|
    Прочтений: 0 Посещений: 1200 Дата публикации: 25.11.2009 Письмо 1 Тадеуша Бесновецкого к Казимиру Любомирскому от 21 сентября Дорогой Казимир, друг мой, приношу мои нижайшие извинения, что я так долго задержал с ответом. Ты не поверишь, но я представить не могу, сколько времени прошло с твоего последнего письма. Не могу восстановить в памяти, как очутился в этом месте, так как ничего не помню с недавнего времени. То есть, я помню, как мы заседали в кавярне Мойши Любека, как пили-ели, как слушали добрых музыкантов, как гарно повеселились, а затем я ясно вспоминаю, как ты меня провожал: усадил в сани и ждал пока они не выехали по направлению Флорианских ворот, стоя на пороге своего дома, в этот ясный солнечный и морозный день святок. Сизые прямые столбы дыма над каждой трубой Кракова так и рисуются у меня перед внутренним взором- как они стоят на ледяном лазурно-чистом небе, солнце сверкает, а вокруг такая сказка разукрашенных инеем деревьев, что дух захватывает! Это, да еще кое-что накануне этих событий из моей домашней жизни я помню отчетливо, но переход – как это со мной приключилось – как я попал в это место, окруженный этими чудными людьми и всей этой диковинной обстановкой, - ума не приложу, где и как черт сподобил меня, чтобы я согласился сюда приехать. Наверняка, выпил немало кухлей, если и соглашение, и сборы, и дорогу начисто забыл. И конечно, местные купцы предложили мне кругленькую сумму, если я ввязался в эту авантюру. Но пока они ничего из своих товаров не показывают, только толкутся понемногу вокруг меня да помалкивают. Язык у них чудной: исковерканный наш, но я его понимаю, он более похож на язык моего отца, который был родом из восточных областей, хотя всю жизнь прожил во Львове на Русской улице. Вот и сижу, друг Казимир, в этой стране, смотрю вокруг, слушаю, и если бы тебе сподобилось заглянуть в эту жизнь хоть на мгновение, то,ты, уверяю, тронулся бы помаленьку. Затем и пишу тебе, чтобы развеяться и посоветоваться, как быть, и если правда, что славный город Краков, как меня уверили, так и стоит на своем месте, то решил я отослать тебе весточку, чтобы ты поговорил с моей женой и подготовил ее к моему исчезновению, потому что не знаю, что со мной будет и вернусь ли когда? Перешлю тебе послание в Краков, а уж ты затем, померковав и, посоветовавшись с добрыми людьми, отправляйся, Богом прошу, навестить мою добрую Божену, утешь ее и приголубь моих дорогих Тадеуша и Баську – сердце мое обливается кровью, когда подумаю о моих детях, ведь они теперь, почитай, что сироты: ни поговорить, ни помочь им я сейчас не в состоянии. А может быть, дорогой Казимир, расспросишь Божену и кое-кого из знакомых и они тебе смогут рассказать, в каком состоянии и при каких обстоятельствах я потерял весь свой ум и коммерческую хватку, что меня угораздило уехать в эту запредельную страну, где, чувствую, наверняка погибну, где все, что я вижу, наполняет меня ужасом, который не в состоянии вместить моя душа. Во-первых, меня никуда не пускают, все дни я провожу в комнате с наполовину закрашенными окнами; правда, светлой, чистой и совсем без клопов, блох и прочего. В первые дни я лежал в постели, хотя не чувствовал себя больным, а напротив, бодро, как всегда. Местный лекарь, который появляется каждый день, удивился, увидев меня шагающим по комнате, но сдержался, ничего не сказал, только осмотрел мои руки. Если ты помнишь, в прежние времена я их постоянно расчесывал даже под перчатками. Уж и не помню, когда я подцепил эту гадость, покрывшую свербящими болячками тыльную сторону кистей. Лекарь распорядился и мне стали мазать их каким-то лекарством, и, Боже славный! – через несколько дней болезнь ослабела, а теперь и вовсе прекратилась. В возблагодарение такому чуду я позволяю этим лекарям меня осматривать, взвешивать, измерять и проделывать надо мной еще какие-то действа, смысл которых доходит до меня слабо, но - слава Богу! – без причинения боли. Как я понял, изучают меня и считают, по-видимому, больным. Но я-то совсем себя так не считаю! Кормят меня хорошо, хотя это совсем отличная от той, к которой я привык, еда. Ем я с большим аппетитом, и спать бы спал прекрасно, если бы не все эти мысли, которые меня одолевают. А может, я с ума сошел, и меня засадили к умалишенным? Если это и дом для сумасшедших, то совсем не похож на наш лазарет, где душевнобольных сажают на цепь; да и обстановка столь диковинная, что не иначе, как я сам ее и создал в своем воображении. Но я пытался разломить, разбить или разобрать некоторые предметы и они ломаются, что совсем уж невозможно в воображении. Ах, дорогой Казимеж, зачем Всемогущий Бог посылает нам подобные испытания! Ведь ты помнишь, в пятьдесят лет у меня не было ни одного седого волоса, вполне вероятно, вследствие Абрамкиного искусства, а теперь я поседел, что заметил по вычесанных утром волосах, в которых уже перемешались серебряные нити. И как радовался я, и как был беспечен, что остаюсь так долго молодым и сильным, как будто можно одному человеку остановить время, гневя Бога своей уверенностью, будто ему обещана вечность. А у Бога всегда есть много орудий, которыми Он управляет нашей земной жизнью, превращая их, когда потребуется, в орудия Его гнева. А может, и для меня уже Всемогущий Господь нашел одно в дни моего благоденствия, незаметно посеяв семена будущего несчастья, что созрели в теперешней темнице, где я дни и ночи ломаю голову и так, и эдак, с чего началось подобное изгнание, о котором я прекратить говорить и думать непрестанно не в состоянии. Поэтому пишу столь торопливо тебе, моему дорогому драгоценному другу, в горячей надежде получить поддержку. В этих упованиях заканчиваю мое сумбурное послание и уверяю тебя, что беспрестанно молю Господа о твоем здоровье и благополучии на долгие годы. Прошу покорно принять слова уверения в совершенной преданности твоего давнего друга Тадеуша Бесновецкого. ........................................................................................... Сегодняшним утром я вновь забрался в ставшую для меня несколько привычной самодвижущуюся телегу и мы понеслись с такой быстротой среди улиц, проулочков и перекрестков, что голова моя кружилась, точно в карусели, а я мог что-то разглядеть и запомнить, только когда повозка останавливалась перед красным фонариком, подвешенным над дорогой, и тогда впереди проносились другие повозки по поперечной к нашей улице. Таким образом, чудом, наверно, не столкнувшись ни с какой другой повозкой, так же невообразимо быстро кативших во всех направлениях, мы прибыли к приятному парку, засаженному очень высокими деревьями, под которыми устроены дорожки для гуляющих и обширные лужайки с еле видимой, по случаю холодного времени года, травой. На лужайках бегали и смеялись дети, а на лавках сидели отдыхающие. Этот парк, казалось, висел в воздухе, так как сооружён на высокой горе откуда разворачивается вид на обширные дали, открывающие широкую реку у подножья, а на другом берегу её- застройку немыслимо высоких домов, что я рассмотрел издалека своими зоркими глазами. Пройдя парк, мы приблизились к высившейся с другого его конца церкви. Она была обширна и по виду недавно выстроена. Пока мы обходили её со спины ко входу, красота храма постепенно открывалась и действовала видом белоснежных колонн, голубых, как небо, стен с представленными картинами, сверкающими, как солнца, куполами, золотокрылым ангелом над входом, производя впечатление, подобное райскому. Воистину, я чувствовал себя перед дверью сооружения, перемещенного из мира горнего, одного из тех, в которых обитают праведники. А полное сходство с раем довершала идущая внутри храма служба. Я забыл с детских лет эту греческую службу, и не мог представить, что пение одних только мужских голосов сможет возносить меня то на вершины неземной радости, то ввергать в пучины раскаяния и скорби, заставив прикипеть к месту, надолго забыв о беге времени, пока явно заскучавший пан Станислав не стал срывающимся шёпотом уговаривать вернуться в повозку, чтобы успеть повидать другие храмы этого города. Ничего не поделаешь ! Пришлось оторвать блаженствующую душу и пойти к повозке, где, скорчившись, слушать бубнение лекаришки, вторгавшееся в чарующее впечатление, оставленное свиданием с горними высотами, которое я уносил с собой в унылый мир моей неволи. Не так далеко проехав на быстроходной повозке и уже не боясь, что она передавит кого из обывателей или столкнется с подобной, я с удовольствием вертел головой, рассматривая сады, улицы, кавярни, лавки, разноцветные повозки и нарядных жителей. Солнце светило вовсю, а небо было подобно цветом окрашенным стенам недавно оставленного храма. И если только что виденная обитель казалась раем, то что значит этот будничный ад, где я тону непрестанно ? И если я все-таки умер, то почему же за гробом я не встретился с теми, кого люблю, как это было обещано ? Ведь отсутствие их превращает даже рай в адскую муку.. В пустоте этого сияющего дня я чувствовал какую-то толику счастья, конечно, счастья очень ущербного, не сравнимого с тем постоянным благополучием, в котором купался всё время дома, слушая родную речь, видя знакомые лица, летя на крыльях из заморских краев под милый кров, распродавая товары, посещая тебя в Кракове и отводя душу в сладких беседах с тобой воочию. Здесь жизнь бурлит во мне отчаянием, которое ищет выхода и старается хоть в чём-то найти облегчение. Все-таки Всемогущий Бог не оставил меня полностью, если дает хоть какие-то минуты радости. Надо не забывать молить Его о спасении непрестанно, Его и Деву Марию, и ангела хранителя, чтобы они спосшествовали моему избавлению, возвращению прежнего счастья, вот, что я думал в то время, как повозка приближалась к монастырю. Что это за монастырь, мой друже! Существующий с незапамятных времён и с этих же времён составляющий славу города. Я помню себя мальчиком, когда отец мне повторял, что в этом монастыре покоятся самые святые из святых земли русской. Церкви и сады его повисли над широкой рекой на горе, изрытой пещерами. Эти-то пещеры и положили основанию монастырю: святые братья жили в них и молились за спасение мира, а умершие покоятся там.. И диво-дивное главная церковь монастыря в своём гармоничном великолепии достойная соперница лазурного храма с золотокрылым ангелом над входом! Чудная, предивная, изумительная, распространявшая из дверей небесное пение, и пробуждавшая желание стать на колени посреди мощёного двора и молиться, склонившись, проливая горчайшие слезы. Здешние посетители являли вид замечательно преображённый святым местом, лики одухотворённые, смиренные, пристойные смертным; женщины – с покрытыми головами, мужчины – раздумывающие, опустив глаза долу. Но всего радостнее было видеть суровые одеяния монахов, встречавшихся на каждом шагу. Их ясные и спокойные лица привлекали живым выражением духовных людей, от которых я уже отвык, будучи долго окружённым омерзительными в своей одержимости житейскими страстями лицами мирских. «Брат мой, -я не удержался и заговорил с проходящим мимо молодым послушником. А тот обратил свое счастливо улыбающееся лицо и глаза его остановились на мне с таким вниманием и теплотой, что,- поверишь ли, дорогой Казимеж,- я почувствовал, как, – мгновение, - и слезы потекли бы из глаз.- Как нам пройти в пещеры?» И послушник, желая не мешать мне своими всё видящими глазами, опустил их, отвечая на вопрос. Всё пространство монастырское полно необыкновенной благодати, но ещё большая благодать нисходит в самих святых пещерах. Узкие и низкие, скудно освещённые лампадками у образов и портретов и дрожащими свечками в руках бредущих паломников, в них необыкновенно легко дышится от присутствия подвижников, любовь которых к миру ощутима явственно. Пан Станислав всем видом выказывал изумление, видя, как я прикладывался к каждому гробу со святыми останками, бормоча: «Святый Отче, моли Бога о нас, грешных.» Явно было, что он не в своей тарелке, как его передергивало и топорщило, и я удивлялся, как только он выдержал и не задымил своей цигаркой. «Неужели вы обойдёте всех ?!- вскричал он, наконец. -У нас же нет времени !» Пришлось и здесь, со вздохом, распрощаться с обителью святости. Но и после столь короткого свидания благодать Божья овевала меня радостью. Пресными и неинтересными кажутся мне теперь представления говорящего окна и все чаще ухожу я в тот уголок души, воскрешая в памяти, тот запах, то благолепие, ту радость, что я впитал при свидании со святой церковью Божией, в присутствии служивших ей праведников, противостоящих силе окружающего беснования. Прощай в этот раз, дорогой друг. Буду уповать надеждой, что скоро смогу не только прочесть послания, начертанные твоей рукой, но и встретиться воочию. На это надеюсь, как на чудо, потому что предчувствует и томиться моя душа: неспроста оказался я в этом месте, и время моих испытаний ещё не кончено. Моли Бога обо мне. Аминь. ...................................................................................... "И что вы хотите себе в подарок на Рождество, пан Тадеуш ?- зашелестел у моего уха лекарь.- Вот на этом рынке, что перед вами, можно выбрать прекрасные вещи." И рынок, действительно предложил необыкновенное обилие товаров. Огромный, как у нас перед праздниками в Сукеннице, сплошь заставленный палатками, железными ящиками с окошками и лотками пирожниц, но без привычных для нас цирковых шатров, без скоморошьих балаганов, зазывающих лекарей или цыган с учёными медведями. Мы долго ходили между рядами с продуктами, возбуждавшими аппетит вкусными запахами, и восхищение – летними красками фруктов среди зимы. В стеклянной большой коробке плавали живые рыбы, которых прислужник вылавливал сеткой на длинной палке перед тем, как забросить на весы. Здоровенные молодцы, наподобие сына воеводы, с ног до головы забрызганные кровью, рубили мясные туши топорами, напоминавшими палаческие. Какие только деликатесы ни ломили прилавки!- впору даже украсить княжеский пир. Я ходил и разглядывал всё с большим удовольствием, так как имею за правило куда бы ни приехал, в какую страну, из любопытства первым делом спешить на рынок. Много можно понять о жизни страны, бродя по базару, рассматривая, прикидывая, узнавая цены, и напоследок покупая подарки домой. Но в этот раз не было смысла покупать что-то для домашних, потому что не знал я, когда вернусь, так как впервые задержался в чужих краях помимо своей воли. Узнал я, где продаётся мыло, пахнущее, как духи, паста, для чищения зубов, башмаки и рубахи по самой дешёвой цене; рассмотрел я все предлагаемые жупаны из кожи и меха, и перебрал множество одежд и вещей ещё неизвестного мне назначения, об особо диковинных среди них я выспрашивал у пана Станислава, пытаясь хоть что-то запомнить, что, конечно, за один раз сделать невозможно. Хотя я и старался запомнить, прогуливаясь для развлечения в отсутствие зрелищ акробатов, жонглёров и шутов среди рядов, где приближающееся Рождество напоминало о себе здесь лесным запахом ёлок, миганьем цветной иллюминации и завалами праздничных подарков. Вот так я бродил без цели, тараща на всё глаза, беря в руки затейливые штучки из стекла и бумаги, кладя их обратно, отмахиваясь от назойливых продавцов, вспоминая рождественский канун у нас дома : собрание семьи вокруг блюда с зажаренным гусем, и ликование при виде каждого подарка, которым я наделял своих любимых; за окном скрип снега под топотанием толпы, несущей вертеп и рождественскую звезду, смех и веселье поющей молодежи, и как Божена чуть не плачет, заливаясь краской , примеряя драгоценные серьги, а Баська прыгает вокруг, пытаясь из моих высоко поднятых рук достать богато разряженную куклу: «Дай скорее, татко, дай!» И такая же светловолосая девочка в шубке прижалась у прилавка, смотря, не отрываясь на меня своими синими глазами, и просит: «Купите игрушку на ёлку, дядя.», протягивает стеклянного св. Миколая в красной шубе с белой бородой, осыпанной блестящей крошкой. Я беру игрушку, а торговка, - её мать, по-видимому,- начинает расхваливать товар, раскладывая передо мной на прилавке. И хотя мне ничего не надо было, я задержался,- Бог знает почему !- наверно, маленькая девочка так напомнила мне мою Баську, а её мамка, если умыть, то наверняка была бы копией Божены в молодости. Хотя моя жена и в 30 лет уже выглядела старухой, потеряв к 23 годам в одночасье пятерых детей, которых выкосила черная оспа. А как мы холили и радовались нашим птенчикам! Первенца Яся Божена родила в 16 лет, а потом пошли один за другим Марлена, Ядвига, Михаэль и последняя Анюська, которую Божена держала у груди, когда пришла в город чёрная смерть. И как только мы ни спасались, закрывая все окна и двери, ставя свечки Матке Боске и молясь дни и ночи, но видно, не дошли наши просьбы к Святой Деве или прогневали мы её своим молодым счастьем, но только первым слёг Ясь, а за ним Анеся покрылась нарывами, сгорев на следующий день. Остальные детки продержались чуть больше, но вскоре тоже присоединились к нашим родителям, зарытым в приделе ближайшего костёла. Как в насмешку , Божена переболела тоже, но легко, получив неизгладимые отметины на лице, лишившие её красоты, и мучительную душевную рану, заставлявшую, даже в горячке, бежать каждый день и падать на могилы. Ты помнишь, как я впервые в жизни тоже опасно заболел от такого удара , лишившись детей и видя помешательство жены. В конце концов, я уже смирился, что потеряю и жену, но тут вовремя появился ксендз Милецкий, и каждодневными беседами, трогательными рассказами о том, как наши детки страдают от её слёз, глядя из самого прекрасного места, как им хорошо там и как они счастливы, сделал то, что не смогли родственники всеобщими стараниями и заботами. А появившиеся после новые дети привели мою жену в нормальное душевное состояние и, хотя она поблёкла и состарилась окончательно, но уже могла рассуждать и жить по-прежнему. И вот то же самое лицо, юное, с вызывающе наложенной краской, так, как у них принято краситься и в будни, и в праздники, и днём, и, наверно, ночью: контур глаз наведен чёрным, веки закрашены густо-синим, на губах – красный жир, а волосы подозрительно-белого неприродного цвета. «Э, да гражданин - иностранец. Купите на память, в виде сувенира, - настойчиво тычет она мне какую-то блестящую мишуру. Я заплатил, взял и навесил эту мишуру на шею её белокурой дочке, спросив: «Как тебя зовут?» Её мать была польщена. «А как вас зовут?» «Пан Тадеуш, то есть, Тадеуш Андреевич.» «Да я вас так и буду звать «паном», раз вы поляк,»- и эта женщина так мило засмеялась, что у меня потеплело на сердце. Я оглянулся и не заметил лекаря: он потерялся, а я тоже потерялся, дорогой Казимеж, положив глаз на эту панёнку. Чем она мне понравилась - не знаю, наверно сходством с Боженой, или тем, что дочка её походила на Басю, а скорей даже, была вылитая Милена. Заболтался я в этот день с ними, запросто стал помогать торговать и так увлёкся, что только ужас пана Станислава привёл меня в чувство. Он еле узнал меня, смеющегося, играющего с девочкой в палатке, в которой пани Светлана - так звали торговку-, вела свою нехитрую коммерцию. «Тадеуш Андреич!- закричал лекарь так, словно увидел татарских лазутчиков на пороге своего дома.- Мы с ног сбились в ваших поисках, а вы вот чем занимаетесь!» И он хотел тотчас выдернуть меня из палатки, но я церемонно попрощался, раскланялся и поцеловал руку пани Светланы, благодаря за счастливо проведенное время. И по заблестевшим глазам её было видно, как она довольна. Всю дорогу обратно пан Станислав смотрел на меня глазами перепуганной курицы и повторял: «Что теперь будет? Ведь вы могли потеряться!» - «Ну, привяжите меня на ошейник и водите за собой!» - вспылил я. Но то, что высказывал пан Станислав в машине, не идёт ни в какое сравнение с тем, что ждало в госпитале: больничная свита выстроилась перед входом и запричитала при моём появлении: «Пан Тадеуш, как же так! Что случилось? Станислав Николаич звонил нам поминутно, с ума сходил, не знал, что делать, когда вы исчезли. Где вы были ? Что делали?» и т.д. Но больше всех бесновалась одна старая и толстая баба, державшаяся уверенней и нахальней всех. Никого не стесняясь, она заорала на пана Станислава: «Это вы во всём виноваты! Вы должны были быть постоянно при больном! Вы слышите : пос-то-ян-но ! Погодите, вам придётся за это наверху ответить». Я готов был схватить её за рыжие патлы и грохнуть о мраморный пол. «Ты!- прикрикнул я, - Ты – старая, уродливая, мерзкая шлёндра, как ты смеешь помыкать мужиком?! Разве твой муж не научил тебя держаться в обществе? Или, может, по тебе плачут железная клетка и розги? Я бы сам выпорол твой гадкий зад, если б только меня не стошнило!» Я видел, как некоторые из свиты поотворачивались, не удержавшись от смеха, а крашеная старуха затряслась, как в пляске св. Вита, и приказала: «Уведите его!» «А меня не нужно уводить! Разве я пленник?- я не мог остановиться, казалось, бешенство разрывало мои внутренности.- Если так, то лучше убейте меня, чем заключайте в тюрьму пожизненно! Или нет, лучше я сам себя убью!» И я рванулся к окну, а все прислужники накинулись на меня, в ужасе удерживая руки-ноги, которые я высвобождал с необыкновенной силой. Я увидел страх в глазах старухи, когда она верещала: «Держите его! Вы отвечаете, если с ним что-либо случится!» И тут я понял, что победил: они вовсе не собирались убивать меня, а скорее, наоборот, стремились сохранить для каких-то своих целей. И теперь я мог управлять ими, добиваясь нужного спекуляцией моего существования. Я тотчас успокоился и позволил себя увести в мою комнату, уложить в постель и напоить лекарскими каплями, где, находясь, и пишу тебе, дорогой Казимеж, передавая события этого странного дня, волей Божией открывшего мне некую часть намерений моих тюремщиков, а также, подавшего малую надежду в моей дальнейшей судьбе. Целую тебя и обнимаю, прощаясь до следующей встречи. Твой Тадеуш. .......................................................... .................... Недавно лекаришко завёл со мной такие речи, как, мол, нам там жилось в нашем городе, в наши времена: когда и турки, и татары, и разбойники подкарауливали, и чума с оспой были частыми гостями, и, вообще, любая простенькая сейчас, на их взгляд, болезнь могла запросто свести в могилу ? И гнёт, и беззаконие царили, по их мнению, в государстве. А наши времена он называл «средневековьем» по их терминологии, а под конец добавил, криво усмехаясь и пощипывая свои дрянные усы: «Но, впрочем, есть такое выражение: «Средневековье называют ночью, это так. Но в этой ночи сияли звёзды». Ну, так о каких звёздах можете сказать вы, пан Тадеуш?» И задумался я молча, пока он, хихикая, не предлагал ещё какие-то вопросы, на которые я также отмалчивался. Вот, значит, эти уроды считают жизнь нашу сплошной темнотой по сравнению с их роскошным существованием в свете ярчайшего электричества! И восстало во мне во всей живости вся жизнь моя со всей осязаемой реальностью, и я замер, точно, погрузившись в ярчайший сон, болезненно озаряемый чувствами сожаления и раскаяния. И увидел я день за днём жизнь мою, каждое утро, когда я просыпался вместе с восходом, как и все мои домочадцы, впрочем, как и все жители города, да, и всего христианского королевства. И была ли это теплынь летнего утра, ласковая прелесть весеннего, бодрящая свежесть осени, или пронизывающий зимний холод одинаково поспешно вскакивал я, призываемый делами, подгоняемый заботой о благополучии любимых близких, не имея в памяти воспоминаний о малейшем несчастье или угрозе, а только спеша со всех ног успеть переделать дела, которыми звал предстоящий день. Видел я себя спешащим в лавку, расположенную в первом этаже нашего дома, сумрачную и прохладную, как впрочем, и все комнаты выше, где в подобающем порядке были представлены заморские товары. Огромные тюки, кипы, сундуки с этими товарами загромождали уходящие вниз в три этажа подвалы, и когда я проходил мимо этих припасов, проверяя время от времени: всё ли в порядке – не нарушена ли где печать, не поедены ли мышами дорогие ткани и кожи,- я вдыхал запах, исходивший от этих товаров, и тотчас переносился в край, откуда они были вывезены: мускус и ладан пахли Палестиной, слоновая кость и эбеновое дерево – Египтом, шёлк – Китаем, а пряности, конечно, Индией. Проходя под гулко звучащими сводами, я радовался, обоняя аромат моих трудов, подсчитывая в уме грядущую прибыль и мечтая только об одном высшем счастье: что сын мой вырастет богобоязненным, трудолюбивым, сметливым – весь в своего папашу, но лучше, несравненно лучше, и займётся моим наследием, чтобы преумножить его до миллионов. Вот так, прикидывая и мечтая, вступал я в свой трудовой день, который продолжался затем встречами с покупателями, что приходили за разными разностями ко мне в лавку. И, хотя в ней было полным-полно приказчиков и учеников, очень часто я сам встречал желанных клиентов, привечал, расспрашивал, обслуживал, потому что всех знал наперечёт, всё это были мои знакомые, часто – соседи, а то – и родственники, я был в курсе, кто чем живёт, и иногда задерживался с кем-то за долгой беседой, а там и время трапезы подходило, и я приглашал гостя разделить её с нами. И вот я вижу нашу тёмную от часто зарешёченных окон столовую с этим неподъёмным столом из чёрного дуба, где все гости и домочадцы, приказчики и няньки с детьми собраны вместе, и где в полной тишине только слышна молитва, которую присутствующие благоговейно подхватывают, повторяя каждый раз «аминь» в конце, крестясь и призывая Матку Боску дать благополучно прожить этот день. И радость, с которой по окончании молитвы все приступали к желанной трапезе. Даже слуги, обносившие присутствующих блюдами, хлебом и вином, казалось, сияли от удовольствия услужить. А дети так щебетали, протягивая руки к фруктам, одёргиваемые нянькой, радостно блестя глазами в мою сторону, что я, наконец, разрешал взять яблоко прежде похлёбки, в порядке исключения, потому что видел, что в тот момент это было для них важнейшим счастьем. Как, впрочем, и для меня наблюдать их за этим занятием. Об этих ли звёздах говорил пан Станислав, не знаю, но для меня это был истинный свет моей жизни от настоящих звёзд, что светят издалека, уже погасшие, блеску которых я теперь внимаю с такой печалью. И вот вижу я себя в прекрасный праздничный день свободный от трудов, когда лавка закрыта, приказчики и прислуга отпущены по домам, а городские часы на башне бьют заутреню, и вся семья неспешно собирается, надевая лучшие наряды; дети носятся, как угорелые, проскальзывая под нянькиными руками. И вот, наконец, Божена прикалывает последнюю ленту и всё семейство выходит на свободную от торговых палаток площадь, направляясь к собору. Костёл находится неподалёку и переход занимает совсем мало времени, а по дороге встречаются знакомые и друзья, которые приветствуют и которые приветствуемы, и, таким образом, обрастая попутчиками, мы вступаем в святое пространство собора, где уже началась служба, хор детских голосов воспевает неизречённую доброту Божью, а ксендз Милецкий, откашлявшись, приступает к проповеди, которую и произносит с таким искусством и вдохновением, умело моделируя голосом, умолкая на время, чтобы дать присутствующим, особенно женщинам, оттереть глаза платками, затем, под конец, возвышаясь до потрясающего восторга, воистину, приводя всех в состояние, словно они прослушали слово самого Бога. А после службы, побывав, точно, в Царстве Небесном, возвращаешься домой, неся искру божественной радости, что освещает всё жилище, и домочадцы за праздничным столом улыбаются счастливо, переговариваясь вполголоса, а вечером читается Библия в кругу семьи и даже дети не шалят, как обычно, а засыпают вопросами: что да как ? да почему ? а кто от кого родился ? и кто чей родственник ? А ты обстоятельно всё объясняешь для детского разумения. А если это были святки, то, Бог мой, что за праздничное веселье ждало горожан каждый день ! И часто приезд князя, а то и самого короля, возглавлявшего парад блестящих войск на улицах города, превращал их в подмостки чудесного представления: горожане выстраивались вдоль домов, приветствуя драгунов в сверкающих латах с крыльями, разноцветные знамёна возносились над чёткими рядами гарцующих, а наш добрый король, выступая впереди, обращал милостивую улыбку к радующимся подданным, приветственно подняв руку. А в ответ взлетали шапки, крики, и слёзы радости выступали на глазах от восхищения героическими защитниками, недавно разбившими турок или немецких рыцарей. А обозы с захваченным добром надолго растягивались через весь город, давая возможность налюбоваться диковинными драгоценными вещами. И как эта прекрасная картина запомнилась, так и стоит у меня перед глазами, и я слышу хрустящий снег под копытами, бряцанье палашей о стальные латы, вижу пёстрые мантии и конские хвосты на шлемах, развеваемые ветром, чувствую запах мороза, конского пота и собственных духов, исходящих от раздушенного кафтана. Воистину, праздничный запах ! А каждый вечер святок – службы во всех церквах и монастырях, факельные шествия школяров, хождение с пением под звездой ряженых в козьих и медвежьих шкурах, смех на тёмных улицах еле освещаемых колышущимся пламенем плошек, открытые настежь двери шинков, где пиво лилось рекой и веселье без конца и края, достигало апогея на Масленицу, чтобы тотчас после неё исчезнуть, как отрезанному, для города, снова углубившемуся в труды и молитвы. В эти труды и молитвы, что помогали достичь желаемого: пережить трудные времена, вернуться из далёкого путешествия, вырастить детей и верить, что всё это не напрасно, не лишено смысла и справедливости, а свершается по воле Божьей. По воле Кого я и тебя встречал время от времени, наезжая в город моей университетской юности. И что это были за поездки ! Думаю, и ты, мой друже, вспоминаешь прошедшее с удовольствием. Эти вечерние посиделки у жаркого очага с оставшимися друзьями, которые и изменились, и поседели, но блеск в их глазах сиял по-прежнему, а смех от шуток не смолкал до глубокой ночи. А беседы? а споры? Казалось, дать бы нам сто лет, и то не наскучило вот так сидеть , и пить, и смеяться ! Но всему приходит конец, и ночь прогоняла наших друзей возвращаться по домам часто столь шатающимися, что вынуждены быть поддержаны со стороны их слугами, беседуя с воображаемыми тенями, приводя аргументы и отвечая на возражения. А мы, оставшись вдвоём, ещё долго укладывались на ночлег, то что-то друг другу рассказывая, заливаясь при этом смехом, то, на мгновение, погрустнев, вспоминая Яна Кошубека или Збыша Собесского, или кого из многих других, умерших в первое или второе пришествие чумы, или зарезанного в битве, или погибшего от горячки, дизентерии, или вовсе от какой неизвестной напасти, что и Абрамке было бы не под силу установить диагноз. Поспешно при этом перекрестясь и пробормотав: «Царствие небесное!», мы переходили на вещи более весёлые, более приемлемые для живых людей: пиво, игры, девок, потому что живым надо думать о приятном, чтобы оставаться живыми, потому что сама жизнь чертовски приятна. Обойдя в последующие дни улицы любимого Кракова и посетив все кавьярни, оставались мы вдвоём, задушевно беседуя, бродя в садах, окружающих Вавель, что казалось нам неким подобием блаженного времяпровождения перипатетиков, что лучше ничего нельзя было придумать. Ты сообщал мне все новости культурного мира, от которого я был по большей мере отрезан, путешествуя среди варваров, я же, погружал тебя в беспокойный мир повествований о краях далёких, о землях неведомых, о нравах диковинных, что занимало долгие часы и могло длиться бесконечно, столь много впечатлений я вывозил из этих странствий. А ты, мой друг, засыпал меня неистощимыми вопросами везде и всегда, даже в местах не столь подходящих, и даже если нам приходилось присутствовать на занимательном представлении жонглёров, у тебя и там находился вопрос о зрелищах других стран. А, помнишь, как мы, оседлав коней, неслись в полях за городскими стенами, чтобы разогнать застоявшуюся в жилах кровь? Мы добирались до твоего загородного поместья и проводили там какое-то время, охотясь за хитрыми кроликами, подстреливая из лука куропатку или ловя в силки красавца-тетерева. Какое счастье, сколько впечатлений от деревенской жизни в присутствии любимого друга, тебе, вырвавшемуся из пыльных библиотечных хранилищ и от изнуряющих лекций для несносных студентов, мне, отдыхавшему от опасных трудов очередного путешествия. Яркий след от пронёсшегося метеора нашего совместного отдыха продолжал гореть и по прошествии времени после такой встречи. Истинно скажу: яркая звезда, что светила мне издалека, маня и на следующий год запрягать коней, чтоб унестись в драгоценный желанный Краков… Но эта звезда небес, которая светит в воспоминаниях моего детства и зовётся Львовом, не сияет ли наиболее жарче ? Моё детство видится отблеском земного рая, где каждый уголок предстаёт сейчас реальней, чем здешняя тюрьма. Узкие улицы, каменные тротуары и старые стены домов, всё, что я знаю наизусть, где, кажется, моё сердце заключено в незримо очерченных границах. Мгновенное воспоминание возвращает меня в тот серый короткий зимний день съезжающим с накатанной горки внутри городской стены, не замечающим времени и, наконец, бегущим в направлении родного дома в матушкину кухню, освещенную ярким очагом, чтобы отогреть замёрзшие руки. А вот я по дороге в школу на тех же милых улицах: там солнце горит ярче, а синь небес проникновенней, там дома и строения имеют душу, там все дороги ведут в мир исполнившихся надежд, там всё старо, существует долгие столетия, там жизнь заполнена будничными делами и люди сменяют друг друга, но видятся всё те же похожие лица, многие поколения излучили свою любовь и она, впитанная, возвещает себя из всех совершенных форм этого застывшего чуда из чудес –города Льва. ................. Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
stoyan - вернуться в речь посполиту
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |