечно же, за таблетками или солью. И не прятался вовсе, а из кармана монетка выпала, подобрать хотел, дверь подъезда открыл, чтобы света больше было, и т.д. Старший офицер действительно был старшим офицером из штаба флотилии, проверяющим нашу бдительность и уже отвыкшим от обращения «Эй, ты!». Личный состав, войдя во вкус игры, оставался глух к протестам и объяснениям и всех тащил в штаб бригады, к оперативному дежурному. А уж тот решал, отпускать их, или нет. Я думаю, что у него был фоторобот того шпиона. Иначе как бы он так лихо, на свой страх и риск, отпускал задержанных ? Хуже было с тем, который плескался. Его заметил помощник (назовем его Прошкиным) с соседней лодки и поднял тревогу. - Бля буду, мужик, негр, вот с такими усами, морской котик, сказал типа «фырк!» и погрузился в районе кормы. Я с корня пирса мочился а тут…- захлебывался помощник. - Не «фырк!», а «fuck!» - помрачнел искушенный в языках замкомбрига. - Тревогу играть надо. Точно, американец. Сказано – сделано. Весь поселок был выдернут из теплых постелей, а матросы из коек. Затопали сотни ног, обутых в матросские «гады», заскрипели двери оружейных сейфов, защелкали рожки, пристегиваемые к автоматам, начались хождения усиленных патрулей и беготня. Сообщили на флотилию, те – на флот. Более того – РАЗБУДИЛИ КОМАНДУЮЩЕГО ФЛОТОМ! Он, в силу должностного положения, позвонил ГЛАВКОМУ. Тот- МИНИСТРУ ОБОРОНЫ! Вооруженные силы страны были приведены в состояние ПОЛНОЙ БОЕВОЙ ГОТОВНОСТИ! Обстановка в мире была напряженной. Один диверсант мог уничтожить магнитными минами целую бригаду кораблей. Именно это сделал мой друг, Герой Вьетнама, Ван, в порту Камрань. Появление диверсанта в отдаленной базе подводных лодок очень напоминало ответный ход. Сначала штабисты Главного штаба ВМФ, а затем всех родов и видов Вооруженных Сил, сгрудившись у карт, пытались вникнуть в указания штаба Генерального. Дело было трудным изначально. Дело в том, что в военной доктрине того времени было записано, что войну мы первыми не начнем, но наш удар будет упреждающим. По логике, упредил - значит, ударил первым, то-есть первым и начал. Мы в такие дебри военной науки старались не лезть, для этого штабные есть, но и им было трудно с подобной казуистикой. Но военные – люди решительные. Не знаешь, что делать – командуй хоть что-нибудь. Скомандовали. Взревели моторы самолетов, выруливающих на взлетные полосы, грозно зашевелились башни огромных береговых орудий, крейсера начали сниматься с якоря, а десантные корабли, приняв морскую пехоту и технику, отдали швартовы. Командиры атомных подводных лодок достали из сейфов пакеты с ключами от ядерного оружия и указанием первой цели. Завращались радары дежурных кораблей и береговых постов наблюдения, полетели куда-то вертолеты с пограничниками, залаяли сторожевые собаки на блокпостах, и даже ВОХРа на оружейных складах лихорадочно защелкала затворами, досылая патрон…Военкоматы начали внеплановый призыв «партизан» на сборы. Связисты готовились обеспечить переговоры Президентов. Супостат, обнаружив нашу активность, проделал то же самое. В это время на одной из лодок не досчитались штурмана. Сначала подумали, что тот взят в плен в качестве языка иностранным шпионом. Потом вспомнили, что как язык штурман вообще никакой ценности не представляет, и вскрыли дверь его каюты. Он спал, свернувшись калачиком, пьяно и безмятежно. Стеклянная струйка слюны, трогательно, как у ребенка, вытекала из приоткрытой пасти на не первой свежести подушку. Штурман был опытным офицером и не сопротивлялся, когда его вели к комбригу. Он знал, что пьянство, даже во внеслужебное время, есть повод для наказания. Но раскаяние может это наказание смягчить, в зависимости от глубины и осознания. Поэтому каяться он начал с порога кабинета: - Товарищ комбриг, ей – богу, грамм по четыреста всего и выпили, помочились с конца пирса, и спать - устал я очень, всю прошлую ночь карты корректировал, поэтому тревоги не слышал… - С кем мочились? – корректно спросил комбриг, понимая, что собутыльника проговорившийся штурман не выдаст. - Да с Прошкиным, на нерпу, здоровенная такая, я еще ее морским котиком обозвал, все хотел в голову попасть, да струя уже не та – возраст. Прошкин кричал еще – где котик, где котик, но я спать пошел. На комбрига было страшно смотреть. Сначала он выплеснул весь свой богатейший запас ненормативной лексики в воздух. ( Немедленно см. словарь!) Воздух загустел до состояния киселя, а потом еще и запах. Это пукнул оперативный дежурный, который тоже все понял, и которому через две минуты предстояло докладывать в Главный штаб ВМФ о ходе противодиверсионной операции. Любой армейский генерал, особенно иностранный, в подобной ситуации нашел бы один выход – немедленно с честью застрелиться. Можно было еще застрелить Прошкина, но это ситуацию уже не спасало. Исправить ее можно было, только пролив кровь. Если диверсанта нет, то чью?! Комбриг распахнул окно, впустив в кабинет снежное дыхание пурги. - Оперативный, а Прошкин о диверсанте по телефону доложил? Тогда понятно, почему запаха никто не учуял…Так, передай: всей противодиверсионной вахте одновременно бросить гранаты с кормы и пирсов в сторону моря. Пусть дальше бросают, чтоб лодки не повредить. Что всплывет – вылавливать сачками, которыми крабов ловят. Командованию доложу сам… Потом, пробурчав себе под нос что-то типа: « чтобы в ложь поверили, она должна быть чудовищной», он поднял трубку спецсвязи: - Товарищ командующий, благодаря умелым действиям личного состава, диверсант уничтожен. Да… гранатами в клочья разорвало… Матерый шпион-одиночка, такой дивизии стоит… Один был, гарантирую…Мои тоже кое-что могут. Прислать клочья? Ну, пусть утром вертолетом заберут…Спасибо. Представить списки к государственным наградам? Есть… Положив трубку, он выдохнул: - Прошкина ко мне. Всю ночь Прошкин клеил камуфляжную ткань к обрывкам старого гидрокомбинезона, а потом рвал на клочья. Зубами. Края обжигал зажигалкой, а потом замачивал кусочки в тазике с морской водой. Работу комбриг контролировал лично. Главное в фальшивке – достоверность. Наши воины камуфляжа тогда не имели, обходились формой цвета хаки. Камуфляжную куртку изъяли у одного из заядлых бригадных охотников. Расставаясь с ней, он плакал. Потерю компенсировали «канадкой». Утром прилетел вертолет и увез клочья на анализ, в Москву. Там специалисты сначала обрадовались настоящей работе. А потом поняли, что это чистое надувательство. Ну не владеют американцы технологией приготовления клея БФ-88! И в резине не каучук, а в основном сажа! И камуфляжная ткань изготовлена в Балашово… Но произвести такой доклад по делу, находящемуся на контроле у Президента? Дураков нет. Дело было решено и закрыто на самом высшем государственном уровне. Президенты подписали соглашение о неприменении диверсионных групп против наших государств в контексте программы разоружения. Корабли вернулись в базы, самолеты приземлились, пушки зачехлили, международный скандал замяли. Была даже оговорена сумма компенсации семье погибшего. Ее – семью -ищут до сих пор. Комбриг получил репутацию человека, способного «разрулить» любую ситуацию, Прошкин – НСС от командования и кличку «морской котик» от сослуживцев. Участники операции были награждены орденами и медалями. Но так как их было много, а наград мало, до бригады дошла лишь одна медаль «За боевые заслуги». Да и досталась пропагандисту политотдела, который на момент всей этой кутерьмы находился в отпуске. Так всегда бывает. А нам было очень жалко нерпу. Клочьев ее шкуры хватило только на то, чтобы обшить руль бригадной «хлебовозки». Некоторые даже начали сбор средств на строительство памятника погибшей. Был объявлен конкурс на лучшую эпитафию. Победил текст «Животному, предотвратившему третью мировую…». Даже место уже выбрали – у берега, напротив штаба. Чтобы море плескалось у подножия постамента, сородичи нерпы подплывали и гордились, а так же воспитывали своих детенышей в духе патриотизма и самопожертвования… Но дело не пошло по двум причинам. Во-первых, деньги на памятник брались у жен и благополучно пропивались в период кратких заходов в Петропавловск-Камчатский. Так что нужную сумму собрать никак не удавалось. Во-вторых, комбриг, узнав об инициативе, ее не одобрил. Робкие возражения и примеры создания памятников собаке в Альпах, волчице в Италии и Русалочке в Дании, его не убедили. - Будут глупые вопросы от проверяющих - раз. У нас не Италия – два. Согласен только на памятник Прошкину, но с надписью: « Животному, которое чуть не развязало третью мировую войну» - три. На Прошкина деньги сдавать не хотелось. Так никого для потомков и не увековечили. ШИНЕЛЬ (НЕ ПО ГОГОЛЮ). Валя Бодров служил в соединении под странным названием ОВС – АСС. Расшифровывалось это просто: отряд вспомогательных судов и аварийно-спасательной службы. Он был женат на очень красивой женщине. Это сейчас кто угодно накачал губы силиконом, и на тебе - красавица. У Лиды губы были натуральными и завораживали мужчин. Они жили сами по себе, и когда шевелились, заставляли нас просто впадать в транс. Воздействие было настолько гипнотическим, что я просто не помню людей, способных не согласиться с ней хоть в чем - то. На глаза (огромные и умные), фигуру (стройную и сексуальную), голос ( грудной и глубокий), грудь (далеко не второго размера) никто не обращал внимания. Губы…Это была арфа Орфея, которую заслушались сирены и прозевали « Арго». Она была прекрасной хозяйкой и женщиной со вкусом. Она многое знала. Именно она научила нас очищать магаданскую водку. Водка была в зеленых бутылках и зеленоватого цвета. После второй бутылки вызывала устойчивую и мучительную рвоту. Лида при нас засыпала в бутылку немного марганца, а потом тихо сказала: « подождите». Ждали все, безропотно, даже те, у кого горели трубы. Никто не мог сопротивляться приказам этих губ. Когда в бутылке, стоящей на столе, начала клубиться и оседать какая-то рыже-черная гадость, она опять прошептала: «Вот что вы пьете, ребята…» Сама она, как и все медики, пила чистый неразбавленный спирт. Кроме того, она обыгрывала в карты, нарды и другую сугубо мужскую игру, типа шахмат или шашек, любого. Это тоже было поводом для уважения. Потом она аккуратно перелила ¾ бутылки в пустую тару, а остальное безжалостно вылила в раковину. На эмали бесстыдно переливались радужные пятна – нефть. После этой демонстрации мы все перешли на шило. Валя, в отличие от жены, был прост, неухожен, каким и должен быть муж такой женщины, дающей сто очков вперед любому мужику, и просто не аккуратен. Более грязного и зачуханного офицера я встретил за всю службу только один раз, в заводе в бухте Сельдевой. Холостяки очень удивлялись выбору Лиды и завидовали Бодрову. Ходил слух, что он страдает гигантоманией в штанах, но училищные одноклассники, бывшие с ним в бане, этот слух не подтверждали. Фуражку он носил « деревянную», то есть выданную со склада, шинель засаленную, так как деньги на пошив новой были потрачены на наряды жены, брюки не гладил неделями. А что, соединение не боевое, лоск держать нечего. Работяги – они работяги и есть. Но однажды грянул гром: во-первых, в соединение пришел новый начальник политотдела, а во - вторых, народ собирали на очередную флотскую комсомольскую конференцию. Начпо оказался лощеным барином двух метров ростом, и обладателем шикарного мягкого баритона, которым он виртуозно владел. Женщины просто падали от сочетания этих качеств. Форма на нем выглядела, как смокинг. Вале, который был помощником начальника политотдела по комсомолу, был выдвинут ультиматум: или он выглядит на уровне начпо, или не едет на конференцию. О, знаете ли вы, что такое комсомольская конференция? Нет, вы не знаете что это такое! Это возможность увидеть училищных одноклассников, это рестораны по вечерам и задушевные беседы, это красивые девушки с распущенными волосами по ночам, это водка с друзьями, это хорошая драка с криками: « Бей хоть по яйцам, но не по лицу, мне завтра выступать!» Нет, вы не знаете, что это такое - комсомольская конференция… Лишение участия в ней равнялось кастрации, и Валя решился. Шинель (новую, парадную), он занял у одного одноклассника, шитую севастопольскую фуражку (балтийская была хуже и имела вызывающий вид; о северной и говорить не стоило – презерватив, после использования одетый на голову) - у другого, брюки и тужурку - у третьего. Мы не жалели. Начпо оценил внешний вид Бодрова очень положительно и даже поставил его в пример другим офицерам. На конференцию Валя поехал вместе с нами, гордо вышагивая, в форме с иголочки, сначала к автобусу, везущему нас в аэропорт, а потом и к самолету. В автобусе он любовался своим отражением в стекле. Перелет – дело сложное. Начальство летело на «ТУ» командующего флотом, а мы на «АН-24», десантный вариант. Первая посадка – в Монгохто, под Магаданом, потом вторая – Владивосток. В грузовом отсеке (он же пассажирский) АНа очень холодно, поэтому, несмотря на употребление согревающих напитков (не чая), во Владивосток мы прибывали в состоянии, похожим на анабиоз. Юные, и не очень, организмы, требовали тепла и еды. Чтобы не привлекать внимания, мы разбредались по разным ресторанам столицы Приморья. Вне зависимости от названия ресторана (хоть «Кавказ», хоть «Арагви», хоть «Золотой рог» или «Волна») меню везде было одинаковым. Салат из кальмаров, маринованный папоротник. В качестве горячего - то же, но жаренное, и 100 граммов водки на человека – шла очередная антиалкогольная кампания. Заявленного в меню горячего, даже столь скромного, не было и в помине. Группы желающих согреться, как правило, состояли из пяти человек – чтобы заказать целую бутылку водки и пять салатов из кальмара. Заказ повторялся в течение вечера четыре – пять раз. На пятом салате кто-нибудь (от переедания, конечно,) падал лицом в салат, и водку на этот стол уже не подавали. Однажды в салате оказался Саша Барташов – стокилограммовый красавец с румянцем во всю щеку. Только что отплясывал с девицами в зале, присел к столу - и все. Водка для нашего стола закончилась, а вечер был в самом разгаре. Мы вяло уговаривали официантку, она так же вяло отказывалась принести еще - правила игры есть правила игры. Нарушил – до свидания. Но вдруг судьба улыбнулась нам. Судьба была одета в красное платье с глубоким декольте, имела неплохую, но уже слегка оплывшую фигуру, толстый слой косметики на лице и низкий бас. Совсем как Панночка в «Вие», она протянула руки в сторону лежащего в салате Саши и пророкотала: « Отдайте мне его!» Мы растерялись больше от баса, чем от странной просьбы. Затем кто-то в шутку брякнул: -Меньше чем за бутылку водки не отдадим! - и добавил уже в спину (или в место, находящееся чуть ниже ее – смотрел он именно туда) удаляющейся женщины: - Литровую! Последнее замечание было просто издевательским, так как литровая тара была страшным дефицитом. Спина не дрогнула. Правда, слегка вздрогнули крутые ягодицы, но это вопрос спорный. Мы посмеялись, но, оказалось, зря. Через несколько минут «судьба» опять возникла перед нами с подносом в руках. На подносе стояла запотевшая литровая бутылка водки. - Теперь могу я его забрать? – вопросила она тем же голосом, от которого кровь застывала в жилах. - М - м - можете…- проблеяли мы. Поставив водку на стол, она приподняла Сашкину физиономию, ласково обтерла ее салфеткой, проворковала «пойдем, миленький» и повела его, слегка пришедшего в себя, к выходу. Он доверчиво прижимался к ней плечом. Мы сидели, слегка обалдевшие и растерянные. Даже хмель почти прошел – ведь только что, за бутылку водки, мы продали друга. Продали офицера, комсомольца, спортсмена, красавца. Продали, как завалящую б…дь! А еще этот нечеловечески низкий голос… - Ну что, ребята, за Саню? – хрипло предложил кто-то, и мы выпили, почему-то не чокаясь. Догонять парочку не бросился никто. Всем было неуютно и как-то не по себе. От голоса. Пришлось сворачиваться, веселья уже не было. Поспать не удалось. В два часа ночи в многоместный номер флотской гостиницы ворвался рыдающий Бодров. Он развлекался с друзьями в ресторане «Волна», что на Морвокзале. Все было чинно и благородно. Раздражал только «механический» старший лейтенант, сидевший в одиночестве за пару столиков от них. Во-первых, он был в кителе (уважающие себя офицеры ходят в ресторан в БЕЛОЙ рубашке и ТУЖУРКЕ). Во-вторых, с не подшитым подворотничком (даже на корабле так выглядеть просто не допустимо). В-третьих, он очень быстро напился, видно, принес с собой. В-четвертых, на совет официантки заказать закуску, он встал, покачиваясь, расстегнул ширинку, и с криком: - Вот моя закуска! – вывалил на стол член. В-пятых, не стоило так громко кричать, там и смотреть-то было не на что, не то, что закусывать. В-шестых, был вызван патруль. В-седьмых, этот придурок, что хорошо было видно через стекло, отделявшее зал от гардероба, даже не помнил, где он разделся, и долго шатался меж вешалок, поддерживаемый под руки патрулем. В-восьмых, он и одеться не мог самостоятельно, даже фуражку ему начальник патруля трижды на голову одевал, а он ее сбрасывал, тряся башкою. Развлекался. Вся эта возня элитарно - саркастически комментировалась за Валиным столом. Особенно остроумен и беспощаден в оценках был сам Валя. Наконец-то со старлеем справились и увели. Вечер чинно протянулся в беседах и возлияниях до закрытия ресторана. Группа была очень горда собой, что никто не напился и никогда ни один из них не опустится до уровня того офицера-безобразника. Тут-то и наступило «в - девятых». Под номерком, где висели Валины вещи, было ПУСТО. Просто голый крючок. Исчезли парадная шинель, шитая фуражка и красивое, белое, вязанное шерстяное кашне. Когда все посетители покинули гардероб ресторана, на одном из крючков осталась сиротливо висеть невостребованная шинель с механическими молоточками на затертых и мятых погонах. Более того, полы шинели были неприлично коротко подрезаны, по моде тех жалких пижонов, которые не могут проститься с курсантскими взглядами на красоту формы и всячески ее уродуют. А может, в короткой шинели было удобнее спускаться в трюма по крутым корабельным трапам. «Деревянная» фуражка с поломанным козырьком, черное кашне и шинель были засалены до невозможности и носили следы впитанного в разное время машинного масла и тавота. Шок был настолько велик, что друзья начали опасаться за рассудок Бодрова. Валя бессвязно вскрикивал, порывался куда-то бежать, возвращался и ощупывал крючок, не веря глазам, а потом заплакал. Хочу пояснить, что сукно на шинель мы получали раз в пять лет, и Вале,получив, предстояло отдать его товарищу, у которого он взял новую шинель перед поездкой. Пропажа шинели означала, что лет десять (считай, что никогда) ему уже не быть красивым. И он заплакал еще горше. Наверное, тогда понял, что и жену уведут, как и шинель, на глазах. У человека шок иногда вызывает странные озарения и способность предвидеть будущее. Так оно впоследствии и случилось – ушла к начпо. Конечно, с такими- то губами… Но до этого было еще далеко, а пока предстояло разыскать старлея. Валя помчался в комендатуру, в надежде застать его в камере. Но взгляды начальника патруля не совпали с Валиными. В этот вечер никто из офицеров в комендатуру не попадал, впрочем, как и в предыдущие. Если патруль был не комендантский, а нормальный, из плавсостава, то нарушитель доставлялся на КПП родного соединения: сегодня ты, завтра я. Фамилии тоже не записывались, для доклада о несении службы хватало и матросских. Поиски оказались тщетными. Старлей, как и новая форма, бесследно растворились в темноте Владивостокской ночи. Вобщем, наступил крантец, и Валя прятался от своего начпо все три дня. Молоточки с погон он сорвал, но куцая шинель лучше не стала. Не успели мы посопереживать Вале, как распахнулась дверь, открытая ударом ноги. В номер влетел Барташов, как-то странно одетый и с ботинками в руках. Эти ботинки с криком «сволочи!» полетели нам в головы. Правда, он несколько успокоился, видя нашу искреннюю радость. Возгласы: «Живой, живой! А мы боялись, она всю кровь из тебя высосала!» - и вовсе привели его в благодушное настроение. - Высосала всю, но не кровь, – начал он рассказ.- Помню, куда-то ехали, целовались, потом была темная комната и прекрасный секс. Ее звали Машей. Потом я задремал. Открываю глаза – горит ночник, на тумбочке стакан, в стакане зубы чьи-то, челюсть вставная. За окном светает. По комнате ходит бабуля лет шестидесяти, в байковом халате, щеки запавшие, нос крючком – челюсть-то в стакане. Я вспомнил, как мне хорошо было, и вежливо так говорю: «Здравствуйте, бабушка, а где Маша?» Здесь голос его задрожал от пережитого ужаса: - А она протягивает ко мне морщинистые костлявые руки и говорит беззубым шепелявым ртом, замогильным голосом: « Эчо я – Мася, товохой!». Я сначала переспросил, а потом до меня дошло: « Это я – Маша, дорогой!» А в комнате жарко так. И тут мне вспомнилась почему-то и Баба-Яга, и печка ее натопленная… Вобщем, схватил я одежду в охапку, снес по дороге бабушку плечом, и бежал, бежал, бежал…Даже как оделся по дороге – не помню. Он посмотрел на нас, корчившихся от смеха под одеялами и хрюкающими в подушки, и ботинки опять полетели нам в головы. Уже совсем рассвело, пора было выдвигаться в Дом Офицеров, на конференцию. Одна кровать пустовала. Отсутствовал Витя Графов. Он появился, но с рассеченной губой, двумя налитыми шишками на лбу, напоминающими рожки, настолько симметрично они расположились, и фингалом под глазом. Вид был настолько плох, что любой маломальский начальник, проникнувшись отеческим долгом, хлестал бы его розгами до тех пор, пока бы рука не устала, а потом перевел его в ОВРу или стройбат. Причем, в тот же день. Витя был хмур и расстроен, а глянув на себя в зеркало, махнул рукой и произнес: - Все, пи…дец карьере! На вопрос, что случилось, он коротко ответил:- «Ночной орел»,- и мы больше не расспрашивали, а только сочувственно кивали. Нет наказания хуже для ходоков по чужим женам, застигнутых этими мужьями в положении « In fragrante». (Если муж с друзьями – это совсем плохо, от одиночки и отбиться можно, и убежать. Вите не повезло, муж соседей позвал). Тужурку несчастному одевают задом наперед, застегивают на все пуговицы, а в рукава продевают швабру. Потом выводят сластолюбца на лестничную клетку и придают ему ускорение пинком. И летит он, милый, широко расставив руки-крылья, считая ступеньки и оглашая своими клекочущими криками тишину ночного подъезда, ударяясь о перила и стены, и лишь слегка притормаживая на поворотах лестничных маршей… Тональный крем в этом случае помочь не мог, и мы оставили Витю переживать случившееся в номере, посоветовав не отлучаться. А сами двинулись в ДОФ. Тема конференции звучала приблизительно так: « О личном примере комсомольского актива флота в соблюдении морального кодекса строителя коммунизма». ОПЕРАЦИЯ. Стояли наши корабли во Владивостоке, в ремонте. Модернизировались в очередной раз. Имели они специальное назначение, а значит и пропуска на них были специальные, с массой печатей и секретных значков. На юте стоял не матрос, как обычно, а офицер или мичман, проверяя документы у прибывающих. Сход с корабля был тоже строго регламентирован. Мы стояли в родном для многих Владивостоке, как в иностранном порту. Даже офицеры должны были в час ночи, не позже, возвращаться на корабль. Опоздавшие оставались «без берега» на все время ремонта, а это не меньше трех-четырех месяцев. За время службы многие растеряли прежние курсантские навыки и не успевали за четыре часа на берегу отдохнуть так, как мечталось в одиночестве ночной каюты. Грезы, в большинстве случаев, так и не реализовывались. Не всем везло, как нашему штурману. Однажды он зашел в ресторан «Зеркальный», и познакомился с женщиной. Женщина оказалась кандидатом наук по астрономии. Срабатывающее ранее безотказно, после чего девушки спешили расставить ноги, шокированные глубиной познаний, собственным невежеством и сравнением: « Посмотри, какая звездочка – это альфа Центавра, она такая же недоступная и недосягаемая, как ты», которое они тут же старались опровергнуть ( и опровергали, смею вас заверить), - пришлось отставить. Он лихорадочно вспоминал названия звезд и созвездий на теплом летнем небе, а она называла расстояние до них в парсеках, интенсивность свечения в канделах, сопутствующие планеты и спутники. Штурман потух. Он понял, что с такой умной женщиной удовлетворить свои первобытно-половые инстинкты не удастся. Он начал « отрабатывать». - Извини, дорогая, но проводить тебя, как и составить компанию на ночь, не могу. Служба зовет. Я заступаю дежурным по кораблю и должен покинуть тебя немедленно. На этом эпизоде штурман делал паузу и выжидательно смотрел на лишенных схода. - Ну-ну, не тяни, и что?- вопрошали они с лихорадочным голодным блеском в глазах и детской верой в хороший конец сказки. Штурман не обманывал их ожиданий. После эффектной паузы, он с гордостью ставил всех в известность о конце скоротечного романа. Это помогало утвердиться профессионально и сгладить собственную растерянность при тестировании на профпригодность, а так же еще раз доказать, что все женщины – просто женщины, и именно женское начало в них доминирует: - И вот тут она и говорит: что ж ты раньше не сказал, миленький? Ну, давай в этом подъезде, в стояка, и по - быстрому! Сидящие восклицали, завидовали, смаковали и строили надежды. Саня Жбанов тоже слышал этот рассказ. Неоднократно. Более того, эта кандидат наук приходила к нему во сне. Сначала он уничтожал ее познаниями в астрономии, а потом долго и самозабвенно имел. Он не сходил с корабля уже два месяца, и поллюции, характерные для юношей в период полового созревания, а не для старшего лейтенанта, навещали его регулярно. И вдруг – долгожданный и неожидаемый уже сход. Саня не сошел – ринулся. Кабак гремел музыкой и манил женским призывным смехом. Саня выбрал. Девица, натанцевавшись, сообщила, что живет еще с двумя подружками, которые не прочь познакомиться с таким красавцем. - Скажите, Саша, а как вы относитесь к оргии? Я не знаю, что это такое, но не прочь поучаствовать вместе с подругами. Только для расширения кругозора, поверьте. Вообще – то, я не такая, но устоять против вас я не могу…Да и подруги как сестры мне, мы всем делимся… У Жбанова от ее слов кружилась голова и сладко ныло в паху. Все ночные грезы обещали материализоваться. «Группенсекс, группенсекс…» - билось в висках. Происхождения слова он не знал. Не знал и языка оригинала, но интуитивно думалось, что это немецкий. Ведь именно немецкая порнография изобилует не сюжетами, а телами и вожделенными частями тел. Ее он видел. Две кассеты. Понравилось. Случайная подружка (Катя? Лена? Оля? Света?) о чем-то продолжала щебетать. Он смотрел ей в глаза, кивал, с чем-то соглашался, но видел только п…. Нежную, розовую, слегка влажную, припорошенную темными волосками…Ыах, аж челюсть свело…А ТРИ п…!? Через два месяца сида?! Вот это подарок, вот это счастье! Сомнений в собственных силах не возникало. Цифра «три» начала казаться мелковатой, по сравнению с цифрой, скажем, «шесть». - Все, все, поехали,- потянул он Катю-Лену-Олю-Свету к выходу. Та не сопротивлялась. Такси летело быстро. Жбанов успел вкусить поцелуев и помять девушку в разных местах, распаляясь от ее хихиканья и «подожди-потерпи» еще больше. Он уже ничего не соображал. Все! Заслонила! П…! Она была гораздо больше, чем эта выделенная буква. Она ЗАТМЕВАЛА Вселенную! Двухкомнатная квартира приветливо распахнула двери, и там, действительно, были еще две девушки. Дверь открыла одна из них. Бушующие гормоны били в виски Жбанова тяжелыми кузнечными молотами и были готовы брызнуть… из глаз. Оргия началась быстро и сопровождалась стриптизом. Вскоре танцующие и пьющие девицы остались в одних плавках. Сорвал свою одежду и Жбанов, не отрываясь от созерцания колыхающихся перед ним ( всего в метре!) трех пар грудей. Он лихорадочно решал, кого трахнет первой. Все три были неплохи, но долг джентльмена подсказывал, что первой должна быть та, с кем пришел. Катю -Лену-Олю-Свету надо было отблагодарить за праздник. А потом он трахнет каждую в отдельности, а потом всех трех одновременно, а потом… В это время кто-то похлопал его по плечу. Сзади. Жбанов отмахнулся от этого похлопывания, как от мухи, но оно было настойчивым. Музыка смолкла. Раздраженно обернувшись, он узрел трех здоровенных, приветливо улыбающихся амбалов. Каждый был выше Жбанова на голову. Один из них ухмыльнулся: - Хорошо танцуешь! Все зареготали. Другой приобнял его за плечи и повел на кухню. Жбанов не сопротивлялся. Гормоны куда-то исчезли, а вместо них внизу живота появился мерзкий неприятный холодок. На кухне амбал без видимых усилий приподнял Жбанова и посадил его на кухонную плиту. - Будешь рыпаться – включу, а ребята тебя за плечи придержат. Бить не будем. Вот твои документы, их можно выкупить. Цена-700 рэ. Время – до двух часов дня. Иначе они лягут на стол твоему начальству с подробным описанием того, где, с кем, и в каком виде ты, коммунист, развлекался. Все ли понятно? Жбанов кивнул. Ответить он просто не мог - во рту пересохло. Нет более страшной потери для офицера, чем утеря документов. Это клеймо на всю жизнь, до пенсии. Их восстановят, конечно, но придется принять не одну сотню шпицрутенов. А партбилет? При мысли об этом становилось совсем плохо. Девиц в комнате не было, прятались, сучки, в соседней. Одеться пришлось на лестнице. То, что он опоздал на корабль, казалось мелким и не важным, по сравнению с загубленной жизнью. Жбанов брел, куда глаза глядят, не зная, как вырваться из капкана обстоятельств. До получки было далеко, занять можно было рублей двести – триста, не больше. Во Владивостоке все сидели на мели, здесь шла обычная, а не камчатская зарплата. Оставалось одно – вешаться. Он не знал, что группы поиска уже третий час рыщут по темному ночному городу, оступаясь в колдобины и матерясь в адрес Жданова. На одну из таких групп он случайно и наткнулся на рассвете, решая вопрос, на чем повеситься – на шнурке от флотского ботинка, или на ремне. - Вот он, гад проклятый, - облегченно ругнулся старший группы, капитан-лейтенант Разгуляй. – Все ноги из-за тебя, козла, сбили. Хорошо погулял? Жбанов, услышав родной голос корабельного снабженца, а затем и увидев его совсем рядом, разрыдался. Весь в соплях и слезах, он изложил события прошлой ночи. - Что делать? – вопрошал он. – Что делать? Разгуляй не зря был снабженцем, а посему прагматиком. - Как что делать, идти документы забирать. Дом-то хоть запомнил? Жбанов кивнул и повел группу к бл…му домику, а Разгуляй распределял роли. Жбанова спрятали в подъезде, а остальные рассредоточились по двору, скрываясь за деревьями и мусорными баками так, чтобы их сразу можно было заметить из окна квартиры. Разгуляй нажал на кнопку звонка. За дверью его разглядывали в глазок. - Откройте, особый отдел внутренней разведки комитета государственной безопасности. Не откроете – имею полномочия выбить дверь, - властным тоном произнес он и для пущей убедительности раскрыл перед глазком свой спецпропуск на корабль. Это сработало. Хозяйка квартиры была одна. Разгуляй продолжил тем же уверенным тоном, импровизируя на ходу: - Слава богу, вы живы. Где иностранный шпион, которого мы ведем от самого Новосибирска? Дело в том, что у него спецзадание – уничтожить генетический код русской нации. Надеюсь, вы патриотка. На счету этого резидента 738 загубленных жизней. Обычно, он выбирает самую красивую женщину в ресторане, проводит или не проводит с ней ночь, в зависимости от уступчивости дамы, а потом возвращается. Сейчас его излюбленное время – 5.30 утра. Видели бы вы эти отрезанные груди и ошметки гениталий! А кишки молодой жены академика, намотанные на люстру? Он очень хорошо владеет ножом – старая дамасская сталь, отточенный крис, режет тело, как масло. Вы не хотите увидеть свои внутренности, разбросанные по комнате? Он владеет особой техникой расчленения и жертва живет, созерцая все это, еще минут пятнадцать. Хозяйка бросилась в туалет, ее стошнило от живенько нарисованных картин, а может от выпитого накануне. - Его главное оружие – внешняя безобидность и даже беззащитность. Главное – задание. Ради него он может снести побои, промолчать и со всем согласиться. Не оставил ли он сигаретных пачек с отпечатками пальцев, окурков с образцами слюны, пятен спермы для идентификации, документов, одежды, или чего-нибудь иного? Молчите – хорошо. Мы уйдем, а он вернется. Жаль мне вас, молодая, красивая, а уже не жилец. Впрочем, выставим-ка мы у вас в квартире внутренний пост, иначе говоря, засаду. Человек пять, я думаю, хватит. И, высунувшись в окно, гаркнул: - Заходи, ребята! Девица увидела, что двор заполнен неизвестными, выходящими из-за деревьев и направляющимися к подъезду, почти поверила в кровавую легенду и попросила: - Не надо засады. Он, сволочь, документы забыл. Она решила, что ментовская или гэбистская засада, оставленная на неопределенный срок, сильно повредит налаженному бизнесу. Разгуляй, войдя в раж, пообещал походатайствовать перед руководством о награждении ее именными часами с надписью: «За беспощадную борьбу со шпионажем от СМЕРШ» и даже поцеловал ей руку, пытаясь переместиться от кисти к плечу – уж очень аппетитным оно было, но потом вспомнил, зачем он здесь и кто она такая, и затормозил. Девица поцелуям не сопротивлялась, согласно кивала, но подталкивала его к двери. Крепко зажав в руке все документы Жбанова, обиженный Разгуляй наклонился к ее уху: - А сутенерам скажи: еще хоть одного с нашего соединения тронут – всем экипажем придем. Бывай. Девица лениво парировала: - Если бы не твоя страшная ксива, хрен бы я тебе открыла. Таких не видела, вот и купилась, радуйся. Она уже поняла подвох, но лучше отдать документы одного лоха, чем потерять бизнес. Счастливый Жбанов, получив красную и зеленую книжечки, готов был поцеловать Разгуляя в любое место, и даже неоднократно. Разгуляй отбивался. Дело закончилось для Жбанова простым лишением схода. На расспросы сослуживцев он отвечал односложно: - Да. Нае…ался. На всю жизнь. Оставшиеся два месяца, до самого окончания ремонта, Жбанов благодарно поил находчивого снабженца. На берег он больше не сходил. ВЕСЕННИЙ ПРИЗЫВ. В бригаду привезли молодежь. Радовались все. Во-первых, матросы, которые меняли статус. Первогодки становились подгодками, подгодки годками, годки - гражданскими. Во – вторых, офицеры, в надежде, что уж этот призыв позволит залатать дырки в штатном расписании и будет лучше предыдущего, состоявшего из сплошных убоищ и уе… ищ. Ну, как еще назвать человека, выращенного из простой чурки до командира отделения, опрометчиво отправленного в отпуск и вовремя из него не прибывшего? С другой стороны, как можно обвинять человека (в данном случае командира подразделения, этот отпуск предоставившего), если он вырос в городе, а не глухом ауле (аиле) и не знает нравов, в нем царящих на протяжении веков? Старшина Бердыбеков ( Тихоокеанский флот на 98 процентов комплектовался матросами из Средней Азии и Закавказья) уехал в отпуск. Через десять суток, не считая дороги, он в часть не прибыл. Не прибыл и через двадцать. Командованию лодки пришлось докладывать о неприятном факте и отправлять на родину старшины целого мичмана. Мичман прибыл в знойный Таджикистан, добрался до нужного райцентра и в военкомате узнал, что до деревни Бердыбекова 180 километров. И добраться туда можно только на ишаках – горы. Мичман был молод, настойчив и не боялся трудностей. Сам он когда-то учился в Краснодарском сельскохозяйственном институте (не закончил), и имел второй разряд по конному спорту. Ишак – та же лошадь, только ростом поменьше. Короче, поскакал наш мичман по горам и долам. В военно-морской форме, вызывая законное удивление туземцев и овечьих стад. Путем расспросов местного населения, нашел аил, а в аиле семью Бердыбековых. По-русски они не говорили. С помощью жестов удалось выяснить, что Улугбек пасет овец в двух днях пути от аила. Сначала мичман очень смущался в незнакомой обстановке. Но затем увидел, что отец щеголяет в тельняшке, брат в хромовых ботинках, дядя в бескозырке вместо тюбетейки, а из- под цветастого халата сестры Бердыбекова выглядывают флотские штаны. Родные флотские вещи, пусть и разрозненные, придавали сил и уверенности. Он уже не удивился, увидев бабушку в голландке, и с «гюйсом» на голове, поверх платка. В ожидании Улугбека пили чай. Отец что-то рассказывал, а мичман, не понимая, проявлял уважение и кивал головой. Он настолько понравился отцу, что тот начал окликать пробегающую с лепешкой по двору сестру Бердыбекова, скалить желтые зубы и что-то белькотать, хитро прищуривая глаз и поглядывая на мичмана. Девушка все это время терпеливо стояла, смущаясь. Лепешка обжигала ей руки, но пока ата не отпустил, уходить нельзя. Да и мичман ей нравился. Сам мичман отнекивался, понимая, чего хочет старик. Становиться зятем ему вовсе не улыбалось. «Гюльчатай» его не прельщала. Он имел здоровые вкусы, сформированные грудастыми, полнозадыми кубанскими казачками, а ему пытались всучить обугленную солнцем, худую и кривоногую головешку. Борьба продолжалась каждый день. От мутного чая уже тошнило, но его постоянно подливали гостю в чашку, и не выпить было нельзя. Может, мичман бы и дрогнул от натиска и осады, а так же от «чайного» поноса, мучившего его все эти дни и ночи, но через неделю появился Бердыбеков. Он не очень удивился приезду сослуживца и был искренне рад. - Спасиб, товарища мичман. Служит хотель, радный не пускаль - овца пасть некому. Ата совсем балной. Бират нога болыт. Жиенщина нилызя. Пириехал – подарка сделал, форма понравылась. Назад иехат нэ в чом было. Грязный, давно потерявший цвет, прожженный в нескольких местах у ночных костров халат подтверждал его слова. Мичман, несмотря на молодость, даже не попытался вернуть форму. Подарки не забирают. Он принял Бердыбекова, в чем тот был. Бердыбеков шел впереди и пел заунывные песни своей страны, мичман ехал на ишаке, ишак понуро шагал, думая о чем-то. Может, Буриданов осел был его предком, и он просто восстанавливал в памяти имена философов, которых при встрече нужно залягать до смерти. А может, его предком был осел Ходжи Насреддина, и он улыбался, вспоминая его похождения, а вовсе не скалил зубы. Так или иначе, но до цивилизации они добрались. Ишака сдали какому-то родственнику, а сами полетели самолетом – у мичмана вышел срок командировки, ему самому грозило наказание, и он счел за лучшее доплатить. Бесплатные проездные были только на поезд. А поезда на Камчатку не ходят. До Владивостока пять суток, потом трое пароходом до Петропавловска. Командировка закончилась шесть дней назад, и уже три дня мичман, по закону, был дезертиром. Подробности прибытия опустим, но детали операции по доставке старшины второй статьи в часть стали известны всему флоту. Во-первых, мичману контракт не продлили и отправили в Краснодар, к казачкам, доучиваться. Во-вторых, пришло негласное указание – матросов из Средней Азии и Закавказья не поощрять отпуском. « Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись…»* Лучше присваивать очередные старшинские звания. Служили они неплохо, за власть. Куда там продажным за доллары американским сержантам! Я сам был свидетелем, когда матрос – азербайджанец тыкал носом в плохо выдраенные паелы матроса – туркмена и приговаривал: - Ну чито, чурка, билят не русска, машком паель не начистыл, твоя морда чистим буду! *Р.Киплинг, английский поэт и писатель. «Машкой» на флоте называют большую щетку с металлическим «ворсом». Паелы – это съемные металлические пластины, которыми выложена палуба трюма. Должны блестеть. Блеск придается «Машкой». Приподнял такой «коврик» - добрался до механизма. Итак, привезли неофитов. Все, радуясь, бросились в казармы смотреть на пополнение. Пришел, по долгу службы, и я. Узнав, что командир в своей каюте, решил заглянуть к начальнику и другу. Оказывается, радовались не все. Наш командир плакал. Я был шокирован этим сверх меры, зная его как волевого и жесткого офицера. Он отхлебывал сухое вино из стакана, бил кулаком по столу, крутил «дули», кому-то наверху их показывая (думаю, отделу комплектования флота), и кричал: - Десять суток отпуска, не считая дороги? В Африку? Да вот хер вам, умникам! ТАМ только овцы были, а тут и крокодилы, и бегемоты, и перевороты! Он все не мог забыть отпуск Бердыбекова. Увидев меня, он утер слезу, отхлебнул еще, и почему–то шепотом спросил: - Зам, ты видел? - Что? – перешел на шепот и я. - Вот вечно вы замы так! Когда мелочь какая-то, вы ее раздуете до размеров авианосца, а мимо серьезного события проходите, не заметив! «Что»!- передразнил он меня. Потом, еще раз отхлебнув, жестом пригласил меня наклониться, и почти в ухо произнес: - Негры… - Какие негры, где? - я, грешным делом, подумал, что командир перенапрягся, готовясь к поступлению в академию и читая учебник по МРКД (международное рабочее и коммунистическое движение), в котором борьбе черных за свои права было отведено не мало места.- В Африке? - В п..де! У тебя под носом, в кубрике, а ты и не знаешь! Служить будут…На моей подводной лодке…Негры…Уй! Командира передернуло, а на глаза опять навернулись слезы. Я проникся серьезностью момента. У супостата процентов 80 экипажей кораблей имели темный цвет кожи. Это они охотились за нами, а мы за ними. И их – на лодку? А если в бою расовая принадлежность окажется выше долга? Я пулей выскочил в кубрик. Действительно, на крайней койке, у стены, сидело трое курчавых, губастых, темно-фиолетовых ребят. В синих робах советских матросов. Они о чем-то тихо говорили на незнакомом языке. - Может, суахили? – попробовал угадать я. Суахили я не то что не знал, но даже никогда его не слышал. Пришлось проверить догадки командира: - Do you speak English? Бойцы напряженно замолчали. В их темных, выпуклых, похожих на крупные темные вишни глазах с красноватыми белками, не мелькнуло даже тени понимания. И это хорошо, так как пришлось бы вспоминать тему «Допрос военнопленного» на английском, а именно ее я в училище и пропустил. Восточно-закавказский разговорник остался на лодке, пришлось начать с привычного: - Вассалом Алейкум! Бойцы оживились и почти дружным хором ответили: - Алейкум вассалом, ага-джан! Стало понятно, что мусульмане, но тень сомнения все же оставалась. И среди негров масса последователей этой веры. Тем более, по-русски они не понимали. В качестве переводчиков были вызваны: ассириец Джабаров, дагестанец Курбанов, уйгур Раджабов, таджик Бердыбеков, адыгеец Хаджоев, азербайджанец Валиев, грузин Габурадзе, узбек Давлетханов, туркмен Сейтмурадов и даже кореец Ким. Этакий курултай башибузуков, но без достархана. Казахов, армян, башкиров, татар и бурятов я решил не вызывать. Негры смотрели на нас довольно испуганно, но потом сообразили, чего от них хотят. Начался тест на опознание. Шестая проба – таджик Бердыбеков, виновник всефлотского шума – дала желанный результат. Негры зашипели, загукали и заклекотали. Они оказались особым таджикским племенем с примесью индийской, афганской и пакистанской крови. Племя живет в горах Памира, питается бараниной и лепешками. С гор они не спускаются, муку доставляет вертолет. В школу дети, естественно, не ходят, лишнее это при таком первобытном укладе. Диалект у них тоже был уникальный, даже Бердыбеков понимал их плохо. Однажды военкомат не выполнял план по призыву, и этих чабанов увезли тем же вертолетом, что доставил муку, в райцентр. Мука играла роль приманки, чтоб дети гор выползли из своих пещер к доброй железной птице. В этот раз птица оказалась злой. Потом какой-то умник определил, что чабанам место именно на подводной лодке – та же оторванность от цивилизации и минимум удобств. Все это я узнал позже. Получив ответ на главный вопрос и с воплем: - Таджики! Таджики!- я помчался к командиру. Наверное, я кричал в том же ключе, что и бедные болгарские крестьяне при приближении турок: « Янычары, янычары!», потому что командир уже доставал из сейфа пистолет, услышав мой истошный крик. - Александр Петрович, таджики!- выдохнул я. Командир молча спрятал пистолет в сейф - Зам, чего ты так разорался? Таджики и таджики. Не негры ведь. Чего глотку рвать? Зачем ты мне сказал, что это негры? Я же сразу понял, что азиаты, а ты заладил: « Негры, негры»… - Блин, ошибся, Александр Петрович. - Ну, ты уж постарайся больше не ошибаться. Выясни все. А то орешь про негров, я и поверил. И вообще, Сергей Викторович, почему не Вы лично принимали и встречали пополнение? Я оценил изящество хода и перевода стрелок. Командир не может проявлять слабость ни при каких обстоятельствах, особенно в случае с неграми. Даже передо мной. Ноблесс облидж – положение обязывает. - Захлопотался, Александр Петрович. В следующий раз всенепременно встречу. Первым. Я. Командир уловил сарказм в моем голосе, и плеснул вина во второй стакан, появившийся на столе. Мы чокнулись и закрыли вопрос. Ни в Африку, ни, тем более в Таджикистан никто из нашего экипажа в отпуск не ездил. Никогда. Кстати, таджики – негры русский выучили за месяц. Не потому, что на нем разговаривал Ленин, а потому, что Бердыбекову присвоили очередное воинское звание – старшина первой статьи, и отдали несчастных ему в подчинение. ЛЕЙТЕНАНТ ПЕРШИНГ. Американцы имели на вооружении ракету «Першинг». И когда к нам на лодку пришел лейтенант Вершин, его тут же и окрестили «Першингом». Лейтенант был мал ростом, упитан не в меру, волосат и ленив. Кроме того, он пребывал в постоянной задумчивости, чего лейтенанту не положено. Лейтенант должен, как губка, впитывать особенности окружающей служебной среды и приспосабливаться к ней. Задумчивость могла помешать служебному росту и повышению профессионального мастерства. А мастерство штурманенку, после училища, ой как надо было повышать. На «Першинга» он начал откликаться уже на второй день, то есть не был начисто лишен способностей к обучению. Взялись мы за него крепко. За месяц подготовили к дежурству по кораблю, за два – к несению вахты на якоре, а потом и на ходу. Лейтенант пыхтел и старался. Он оброс щетиной, а его лицо приобрело устойчивый масляный блеск. Если кто не знает, на человека, находящегося внутри подводной лодки, воздействуют около двухсот тридцати вредных примесей. Это выделения аккумуляторных батарей, пластика, дизелей, краски, магнитные поля, вредные примеси в воздухе и многое другое. Однажды я, бывший надводник, лег спать раздетым, в одних трусах. Утром, проснувшись, обнаружил, что та часть тела, которая была укрыта одеялом, осталась чистой, а грудь покрылась противным, черным, масляным налетом. Этакий полунегр – полубелый. С тех пор я спал одетым, как и все, стараясь забыть надводную будуарную лафу. Эти умывальники в каютах, это рассветное солнце, этот свежий воздух, проникающий через приоткрытый иллюминатор, эти шторки над кроватью, эта пепельница на столе… Со временем Першинг опять впал в задумчивость. Больше того, он начал просыпать утренние построения и, даже страшно сказать, подъем флага, а это уже серьезно. На подъем Военно-Морского Флага может не выйти только мертвый. Мы начали беспощадную борьбу с утренними опозданиями. Утром к лейтенанту в чудильник бежал посыльный, чтобы разбудить соню. Но это выглядело как - то по - барски, не по чину. Тогда мы, перед всем экипажем, на построении, подарили ему будильник «Севани», такой большой, металлический, со звонком сверху. Его рев был громче, чем рев колоколов громкого боя при объявлении тревоги на надводном корабле. Помогло дня на три, привык, лейтенант, видимо. Потом его стыдили и наказывали. Сон по-прежнему оказывался победителем в борьбе, длившейся не одну неделю. Нас, командование корабля, это уже сильно задрало. Однажды он опять не прибыл на подъем флага. Поиски позволили установить, что Першинг находится на лодке. Команду прибыть в казарму он пытался проигнорировать, мотивируя это срочным вызовом к флагманскому штурману. «Флажок» вызова не подтвердил. Пришлось приложить волю и настойчивость. В ожидании Першинга в каюте командира сидели, кроме него, старпом и зам. Зам – это я. Командир сидел за столом, старпом на диване, я на подоконнике у двери. Не то, что мне негде было сесть, я просто пытался придать обстановке этакую неформальность. Весь экипаж знал, что Вершина ждет экзекуция, и тихо злорадствовал. Матросам надоело бегать в метель, из теплого кубрика, и будить нерадивого лейтенанта. В шинели и шапке Першинг вошел в каюту, доложившись по форме, и замер у двери. Он был бледен и испуган. Вообще выглядел плохо. Первым его драл командир. Он вспоминал мельчайшие упущения в службе, ошибки в счислении, плохую дисциплину в подразделении и много чего еще. «Дер» продолжался не менее 40 минут. Лейтенант стоически слушал и молчал. Потом эстафету принял старпом. Он вспомнил о беспорядке в заведовании, плохой строевой подготовке, незнании Устава и корабельных правил, не поверенных картах, барахлящем гирокомпасе, беспорядке в штурманской рубке и пренебрежении будильником «Севани». Это заняло минут тридцать. Лейтенант стоял молча, не возражая. Настала моя очередь. - Вершин, придется Вас привлечь к комсомольской ответственности… Я не успел договорить фразу. Лейтенант покачнулся, повалился назад, головой открыл дверь и выпал в коридор. В коридоре шла уже предобеденная приборка. Матросы мыли пол. Пол был залит мыльной водой. Чисто интуитивно я бросился к Першингу, схватил его рукой за лацканы шинели и рывком затащил в каюту, закрыв свободной рукой дверь. Я до сих пор помню изумленные глаза приборщика коридора, почему-то впавшего от такой картины в ступор. Командир и старпом помогли уложить бесчувственного лейтенанта на диван. - Да отпусти ты его, что трясешь, как собака тряпку. И так довел человека,- проворчал командир в моей адрес. - Я довел? – пришлось искренне удивиться мне. Старпом был прагматичен и не стал вдаваться в подробности извечного спора «кто виноват?», чувствуя, что и у него была роль не последней скрипки. Он мастерски подыграл командиру: -Виктор Григорьевич, слушай, он, наверное, припадочный. Эпилепсия, я такое уже видел. Надо списывать с экипажа. Как он к нам попал? Викторович, ты смотрел его медицинскую карточку? Я был вне себя от возмущения, поняв, что стрелки переведены на меня. Пришлось уничтожать этот сговор в зародыше. Я отхлестал Першинга по щекам, а когда он открыл мутные глаза, сурово спросил: - Вершин, ты сколько вчера выпил? - Две…на троих…коньяк…- прохрипел лейтенант. Обернувшись к командиру и старпому, я не упустил возможности отыграться: - Что, дожились? Уже простой перепой от эпилепсии отличить не можете? Они пристыжено молчали. Першинг был отправлен домой, отсыпаться. Впервые мы его не будили, а отправляли спать. Кстати, этот контраст так на него подействовал, что просыпать он перестал и со временем вырос в хорошего офицера. Для меня же неприятности только начинались, но я об этом не догадывался. Выйдя в коридор, я удивился, что матросы- приборщики жмутся к стенам, пропуская меня и сопровождая мое перемещение поворотом головы. На крейсере это в порядке вещей, но в экипаже подводной лодки? Это было ненормальным. Мои распоряжения выполнялись с невиданной доселе быстротой и сопровождались докладом о выполнении, как и положено по уставу. Я начал волноваться. При моем приближении к группе офицеров и мичманов даже с других экипажей, среди них пробегал какой-то легкий шепоток, а потом все принимали стойку «смирно». Мое слово, и раньше не малого стоившее, приобрело стопудовый вес. Я перестал спать ночами. Ларчик открылся просто. После очередной стычки с механиком из-за его неготовности к политзанятиям и моего обещания с ним разобраться, этот краснолицый, стодвадцатикилограммовый пятиборец побледнел, стал меньше весом и ростом, скукожился и произнес: - Что, и мне морду набьете, как Першингу? Нахватались этих японских штучек, а теперь людей терроризируют… Будучи лейтенантом, я действительно занимался каратэ. В Петропавловске. Ни разу я не применял свои знания во вред людям. А как хотелось! Я намеренно шел на группу хулиганов, покуривающих сигареты и обсуждающих свои дела. Я проходил через центр этой маленькой толпы, практически расталкивая хулиганов плечами. Я был один, их много. Но ни разу никто из них не возмутился и не начал конфликт, который был мне необходим для проверки своих навыков на практике. Спарринг – это не то. Завидев меня, хулиганы просто расступались. У нас это стало доброй традицией. Очевидно, я был настолько уверен в себе, что они это чувствовали и намеренно не шли на конфликт. Вскоре они стали со мной здороваться. Бить людей, желающих тебе здоровья неэтично, так что «полевые испытания» моих каратистских способностей так и не состоялись. - Какую морду? Я, Першингу? - А о чем вся бригада шумит? На остальных лодках матросы матросов бьют, а на «Б-33» зам офицеров мордует. Кстати, минер и помощник по этой причине уже рапорта написали, с просьбой о переводе в другие экипажи…Вас боятся. Настала моя очередь побледнеть. Не было у нас ничего хуже, чем неуставные взаимоотношения. Это когда старшие по сроку службы матросы мордуют младших. Я боролся с ними беспощадно. Уличенный в издевательствах поступал в мое распоряжение. Утром, после подъема флага и позора перед строем, ему вручалась жестяная трехлитровая банка с веревочкой, и ставилось задание: очистить грязную два. Это цистерна, в которую сливаются нечистоты. В море она освобождается сжатым воздухом. У берега, в силу того, что личный состав ходит гадить на пирс, и из соображений экологии, ее не чистят. Емкость ее две тонны и заполнена она, обычно, на две трети, так как не все из лодочной вахты ходят на пирс. Горловина ее находится во втором, офицерском отсеке. Банка опускается в горловину и наверх вытаскивается около трех литров дерьма. Нужно пройти через весь отсек, перейти в центральный, подняться по вертикальному шестиметровому трапу, вылезть в ограждение рубки, сойти по трапу с лодки, дойти до конца пирса и это дерьмо вылить. Кажется, ничего сложного. Но! С банки, естественно, капает на палубу отсека. Капли надо вытирать. Немедленно. Банку ставить и тереть палубу. В это время кто-то из офицеров обязательно на эту банку натыкался и переворачивал, пока годок подтирал капли в другом конце отсека. Убирать приходилось уже два с лишним литра разлитого дерьма. Потом мыть палубу чистой тряпкой и чистой водой. Воду тоже надо выливать за пределами лодки. Капли воды или не дай бог, дерьма в центральном посту лодки, коим является третий отсек, просто не допустимы. Вертикальный трап, через который выходят наверх – в центральном. Попробуйте подняться по вертикальному трапу с привязанной к руке банкой, полной жидкости, когда длина трапа шесть метров, а веревки с банкой на конце – три метра, и не пролить ни капли. И лезете наверх вы в узкой трубе. Миллион тугриков умельцу или немедленный дембель обещаю сразу. Из банки льется в центральный, и вы опять должны мыть отсек. А потом – все сначала: зачерпнуть говно – донести в конец отсека, поставить банку – вытереть палубу – перейти в центральный – подняться, вынести банку в ограждение рубки – спуститься, вытереть капли в центральном – сойти с лодки, добежать до конца пирса, вылить дерьмо – спуститься зачерпнуть и т.д. В идеальных условиях вам надо повторить этот путь, если никто не опрокидывал банку, всего пятьсот раз в одну сторону, и пятьсот в другую. Промежуточных спусков-подъемов я не считаю. В корабельных работах есть перерывы на построения, на прием пищи и т.д. Где они вас застанут на вашем нелегком пути, неизвестно. Горловину надо закрыть, банку вынести и успеть на построение. Иначе накажут. А вечером, когда вы, пропахший потом и дерьмом, мечтаете упасть в койку, за две минуты до отбоя – он знает устав, после отбоя нельзя – вас вызывает замполит, и часа два рассказывает о недопустимости неуставных взаимоотношений. На моей памяти почти справился с заданием матрос Курбанов. Он за день поднялся и спустился 78 раз. Его добили задушевные беседы за полночь. На второй день он работал, но идти ко мне отказался, пришлось применить силы дежурной службы. На третий он плакал и просил с ним не беседовать, якобы он уже все понял и не тронет молодого и пальцем. На четвертый пообещал повеситься, на что в ответ получил веревку и кусок мыла, заранее мной приготовленные. Я прекратил беседы лишь через пять дней, да и то из-за выхода в море. И вот меня, записного гуманиста, обвиняют в физическом насилии над подчиненным! Я вызвал Першинга. Першинг задрожал, глядя на меня, и сказал, что ничего, кроме того, что упал, не помнит. -А что последним помнишь, перед тем, как упал? – с надеждой спросил я. Першинг долго молчал, мялся, потом выпалил: - Ваше злое лицо! – и закрылся от удара руками. Не знаю, что бы я с ним сделал, но постучал посыльный - меня вызвали в политотдел. В политотделе собрался весь ареопаг и секретарь парткомиссии, Чугунов, начал процесс. До меня в политотдел вызывали Першинга. Вышел я оттуда с грустью на сердце, выговором в учетной карточке и приказом о переводе на другую лодку. С тех пор я не люблю лейтенантов. Особенно не умеющих пить. Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
Захер Травило - Homo Navycus, человек флота
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |