|
    Прочтений: 0 Посещений: 1305 Дата публикации: 13.8.2010 © Copyright: Олег Белоусов, 2010 Свидетельство о публикации №21003011173, olegb1954@rambler.ru Рассказ Самые сильные силы Гл.1 Пришел первый день лета - такой же, как предыдущий день и день перед предыдущим, но небольшая разница сегодня чувствовалась. Теперь солнце начало ощутимо греть прямо с восхода, горячий воздух быстро заполнил пространство гостиничного номера через незакрытую с вечера балконную дверь. Филиппу Домникову пришлось сбросить одеяло на пол, но немедленно он пожалел об этом, предположив, что может придти со своим ключом горничная и увидеть его совершенно нагим. Однако вместо того чтобы вновь накрыться, он осознано лег картинно, перевернувшись на живот, вытянув и широко раздвинув ноги. Ему вдруг припомнилось, что вечером перед заселением он видел притворно робкую молодую девицу в форменной одежде горничной с излишне укороченной юбкой для такой работы, а значит, такую служащую надо попытаться смутить и скрыто понаблюдать, что она будет делать. Филипп залез головой под подушку, закрывая уши от громкого свиста птиц в тишине еще не проснувшегося города. Сквозь сон он понимал, что встать и закрыть балкон, значит проснуться окончательно. Ночью из-за прохлады и сновидения, где он разговаривал с какой-то податливой незнакомой женщиной без лица, Филипп не решился это сделать, когда просыпался от душераздирающего крика котов, похожего на плач брошенного на улице грудного ребенка. В десять часов Домникову предстояло встретиться с агентом по недвижимости и осмотреть несколько офисных помещений для открытия филиала финансовой компании в новом городе. Согласно молодой традиции, с весны и до летних отпусков в России фондовые и товарные рынки, вновь возникшие после восьмидесяти лет отрицания жизни, бурно росли. Мелкие банки, финансовые компании плодились, разрастались, и как ненасытные жвачные животные пожирали методично денежную массу непуганых и ошалевших от жадности частных вкладчиков. Филипп полагал, что за два дня справится с порученным делом и вернется обратно в Москву. Нечастые и непродолжительные командировки ему вспоминались, как очень веселые моменты жизни. Накануне отъезда он, подобно великому лицедею, с недовольной гримасой тайком в душе ликовал от предстоящей свободы. Он пытался всем дать понять, но прежде всего жене, что с нежеланием уезжает из дома. Он знал жену и понимал, что, чем правдоподобнее будет его недовольство от предстоящей поездки, - к какой супруга заслуженно относилась с подозрением, - тем больше будет довольна она, тем легче, беззаботнее и веселее будет ему вне дома. Свобода от членов семьи, свобода от всех родных и знакомых, свобода от коллег по работе, а также свобода от однообразия текущей жизни - приятно будоражили его. Главное, - но это он никак не хотел признавать, несмотря на то, что мысленно не находил опровержения, что только это оказывалось главным в его жизни, - он радовался легкой возможности, без обязательств и без опасения быть замеченным, поволочиться за новой, красивой и молодой женщиной в чужом городе. Спустя час, Филипп почистил зубы, побрился, потом, торопясь от нетерпения, перелез в ванну под душ, где громко с силой высморкался и с ощущением удовольствия, закрыв глаза, тут же помочился себе под ноги, чувствуя облегчение не только внизу живота, но и по всему телу. Мощными теплыми струями душа Филипп cмыл все из-под ног, потом, особенно густо намылив пахнущим шампунем места под мышками, между ягодиц, в паху и на затылке, где волосы казались гуще, обмыл тело. Он не мог объяснить почему, но именно тщательное мытье утром придавало ему уверенности в общении с женщинами ровно настолько, насколько он продолжал чувствовать себя чистым и свежим. Домников выключил воду, смахнул ладонью с груди, рук и ног капли воды и вылез на махровое ярко-белое гостиничное полотенце, расстеленное безжалостно на темном плиточном полу. Ему доставляло удовольствие относиться бесцеремонно ко всему гостиничному из-за дороговизны номера и потому, что дома такого не позволяли. Дома на каждый участок тела предназначалось свое полотенце, какое невозможно было бросить на пол. Он считал этот порядок варварским, но с женой не спорил. Филипп не стал обтираться, давая телу острее воспринимать прохладу. Он прошел голый в комнату, где вприкуску с горьким шоколадом медленно маленькими глоточками, чтобы не вспотеть, выпил заготовленную перед походом в душ чашку горячего крепкого цейлонского чая с бергамотом, благодаря хромированному электрическому самовару в номере. Тотчас он почувствовал прилив бодрости, и ему пришло желание радоваться всему, что попадало на глаза. Он не хотел и не ел утром, но обедал с большим удовольствием немного раньше середины дня, когда кафе и рестораны еще не многолюдны. Домников нередко начинал трапезу с пятидесяти граммов водки, под небольшие соленые огурцы или мелко нарезанную влажную квашеную капусту, прежде всего занюхивая выпитую стопку мягким черным хлебом с вкраплениями тмина, поднимая аппетит до ощущения длительного голода. Все следующие блюда после такого начала казались ему особенно сочными и по-детски маленькими. После обильных и вкусных обедов Филипп не единожды замечал, что его веки тяжелеют, а глаза слипаются от навалившейся потребности поспать, и только проплывающие мимо женские силуэты взбадривали его и возвращали интерес к жизни. По давно заведенной привычке, перешедшей ему от отца, Филипп с вечера выложил на стол в номере часы, новый большой носовой платок, портмоне и записную книжку, чтобы утром при выходе не забыть как бы незначительную, но в нужный момент всегда очень важную вещь. Если он забывал носовой платок, то следуя примете, никогда не возвращался за ним. Однако на протяжении всего рабочего дня он чувствовал себя неловким и раздраженным, потому что именно в этот день сверх всякой меры у него обязательно щекотало в носу, и хотелось беспрестанно чихать. Он стеснялся показать офисным женщинам, что не имеет платка, а среди них были всегда в черных колготках и в укороченных темно-синих юбках приятные ему особы, которые сидя нога на ногу мутили его разум округлыми формами коленей. Филипп не раз заранее убегал в туалетную комнату, чтобы прочихаться и умыться. Он до боли в носу пытался над раковиной ногтями вырвать все длинные волосы из ноздрей, чтобы они не беспокоили впредь. Сейчас, осматривая придирчиво себя в зеркало над столом, Домников неожиданно почувствовал схожесть своих движений с поправкой волос на голове с движениями рук своего отца в их старом финском доме с приусадебным участком. Отец часто подолгу стоял в просторном зале у величественного старинного трюмо выше его роста и, едва прикасаясь ладонями, поправлял свои черные с блеском от влажности волосы красиво уложенные назад. В эти минуты он казался чрезвычайно сосредоточенным, и никто не мог его отвлечь от зеркала до тех пор, пока он, наконец, не убеждался, что прическа делает его особенно интересным. Воскресным днем при каждом проходе мимо трюмо Александр Васильевич Домников непременно на мгновение останавливался и оглядывался на свое отражение в зеркале и опять поправлял волосы. Это очень раздражало Серафиму Прокопьевну - тещу старшего Домникова и бабушку Филиппа. Пожилая женщина, стоя перед тем же трюмо, - приняв перед этим в компании часто гостивших родственников бокал десертного вина наполовину разбавленного чаем, - старательно передразнивала зятя в моменты его отсутствия. Она с напускной серьезностью осторожно поправляла седые волосы, поворачивая голову то налево, то направо, и все смеялись безудержно, понимая, кого она так искусно изображает. Потом она смачно мнимо сплевывала в сторону и говорила: «Тьфу! Ни Богу свечка, ни черту кочерга! Господи, прости мою душу грешную! Пусть живут, как хотят!». Опытная Серафима Прокопьевна, проведшая детство до Октябрьской революции в большой семье всегда много работавших крестьян, видела в разглядывании мужем старшей дочери себя подолгу в зеркало признак неминуемой опасности. Тем не менее, при встрече с зятем утром непроизвольно и незаметно для себя переставала сутулиться, машинально сдвигала платок со лба на затылок и лихорадочно начинала искать широкий изогнутый дугой гребень в волосах. Необычайно доброе утро дало Филиппу хороший настрой, и он, не торопясь, основательнее обычного собрался на деловое свидание. Он запер номер и пошел по коридору своей заученной походкой, слегка заводя локти за спину, чуть выпячивая грудь и поднимая выше подбородок. По правилам гостиницы ему необходимо было передать дежурной по этажу ключ с крупным брелком, который не умещался в руке. Филипп предположил, что такие большие грушевидные деревянные набалдашники с цифрами номеров администрация отеля придумала, видимо, для того, чтобы клиенты не забывали ключ в кармане при выходе из гостиницы. Ключ с таким габаритным грузом действительно представлялось невозможно оставить при себе: куда бы вы его не положили, он торчал из любого места, и создавалось впечатление, что все встречные прохожие смотрят именно на ваш карман и пытаются отгадать, что у вас там. У стола консьержки Филипп поздоровался и передал ключ. Полноватая женщина лет сорока с чрезвычайно крупным задом, который не умещался на стуле, одновременно жевала всухомятку, не размыкая губ, засахаренную булочку, удерживая ее щепотью с оттопыренными мизинцем и безымянным пальцами, и читала толстый литературный журнал. Филипп заметил, что у нее открыта страница со стихами. Подобные журналы издавали огромными тиражами в недавние советские времена. Дефицит интересной книжной продукции принуждал людей после прочтения не выбрасывать эти журналы, получаемые по подписке, а сшивать их по романам или повестям и хранить на антресолях в квартирах, на чердаках загородных дач. Из-за саркастического отношения к поэзии и с целью «полезного» времяпровождения в туалете Филипп укладывал эти книжки в мягкой обложке маленькими стопками рядом с унитазом. При случае он громко и пафосно читал стихи, подобно поэтам шестидесятникам с завываниями на унитазе, и это веселило его и домочадцев, тем более что большое количество безвестных поэтов печаталось в этих журналах. Многим подписчикам хотелось сохранить интересную на их взгляд литературу для детей и внуков, наивно полагая, что дефицит в стране незыблем, как железобетонная власть коммунистов. На самом деле любой дефицит во все века, будь то дефицит хлеба, свободы или денег у большинства населения, всегда являлся предвестником неминуемых перемен для любой власти. Дежурная не услышала, как Домников бесшумно по протертой от времени темно-красной ковровой дорожке подошел к ее столу сбоку. Вздрогнув, от неожиданно близко прозвучавшего спокойного и низкого голоса Филиппа, и как все женщины, при виде крупного и видного парня, она начала непроизвольно заправлять волосы за уши, которые вовсе не нуждались в этом. Наблюдательные мужчины безошибочно воспринимают поправку волос дамой, как первый неподдельный признак симпатии к себе. Консьержка суетливо поднялась, потянула тонкий заношенный жакет за края вниз, что тоже выдавало ее легкое волнение, взяла из его руки ключ и тихо, не открывая рта, и неожиданно для себя, начала тихо мычать какую-то мелодию. Если бы в этот момент кто-то ее спросил, какую именно мелодию она напевает, то женщина оказалась бы в затруднительном положении. Она неубедительно показывала своим равнодушным видом, что Филипп для нее, как множество других жильцов на этаже. Ей тут же вдруг стало неловко за свой старый жакет, который под мышками имел едва заметные белые круги от отстиранного пота и времени. Она знала, что их не очень заметно, но это все равно мешало ей изображать полное равнодушие и принуждало прижимать локти к талии, как это делали когда-то светские дамы, но по другой причине. «Этот парень поселился не в мою смену, и если бы я знала, что утром он будет сдавать мне ключ, я ни за что не надела бы этот жакет. Из-за этого мудака я совсем лишилась возможности купить какую-нибудь новую тряпку», - промелькнула у нее в голове обида на мужа и досада, что она отдала двадцать лет жизни человеку недостойному лучших ее годов. Повесив ключ на доску с ключами других постояльцев, она повернулась к новому жильцу. Филипп улыбнулся ей добродушно из-за того, что приметил в уголках ее губ, ни ко времени накрашенных ярко-красной помадой, кристаллики сахара от недоеденной булочки. Дежурная чуть поспешно не преминула улыбнуться ему в ответ. «Женщин такого типа я еще долго буду беспокоить», - шутливо подумал Филипп, с приятным осознанием своей силы и молодости, направляясь к лифту. Он был того неопределенного золотого мужского возраста, когда женщины и двадцати и пятидесяти лет с одинаковой легкостью и желанием могли бы сблизиться с ним, вовсе не опасаясь при этом, что кто-то может посчитать их связь непристойной из-за значительной разницы в возрасте. Гл.2 Домников нажал кнопки вызова одновременно двух лифтов и стал ожидать, когда один из них приедет первым к нему на шестой этаж. Лифты долго не поднимались, а где-то шумели в глубине шахт на нижних уровнях. Гостиница советской постройки не претерпела изменений не только в интерьере, но и в улучшении работы трясущихся, медленных и скрипучих лифтов. Показательно просторные коридоры и холлы были отделаны дорогим мрамором, а крохотные номера для человека обставлены простой мебелью из древесно-стружечной плиты, облицованной березовым шпоном. Филипп подумал, что, не пойти ли ему вниз по лестнице, однако, решив, что идти шесть этажей, пусть даже и вниз, дело долгое, - остался терпеливо ждать. Он с огорчением вспомнил, что торопливость почти всегда задерживала его. Люди, ожидавшие лифт, на удивление, приезжали быстрее, чем те, кто спешил и бежал вниз по ступенькам. Наконец, один лифт приехал, и Филипп спокойно зашел в открывшуюся кабину. Попутчиков с ним не оказалось, и он нажал кнопку первого этажа. На какое-то время лифт «задумался» перед движением, и в этот момент к Филиппу стремительно вбежали с визгом две девушки. Как только они заскочили, двери шумно и резко тотчас сомкнулись за ними. Это вызвало у девиц восторг и смех. Их веселье передалось Филиппу, и он невольно начал улыбаться, глядя на них. Заметив, что в лифте они не одни, а в компании с мужчиной старше их, но симпатичного, и который тоже улыбается их удаче, подруги с новой силой засмеялись, нагибаясь в углу от смущения и хлопая себя при этом слегка по коленям. Чуть притихнув, они вдруг игриво переглянулись и вновь прыснули, через силу сдерживаемым смехом. Их уже больше смешило не то, что удалось ловко запрыгнуть в уезжающий лифт, а то, что смеяться долго казалось неприлично, а это, напротив, смешило их с удвоенной силой. Вскоре девушки осознали, что смеяться больше не стоило, ибо это могло показаться незнакомому парню несерьезностью. Он мог, не дай Бог, принять их по возрасту за детей, а не за зрелых девочек, какими они хотели казаться. Стыд сродни стремлению обладать большими деньгами или властью: имеет сексуальную основу. Хорошее настроение, веселье и смех тоже всегда присутствуют там, где мужчины и женщины хотят понравиться друг другу. Филипп осмотрел попутчиц внимательно. На них были светлые без рукавов короткие льняные платья. Их загорелые длинные ноги в сандалиях на плоской подошве контрастировали с белизной их платьев и не давали возможности оторвать от них глаз. Филипп, как опытный охотник на красивых женщин, легко справился с собой и начал смотреть, то на фонарь на потолке, то на пульт управления с оплавившимися кнопками. Подруги тоже тайком взглянули на него и стали говорить между собой на «вдруг» возникшую постороннюю тему, показывая таким образом, что они забыли о попутчике. Они заговорили громко, и это, наоборот, говорило о том, что им не удается избавиться от ощущения присутствия с ними привлекательного мужчины. От них не ускользнуло, что на Филиппе была белая рубашка из хлопка с короткими рукавами, заправленная в джинсы с бежевым ремнем, а на босые ноги надеты цвета ремня мягкие дырчатые кожаные туфли. Несмотря на то, что рукава его рубашки кончались чуть выше локтя, они умышленно оказались подогнуты еще один раз, приоткрывая чуть больше его заметно увеличенные от тренировок мышцы на руках. Две расстегнутые верхние пуговицы на рубашке и оголенные руки у Филиппа, показывали, что он тоже успел перед началом лета приобрести первый загар. По тому, как он был одет и во что он был одет, чувствовалась стильность в его манере одеваться и носить одежду, какая зачастую дается человеку с рождения, как цвет глаз или разумность. Многих женщин восхищают в мужчинах высокий рост, отсутствие живота и легкий загар, но утонченность и стильность придают кавалерам особую притягательность. Таким партнерам по любви дамы доверяют безоговорочно и подсознательно наперед готовы терпеть обманы и измены от них, и ничто женщин не может поколебать при выборе поклонника, если среди многих достойных есть хотя бы один похожий на такого. Лифт начал опускаться, и Филипп подумал, что подруги, видимо, живут с ним на одном этаже, но вчера при заселении в отель он их не видел. Они не встретились ему и в ресторане на ужине. «Должно быть, они питаются где-то в другом месте», - предположил он и невольно определил, что дальше стоящая от него девушка ему внешне нравится больше, хотя обе они казались очень юными и привлекательными. Филиппа гипнотизировали девицы с выраженной «гитарностью» фигуры, и эта выраженная «гитарность» присутствовала у той, которую он мысленно отметил. Другая девушка имела, напротив, плечистую мальчишескую внешность, но он не являлся почитателем такого типа женских фигур. Домников начал обдумывать, как бы вечером «случайно» опять их встретить и пригласить поужинать сначала обеих, благо, что они будут ему уже как бы знакомы по лифту, а потом продолжить общение с более желанной юной красавицей. Филипп обоснованно полагал, что для приличных женщин очень важно второе свидание. Второе свидание дает им как бы «легальное» разрешение на большую смелость. Он знал из своего опыта, что первая встреча ничего не обещает в его охоте, но во время второй - его дела продвигались значительно, и часто заканчивались неминуемо той самой близостью, о какой, прежде всего, думают и думают круглосуточно молодые мужчины. Он давно отметил, что если он не ставил перед собой цели как можно скорее овладеть женщиной, а согласен был отложить это на неопределенное время, то партнерши раньше ожидания вели себя доступнее - и наоборот. Имея жену и двух дочерей дошкольного возраста с разницей рождения чуть больше года, Филипп давно преступил черту первой неверности, и теперь совесть меньше его беспокоила, чем тогда, когда он это совершил впервые. Он боялся продолжительных связей с новыми женщинами, потому что тогда расставание происходило тяжелее и непременно со слезами, но неминуемо. Филипп не мог оставить жену с двумя маленькими дочерьми ради кого-либо. Он знал по своему горькому и безрадостному детскому опыту, когда родители разошлись, и у отца появилась новая женщина, а у матери новый мужчина, что чувство сиротливости при живых родителях часто заставляло его плакать беззвучно по ночам, глядя в близкую с кроватью стену. Филипп хорошо запомнил то время, и то, как метался между отцом и матерью. Каждый из них искренне и бесхитростно соблазнял его навсегда остаться жить именно у себя, но когда о нем ненадолго забывали, то он видел радость общения родителей со своими новыми партнерами, и ему становилось понятно, что он сравнимой радости, ни отцу, ни матери уже не приносил. Филипп начал ходить в третий класс школы и по месяцу жил то у отца, то у матери, но никак не мог привыкнуть к новой жене папы и к новому мужу мамы. Он не мог себя вести легко и просто, как в дошкольном детстве, когда отец и мать жили вместе, и виноваты в этом, он считал, появившиеся чужие люди, поэтому не мог принять ни мачеху, ни отчима. Новые супруги его родителей не могли искусно скрыть того, что Филипп для них тоже чужой и нежеланный свидетель в жизни. В конце концов, Филипп окончательно переехал к любимой бабушке и прожил у нее до женитьбы. За всю недолгую семейную жизнь Филипп часто встречал лучшую любовницу, а это некоторые прежние женщины в его жизни переживали очень тяжело. Странно, но они часто первое время не ревновали его к жене, однако другой соперницы не терпели. Из-за повышенной чувствительности он не мог переносить женских слез. Первой любовнице, с какой Филипп сошелся на работе, он по наивности и неопытности честно обещал, что оставит жену и переберется жить к ней, потому, что был убежден, что жить с нелюбимым человеком намного грешнее, чем супружеские измены. Однажды Филипп пришел вечером домой с твердым намерением собрать личные вещи и уйти. В ответственный момент с болью в сердце он посмотрел на беззаботно играющих дочерей и не решился объявить жене, - которая, как всегда, была поглощена больше детьми и домашними заботами, чем своей внешностью, - о желании оставить семью. Ему нестерпимо до слез стало только при мысли, что какой-то чужой мужчина придет на его место, а дочери не смогут быть открыты ему, как отцу. Девочки будут чувствовать себя сиротами, как когда-то он сам, и Филипп ясно представил несчастные, потерянные лица дочерей и скованное поведение при вынужденном общении с чужим человеком. Это являлось основной причиной, почему он не смог уйти. Филипп со стыдом вспомнил, что когда женился, то дал себе зарок, ни при каких обстоятельствах не уходить от своих детей до их совершеннолетия, памятуя о собственных переживаниях при разводе родителей. С тех пор Филипп взял за правило никого не мучить и долго не затягивать с кем-либо отношения, раз уж он не в состоянии обходиться без новой женщины вовсе. Сейчас в другом городе ему хотелось интриги, потому что она гарантированно не могла продлиться дольше двух дней, и это радовало. В лифте в компании двух молодых девушек Филипп продолжал обдумывать ходы своей очередной охоты на понравившуюся ему одну из них. Гл.3 Немного проехав вниз, вдруг неожиданно в кабине погас свет, и лифт замер. Наступила полная темнота, какая немедленно приходит после отключения освещения. Филипп крепко, до появления цветных кругов зажмурился, потом быстро открыл глаза, но по-прежнему темнота казалась беспросветной. Спустя минуту, глаза начали привыкать. Исчез ослепляющий эффект яркого пятна от погасшего плафона на потолке. Стало еле видно маленькую щель между дверями, через которую едва пробивался дневной свет из больших окон лифтовых площадок. Остановка произошла между этажами, так как полоска света в центре имела значительный разрыв, а значит, открыть двери руками и выбраться на свободу представлялось затруднительным делом. - Ну вот, приехали! – сказал Филипп и машинально попытался просунуть пальцы между створками, но они не поддавались, и только немного увеличилась слабая полоска света, более отчетливо освещавшая на противоположной стороне силуэты девушек. Филипп не очень опасался опоздать на встречу, потому смирился с безысходностью и стал спокойно дожидаться, когда подадут электричество. Домников решил безропотно ждать того момента, когда лифт сможет продолжить движение вниз, уверенно полагая в первую минуту, что отключение продлиться недолго. Филипп чувствовал себя неловко, потому что, чем дольше все молчали в темноте, тем более гнетущим казалось это молчание, а о чем говорить с незнакомыми девочками в такой ситуации – не находил. Филипп убрал пальцы из проема дверей, и опять вернулась прежняя темнота. Притихшие подруги зашевелились, и послышался шепот: - Танечка, сейчас включат свет! Потерпи чуточку! – Филипп подумал, что попутчицам, возможно, не понравилась усилившаяся темнота, и он опять попробовал просунуть, насколько возможно, пальцы между дверей. Благодаря незначительному люфту между створками снова вернулась чуть большая полоска света. Филипп смог с трудом разглядеть, что ту девушку, которую он отметил, как предпочтительную для знакомства, обнимала за шею ее подруга и успокаивала, а та, прижав ладони к глазам, как будто, тихо плакала. Ему показалось странным, что она расстроилась из-за остановившегося лифта. Он не видел ничего опасного во временной остановке. Вдруг плачущая девушка вырвалась из объятий и бросилась на Филиппа. Прежде, чем услышать ее панический крик, он почувствовал, что она быстро просунула руки ему под мышки и прижалась всем телом. Она рыдала и кричала ему в грудь, но это, казалось, слышно было на всю гостиницу: - Сделайте что-нибудь!!! Скорее!!! Я прошу вас!!! Мне страшно!!!- Ее громкие грудные рыдания обескуражили его. Внезапно Филипп ощутил резкую боль от ногтей девушки на спине. Он предположил, что его тонкая рубашка порвана и начал явно ощущать кровяную мокроту под лопатками. С трудом сдерживая боль, Филипп обнял испуганную пассажирку крепко, и это на мгновение утихомирило девушку, а ногти на его спине приносили в эту секунду чуть менее резкую боль. Как только Филипп ослаблял свои объятия, то Татьяна опять до нестерпимости сильно впивалась в его тело. - Тихо, тихо,- сказал он ей успокаивающим шепотом в ухо и легонько похлопал по спине. Она буквально вросла в него. В первое мгновение он чуть не закричал от чудовищной боли, но стыд от того, что он не смог выдержать царапин от ногтей девушки, заставил его, стиснув зубы, с трудом сдержаться. Как бы больно ему не было, мысленно он решил, что без малейшего звука перенесет все, что ему придется испытать сейчас от плачущей девочки. Более спокойная подружка, тоже напуганная, беспомощно стояла позади плачущей Тани и в растерянности утешала ее, положив свои руки сзади ей на плечи. Только теперь до Филиппа дошло, что Татьяна, возможно, больна. Какая-то фобия была на лицо. Спустя мгновение, Таня опять начала плакать, ее тело била дрожь. Филипп вновь почувствовал знакомую боль от ее, не ко времени, должно быть, красивых и длинных ногтей. Теперь пораненная спина стала более отзывчива на бессознательные истязания, но Домников терпел. Здоровая девушка, как бы опасаясь остаться одной в темноте, тоже прижалась к ним, и он был вынужден одной рукой обхватить и ее. В таком положении его осенила догадка, что, возможно, где-то на этажах есть люди, ожидающие лифт. Он попытался чуть придвинуться с девушками к проему дверей, но ничего не получилось - он не мог оторвать ноги от пола. Прильнувшая к нему девушка, а он из-за боли спины не обратил на это внимание, стояла на его туфлях, и пальцы его ног начали понемногу ощущать неприятную сдавленность. Он крикнул громко: - Эй!!! Есть кто-нибудь там?!! - Внизу слышался едва различимый разговор жильцов или работников гостиницы, но никто не ответил. - Люди!!! – опять крикнул он еще громче. - Здесь человеку плохо!!! Сходите, кто-нибудь вниз к администратору и скажите, что здесь в застрявшем лифте человеку плохо!!! – Из-за длины фразы он предположил, что разобрать и услышать могли только первое слово - «люди». Между тем, его крик помог ему перенести боль спины и неприятную тесноту прижатых пальцев на ногах, подобно тому, когда человек сильно спотыкается, то вырвавшиеся проклятия заглушают резкую боль ушибленного места. Вдруг откуда-то рядом в ответ женский голос негромко и спокойно ответил: - Уже ушли. Потерпите. – По всей видимости, это была этажная уборщица. Она сказала три слова с такой интонацией, как будто детям шалунам, которые дурачатся и раздражают ее беспричинно громким шумом. Филиппу захотелось грубо выругаться, чтобы она реально представила серьезность положения, но он сдержался, опасаясь напугать девушек. Немногочисленные жильцы полупустого отеля, поняв, что лифты не работают, стали уходить на лестничные марши, чтобы не терять время. Филипп предположил, что все исчезли, и их никто больше не услышит. Мысленно он молил Бога, чтобы знавшая о них проходившая мимо флегматичная работница тоже напомнила администратору, что в застрявшем лифте кому-то плохо. В его объятиях плакали уже обе девочки. Он стоял и не знал, как их успокоить, или убедить, что помощь скоро придет. Все его увещевания не оказывали никакого действия, - подруги плакали, не переставая. Еще пять минут назад девушки смеялись беззаботно, а он строил планы о том, как бы заполучить эту плачущую в свои объятия. Теперь это случилось, Филипп чувствовал сплошное и плотное от коленей до груди прикосновение всего ее вздрагивающего от рыданий тела и на удивление не терял мужского желания к ней. Филипп умышленно начал думать о безобразных, уродливых и беззубых старых бабах, чтобы его желание к молодой плачущей девушке вдруг случайно не проявилось. Сейчас преобладали жалость и сострадание к несчастной, но интерес не пропадал, несмотря на то, что он с детства не мог переносить чье-то горе. Обнимая двух плачущих подруг, Филипп невольно припомнил свою плачущую покойную бабушку. В дошкольном возрасте однажды с соседом Сережей они пришли к тому в огород, где стали срывать с грядки еще неспелые, колючие, но пахучие огурчики. Сережа был на год моложе, и ему всегда хотелось дружить с Филиппом. Он использовал любой повод, чтобы Филипп обратил на него внимание. Вот и тогда он позвал Филиппа в свой огород попробовать их огурцов, рискуя быть побитым дома. Как назло их поход не остался незамеченным: из дома выбежал отец Сережи с багровым лицом и сердито громко закричал на них. Он увидел в окно, которое выходило в огород, что ребята подошли к огуречным грядкам. Филиппу тогда показалось, что отец друга был пьян. Перепугавшись, они от страха с явным опозданием присели под огромные огуречные листья. Филиппа охватила паника. Ребята спешно, не сговариваясь, начали вынимать из-за пазухи огурцы и бросать их обратно в лунки. Филипп трясущимися руками быстро выкидывал огурцы и очень надеялся, что дядя Боря не поймет, что огурцы оборваны. Отец друга сердито потребовал, чтобы они перестали прятаться, и подошли немедленно к нему. Маленького нескладного Сережу отец за непослушание иногда бил ремнем, а Филиппа никто дома не трогал, и он предположил, что сейчас его могут впервые побить вместе с товарищем, дружбы с которым он особенно не искал. У Филиппа в своем огороде поспевали огурцы, а он польстился на приглашение «очкарика», как он его презрительно про себя называл, и сейчас очевидно получит за это. Филипп очень боялся какой-либо боли, и возможные предстоящие побои пугали его до дрожи. У него по всему телу прошел озноб. Сережа первый приподнялся из листьев и неуверенной походкой пошел к отцу. Похожие на коровьи его увеличенные глаза через очки с большим плюсом, которые не имели одного ушка и поэтому на затылке крепились белой резинкой, хорошо виделся огромный страх. Линзы-лупы в очках особенно подчеркивали его испуг на побледневшем лице. Казалось, что Сергей шел на полусогнутых ногах, и они его плохо слушались. Когда сын поравнялся с отцом, последний резко схватил Сережу за руку, и с силой ладонью хлопнул по затылку, после чего очки перекосились на лице друга, но не слетели, благодаря резинке. Сережа вырвался и выбежал в открытую калитку на улицу. Он бежал и громко ревел с посиневшими от недостатка воздуха губами. Перекошенные очки мешали ему хорошо видеть дорогу перед собой, и поэтому он бежал почти вслепую. Сережа боялся остановиться и поправить очки, потому, что не был уверен, что отец его не преследует. Настала очередь Филиппа. Сердитый полупьяный и грубый мужик своим зычным вселенским голосом потребовал, чтобы и он шел к нему. Филипп тихо в страхе направился мелкими шажками к выходу, боясь смотреть на страшного дядю Борю, который стоял на пути. Поравнявшись с ним, он нагнулся от предполагаемого сильного удара по затылку и бросился в проем дверцы. В этот момент Филипп зацепился кистью правой руки за не загнутую до конца скобу из толстого ржавого гвоздя на столбе, что предназначалась для крючка калитки. Отбежав в панике на безопасное расстояние, Филипп почувствовал холод ниже основания большого пальца на правой руке. Он остановился и увидел, что содрал кожу с мясом. В ране немного виднелась ослепительно белая кость его маленькой детской руки. Прикрыв ладошкой здоровой руки рану, Филипп от испуга закричал так громко и сильно, что кровь, как будто, испугалась его крика и перестала идти. Он в этот момент больше всего боялся того, что его рана рассердит мать, которая всегда его ругала за ушибы и ссадины, и от которой его защищали бабушка с отцом. Его крик заставил прильнуть к окнам всех соседей в ближайших домах. Первая из дома Филиппа выбежала его любимая бабушка. Она неслась к нему, не чувствуя ног. Серафима Прокопьевна видела только громко кричащего от боли внука. От предположения чего-то чудовищного и непоправимого, она за несколько метров остановилась и боялась подойти ближе. Ее встревоженные глаза на бледном лице были полны слез, еще не видя раны. Затем Серафима Прокопьевна нерешительно и тихо попросила показать, что у него с рукой. Когда Филипп убрал дрожащую ладонь с раны, бабушка смогла только вскрикнуть: «А-ха-ха!!!», потом тихо села на траву и заплакала от беспомощности. Вокруг ее беззубого рта и глаз образовалось множество трогательных морщинок, подчеркивающих ее большую горечь от случившегося несчастья. Она винила себя, что не уберегла внука. Главное, ее беспокоило, не повредил ли ребенок сухожилие, а встать проверить боялась и не решалась. Несчастная женщина чувствовала, что из-за этой раны внука ее обвинят в бесполезности и в душе уже согласилась с этим приговором. Возможно, ей придется вернуться в свою коммунальную квартиру и доживать век в одиночестве, чего ей очень не хотелось. Филипп помнил до сих пор, что ему тогда стало очень жалко родную бабушку, потому что она его безумно любила и спала в детской комнате с ним. Каждый раз перед сном Серафима Прокопьевна тайком от Александра Васильевича Домникова, молодого коммуниста, - который, добродушно смеясь над ней, при каждом удобном случае, говорил, забавляясь над пожилым человеком, что Бога нет, - клала внуку под подушку маленькую иконку Богоматери с Иисусом Христом. Затем она шептала молитву, из какой Филипп мог разобрать только свое уменьшительное имя «Филипок», перекрещивала его, крестилась сама, располагалась на кровати с краю и поверх одеяла обнимала накрытого по самые уши любимца. Спустя мгновение, они проваливались в крепкий сон на огромной бесформенной пуховой перине. Бабушка каждое утро водила Филиппа в детский садик, опасаясь нападения по дороге бездомных собак и соседских гусей, а перед садом целовала мальчика и всовывала в карманы его коротких штанов с лямочками через плечи две горсти любимых им шоколадных конфет с коричневой начинкой Кара-Кум. Бабушка любила целовать Филиппа, и он знал это и уже тогда, ради того, чтобы сделать ей приятное, сам часто притворно просил разрешение поцеловать ее при каждом случае, когда видел, что ей этого очень хочется. От жалости к бабушке он, маленький мальчик, перестал реветь от своей нестерпимой боли. Он помнил, что успокаивал бабушку, гладил ее, сидящую на земле, здоровой рукой по волосам и просил не плакать. Филипп стал говорить ей, что ему уже "совсем нисколечко не больно". Он начал плакать опять от того, что не переставала плакать бабушка, а не от своей немыслимой раны. "Бабуля, не плачь, пожалуйста!" - просил он ее жалостливо весь в слезах, и она спешно ему отвечала, утирая слезы: «Не буду, не буду, родимый!». Спустя некоторое время прибежали с работы отец с матерью, кто-то из соседей им позвонил, и Филиппа увезли в местную поликлинику, где он умолял родителей и доктора из-за предполагаемой боли от прикосновения к ране не зашивать кожу, а дать возможность ей зарасти самой. Врач подумал и согласился, но предупредил, что останется некрасивый шрам. В последующем в благодарность медицинской сестре, - чтобы она непременно при смене повязки медленно и не больно снимала прилипающие к ране бинты, прежде отмачивая их подолгу в слабом растворе марганцовки, - Филипп с бабушкой каждый раз приносили в процедурный кабинет литровую банку клубники с огорода. Удивительно для Филиппа было то, что мать из-за этой раны впервые тогда не ругала его. Она только, как бабушка, беспомощно плакала в коридоре поликлиники, доставая, то и дело из запястья рукава ажурный носовой платок, прикладывая его по очереди, то к покрасневшим глазам, то к припухшему покрасневшему носу. Она как будто стеснялась своего красивого носового платка в этот момент несчастья и потому свернула его несколько раз, скрывая кокетливую бахрому по краям. Елизавета Кирилловна Домникова, мать Филиппа, еще молодая красивая женщина только накануне вечером уступила напору своего начальника видного с волнистыми черными волосами еврея Бориса Львовича Смелянского и вступила с ним в любовную связь. Все ее наряды, начиная от носовых платков и кончая нижним бельем с модными капроновыми чулками со швом позади, теперь тщательно и ревностно подбирались для этого широкого по щедрости и желанного мужчины. В поликлинике она чувствовала, но отказывалась верить, что рана сына как бы предупреждение ей свыше за неверность, и что истинной жертвой этой измены всегда будет именно Филипп, а не муж-нарцисс. Вот и сейчас плачущие девушки в лифте бередили душу Филиппа ощущениями, похожими на давние чувства к родной бабушке, но какая-то разница между чувствами к бабушке и чувствами сегодня к девушкам присутствовала. Или бабушка была ближе ему и роднее, или хорошее настроение с утра не давало ему осознать в полной мере значительную серьезность настоящего положения для трясущейся и плачущей девушки. Он никак не находил, что им нужно говорить, чтобы они успокоились. Как обычно в таких ситуациях время течет очень медленно. Каждая минута из-за напряжения казалось значительно длиннее. Вокруг узников стояла тишина, и поэтому всхлипывания несчастных подруг оглушали сердце. Филиппу представлялось, что он должен срочно что-то предпринять, чтобы оправдать их надежды на него. Иначе, он мог потерять этот первый инстинктивный их интерес к нему, как к мужчине-спасителю, чего он опасался, как позора... Гл.4 - Сейчас электрики устранят поломку, и мы спокойно спустимся на первый этаж, - произнес успокаивающе Филипп, первое, что пришло в голову, но тотчас подумал, что вряд ли эту поломку устранят скоро. Возможно, электричество отключилось во всей гостинице, а это потребует вызова аварийной службы, которая никогда не торопится. Девушки как будто читали его мысли и по интонации его голоса почувствовали, что он говорит это только потому, что хочет успокоить их. Они на его замечание заплакали вновь голосом. Его рубашка была порвана сзади и мокрая от крови, а спереди на груди он чувствовал мокроту от слез несчастной девчонки. Он предположил, что его белоснежная сорочка не только разорвана на спине, но и вымазана на груди помадой с губ и тушью с ресниц от заплаканных глаз, прильнувшей к нему Татьяны. Филипп запомнил, что когда скрытно разглядывал девушек после того, как они заскочили в лифт, у них были слегка подведены глаза и бледно-розового цвета помада на губах. Теперь из-за темноты и отчаяния не только у подруг пропал интерес к своей внешности, но и ему стало безразлично, как он выглядит и что с его одеждой. Вся жизнь до этого момента вдруг начала все больше и больше казаться ему забавной и никчемной. Он старался понять, что сейчас испытывает висящая на нем девочка, что заставляет ее лихорадочно трястись и плакать. Если она стоит на его туфлях, то, возможно, она опасается, что лифт может сорваться и рухнуть на дно шахты, что грозило бы всем увечьями или смертью. Как психически и физически здоровый человек Филипп понимал, что это вряд ли могло случиться. Все лифты имели надежные тормозные механизмы на случай внезапного отключения электричества или обрыва троса еще со времен Элайша Отиса. Он где-то читал, что ради рекламы изобретения механизма страхующего лифт от падения, этот самый Отис еще в середине девятнадцатого века на промышленной выставке в Нью-Йорке на высоте двенадцати метров дал команду отрубить трос. Изобретатель стоял на этой платформе. Когда его команду исполнили, то платформа с грузом и Отисом пошла вниз и через два-три метра с ужасным скрежетом остановилась. «Все безопасно!», прокричал довольный и взволнованный автор под шум аплодисментов публики. «Может быть, случались в истории происшествия, когда лифты все-таки обрывались и проваливались на дно шахты, несмотря на давнее изобретение страхующего механизма? Может быть, эта девушка не больна, а знает, что такое возможно? А может, она боится замкнутых пространств?», - мелькали у Филиппа в голове всякие предположения о природе страха рыдающей девушки. Спросить ее о чем-либо он не мог, потому что она явно была в истерике или, возможно, в предобморочном состоянии. С другой стороны, Филипп понимал, что кругом столько некомпетентности и запущенности, а экономия на всем и безденежье нынешних уже не советских времен могут привести в негодность элементы уловителя лифта и тогда все возможно. В темноте пульт не освещался и, следовательно, нельзя было отыскать кнопку связи с диспетчером, если она вообще имелась. Филипп не курил, поэтому не имел при себе ни спичек, ни зажигалки. Если бы у него или у девчонок имелись спички или зажигалка, то он не представлял, как можно было воспользоваться ими. Татьяна парализовала его и сделала невозможным любое движение. Оторвать ее от себя казалось верхом безжалостности. Ему представлялось, что любое отстранение ее от себя походило бы на отказ в помощи, о чем он не мог и помыслить. Ему очень хотелось быть нужным этой девушке, однако он все-таки спросил, намеренно придавая теперь своему голосу уверенность и беззаботность, чтобы попытаться внушить подругам, что ситуация не опасная: - Девчонки, может у вас есть зажигалка? Мне нужно посветить и поискать кнопку диспетчера. - Нет, - всхлипывая, произнесла подруга Татьяны. Филипп почувствовал, что у перепуганной в его объятиях девушки затряслась голова. Или она тоже давала понять, что у них нет зажигалки, или у нее начался эпилептический приступ, Филипп не смог тотчас определить. Он еще крепче прижал ее к себе. Ему припомнилось, что в начальных классах школы он сидел позади мальчика больного эпилепсией. Как только у того в классной тишине, из-за испуга от внезапно громкого звонка об окончании урока начинался приступ, Филипп по просьбе учительницы старался крепко схватить его сзади под мышки, предостерегая в припадке от случайного удара обо что-нибудь головой. Действительно, девушка в его руках затряслась всем телом. Спустя минуту она судорожно скорчилась в его объятиях, и голова ее уперлась ему в грудь. Филипп, как когда-то в школе тоже по очереди сначала левую, а потом правую руки просунул девушке под мышки, чтобы ее было легче держать навису. Одной рукой он попробовал нащупать в темноте пульт управления лифтом. Ему было крайне неудобно держать девушку и пытаться найти пульт. Несчастная находилась в бессознательном состоянии, стонала и сопела громко носом, и это давало ему возможность поискать пульт за спиной. Наконец ему это удалось, и он быстро ладонью стал нажимать все кнопки без разбора. Домников надеялся, что какая-нибудь из кнопок окажется для вызова диспетчера, но все его старания оказались напрасными. Никто не отзывался на его сигналы. Пот ручьем стекал с его лица и капал на Татьяну, которая источала запах приятной смеси чистого девичьего тела и полевых трав от едва уловимой парфюмерии. Девочка его пота уже не ощущала. - По-моему, она потеряла сознание, - сообщил он тихо подруге. - Она больна эпилепсией? - Да, – тихо не сразу ответила заплаканная девушка. Она знала о подруге все, но помнила, что Таня не любила говорить о своей болезни кому-либо. Филипп к ее удовольствию тактично не стал больше ни о чем спрашивать. Больная в его объятиях казалась некоторое время не тяжелой, но с каждой следующей минутой ему становилось все неудобнее и труднее держать ее. - Как тебя зовут? – спросил Филипп. - Катя, - ответила робко девушка. Она перестала плакать. - А меня Филипп. Катя, я присяду с ней на пол, мне непросто будет держать ее долго? - тихо спросил Филипп у подруги. – Я посажу ее на протянутые ноги, чтобы не запачкать платье, - добавил он извинительным тоном, чтобы Катя не беспокоилась о том, что на полу можно замараться. - Хорошо, - ответила так же робко Катя. Она теперь полностью полагалась на Филиппа. Она с ужасом представила, что бы смогла сделать в остановившемся лифте, если бы с ними не ехал Филипп, и они оказались бы вдвоем с Татьяной. Вероятно, ей пришлось бы лежать на полу вместе с подругой и только беспомощно рыдать от страха. Филипп подхватил скорчившуюся в приступе девушку одной рукой за спину, а другой под колени и медленно начал спускаться по стене на пол. Ему становилось больно прижиматься окровавленной и вспотевшей спиной к пластиковой стене кабины. Разрывы рубашки не защищали его спину от боли именно потому, что в некоторых местах голая пораненная кожа спины тормозила его сползание, но он терпел ради того, чтобы спокойно сидеть на полу. Он медленно съехал с девушкой на руках. Кабина лифта оказалась не большой, и протянутые ноги Филиппа уперлись в противоположную стенку. Татьяна неподвижно сидела поверх его коленей, а голова ее, слегка подрагивая, лежала на его левом плече. Теперь она казалась ему легкой. На полу ему стало прохладнее, и теперь он слышал только затихающее сопение несчастной. Гл.5 Больная девочка время от времени продолжала стонать. Филипп почувствовал, что ему стало окончательно легко, мышцы расслабились от напряжения, а в голову начали приходить мысли о разных фобиях. «Современный мир породил десятки новых фобий. Все они, безусловно, вызваны страхом смерти в катастрофах, связанных с техникой. Последний год я тоже приобрел одну боязнь – я перестал летать куда-либо самолетами, хотя в советское время пользовался ими очень часто, а иногда по два раза в неделю. Большое количество информации об авиакатастрофах заставило меня отказаться от воздушного транспорта. В советское время этих сообщений я не замечал, так как власти ограничивали их появление, и только крушения самолетов за рубежом освещались в советских газетах. Теперь же каждая катастрофа в стране попадала с непереносимыми подробностями на телевидение, на радио и в газеты. Особенно повлияли на меня репортажи журналистов, крупно выхватывающих объективами телекамер лица родственников в аэропорту тотчас после известия о том, что встречаемый самолет разбился. Именно гримасы ужаса этих несчастных людей, пораженных внезапным огромным горем в первые секунды после страшного известия, сыграли главную роль в моем решении отказаться от самолетов», - рассуждал он. Домников понимал, что можно погибнуть и за рулем своего автомобиля, и в поезде, и утонуть на морском лайнере, но там имелся больший шанс остаться живым, чем в самолете. По статистике авиаперевозки считались самыми безопасными, как он помнил еще со школы, однако это не успокаивало, так как в самолете очень часто погибали почти все пассажиры. Человек в авиалайнере, терпящим бедствие, не мог сам принять участие в своем спасении, кроме как пристегнуться ремнями, надеть кислородную маску, выполнить ряд инструкций стюардессы, молиться богу и ждать смерти в полном сознании и здравии. Филипп опять мысленно вернулся в действительность. Он не мог решить, стоит ли ему стучать в дверь лифта и пытаться быстрее вызвать помощь. Он опасался, что это может раньше времени дать Татьяне очнуться и ввергнет ее опять в ужас. Если она придет в себя в темноте и не поймет, что происходит, то это вновь вернет ей паническое настроение. Домников вспомнил, что когда его сосед на впереди стоящей парте в школе приходил в себя после приступа, то первое время не мог понять, что с ним произошло. Он удивленно смотрел на всех одноклассников, которые окружали его плотным кольцом и, как завороженные глядели на него и молчали. Несчастный больной мальчик с бледным лицом быстро понимал, что именно с ним произошло. Он спешно вытирал ладошкой под носом густые зеленые сопли, а вымазанной ладонью проводил по форменному школьному пиджаку и начинал вымученно улыбаться, глядя на всех. Как ни в чем не бывало, он от неловкости шумно хлопал крышкой парты, доставал портфель и пытался что-то в нем найти, потом вынимал какой-нибудь не тот учебник, открывал его и начинал мнимо читать, шевеля губами. Этот ученик хотел поскорее отвлечь от себя десятки пар любопытных глаз. Филипп услышал, что Катя снова заплакала, и поспешил успокоить ее. - Катя, не стоит плакать. Скоро дадут свет, и мы благополучно спустимся вниз. Лифт надежно держится и ничто не может его обрушить. Это предусмотрено конструкцией, - просящим и искренним тоном на этот раз постарался объяснить Филипп. Он боялся даже представить, что истерика случится и со второй девушкой. - Я знаю, - ответила тихо Катя, и спустя некоторое время, добавила, - мне жалко Таню. - Подруга, оказывается, больше переживала о том, что Татьяна серьезно больна, и это могло сказаться на ее дальнейшей судьбе. Филиппа вдруг осенило предположение, что большинство фобий у людей имели природу недостаточной осведомленности. Катя знала, что лифт не может упасть ни при каких обстоятельствах, и это позволяло ей избежать паники. Но тут же, на своем примере, он нашел противоречие своему предположению. Может быть, и он не имел бы боязни летать самолетами, если бы, не анализируя, взял на веру успокаивающую любого нормального человека статистику, что шанс погибнуть в авиакатастрофе равен соотношению, примерно, одного к десяти миллионам. Но именно его знания, как он считал, породили у него страх летать. Он рассуждал, примерно, следующим образом: представлял мысленно знаменитую «русскую рулетку», где в барабан револьвера, рассчитанного на шесть патронов, смелый парень вставлял один и крутил его, проводя по руке, затем подводил к виску и спускал курок. У отчаянного человека имелся один шанс из шести, что он погибнет. Здесь же нужно представить револьвер с барабаном на десять миллионов зарядов, в который вставлен так же один патрон. Нарваться на единственную пулю в таком огромном барабане представлялось действительно маловероятным. Но если посчитать, что за всю жизнь вы можете совершить сто и более полетов, то барабан револьвера уменьшался с десяти миллионов до ста тысяч. А если представить, что вы живете в вечно кризисной России из-за ее огромных размеров и малочисленного населения, которая, как проклятая своей ролью противовеса в мире, не может себе позволить разделиться на маленькие и хорошо организованные государства, подобно государствам Европы. В России вы вынуждены часто летать на старых самолетах или, где ваш летательный аппарат отремонтируют не на должном уровне, или ваш самолет могут заправить некачественным топливом, то ваш барабан уменьшится более значительно. Эти «если» можно, наверное, добавлять и еще, и вероятность их сосредоточения в каждом следующем полете в России неумолимо возрастает, а это уже причина для фобии. Значит, не только неосведомленность может вызывать фобию, но и чрезмерная осведомленность внушает нам страх. Он отогнал от себя все рассуждения, но теперь ему вновь, в какой уже раз, как только он переставал о чем-либо думать в лифте, приходил в голову навязчиво неприятный и «колючий» вопрос. Подобно вымокшему бревну на реке при сплаве леса, вопрос этот, то тонул в сознании, то всплывал вновь. «Почему я избегаю спросить себя прямо? Если мой ответ будет неприличным, то никто об этом, кроме меня не узнает. Никто! Разве я не могу честно себе ответить на вопрос о том, был бы я таким же чутким и участливым, если бы в моих руках оказалась больная или больной, какие не так приятны мне, как эта несчастная, но молодая и красивая девушка?» Он понимал, почему ему пришел в голову именно этот вопрос. Домников помнил, что немедленно после остановки лифта и после того, как больная бросилась к нему со словами о помощи, он как бы услышал давно знакомый и удивительно настойчивый зов. Этот «зов тела», как он определял его для себя, подсказывал ему, что это шанс заполучить ее, как женщину с меньшими ухаживаниями, в знак благодарности, за оказанную помощь, после того, как они благополучно выберутся из застрявшего лифта. Тогда он отогнал эту приятную, как ему показалось, подсказку, но она сидела в его голове, она никак не исчезала, и только с каждой минутой, проведенной в темноте, все больше и больше казалась ему крамольной. Ему было дьявольски сладостно осознавать, что это корыстное и неуместное в данной ситуации желание сидело в нем. Большее удовольствие приносило ему то, что он понимал, что подобное желание могло реально осуществиться. Он, возможно, ненавязчиво постарается не упустить этого шанса. Никакая болезнь и страдания несчастной, но привлекательной девушки не могли поколебать его желания или ослабить силу этого желания. Он не нуждался особенно в женщинах, но каждая новая красивая девушка лишала его терпения, приличия и совести. Филипп осознал впервые за время, проведенное в сломанном лифте, что где-то глубоко в душе первые минуты был рад случившейся остановке. Сила желания не давала ему замечать этот кошмар, несмотря на порванную и измазанную рубаху, несмотря на окровавленную спину, несмотря на то, что пришлось терпеть грязь, духоту, боль и неудобства, несмотря на то, что он не выполнит сегодня намеченных планов. Теперь ему вдруг стало понятно, почему ничто не мешает плодиться народам в нищих странах Африки и Южной Азии. Нищета, голод, неустроенность не могут влиять на возможности тех сил, что сидят в нас. Домников где-то читал свидетельства военнопленных первой мировой войны, которые рассказывали, что зимой в лагерях под открытым небом голодные, грязные и вшивые солдаты еженощно занимались онанизмом, а некоторые парочки мужеложством. Филипп впервые со стыдом вспомнил, что улыбался первое время после остановки лифта и не мог не улыбаться, и благодарен был темноте, потому что девушки не видели его нескрываемой удовлетворенности на лице. Теперь только одно принесло ему моральное утешение - он честно и искренне утвердительно ответил себе на поставленный вопрос. «Да! Я непременно помог бы в этой ситуации любому человеку, невзирая на его пол и внешнюю привлекательность! Но почему все мое тело испытывало приятное волнение от предстоящего возможного успеха у девочек? Почему позывы моего сытого и сильного тела подавляют мой человеческий дух? Почему нет равновесия между телом и духом? А возможно, это равновесие препятствовало бы жизненно необходимому приросту людей на земле? Не увеличиваясь числом, род человеческий не мог бы развиваться и как следствие - выжить. Возможно, поэтому во мне, в молодом мужчине, должна, прежде всего, находить выход моя способность «рисовать» себе подобных?.. Не знаю…». Гл.6 Эти размышления заставили Филиппа вспомнить, как он считал, сомнительные, неприличные и даже преступные поступки за прожитую небольшую жизнь. Давно в детстве в старшей группе детского садика он подружился с одной девочкой, которая явно его выделяла из всех мальчиков в группе. Если всем ребятам она не позволяла принимать участие в ее играх с подругами, то его она всегда принимала в компанию играющих во «взрослую семью» девочек. Они один миг смотрели друг другу в глаза, и им все становилось понятно во взаимоотношениях. Девочка говорила ему своим взглядом, что ты можешь всегда приходить, и я не могу тебя не допустить в игру потому, что очень рада тебе. Филипп уже тогда чувствовал свою силу над ней и во время прогулок на игровой площадке детского сада пользовался этим решительно. Он незаметно отделялся от компании мальчиков, уверенно звал эту девочку уединиться с ним в какой-нибудь разукрашенный большими божьими коровками фанерный домик, и наперед знал, что она обязательно пойдет, и она, действительно, как на веревочке, покорно шла за ним. Там он садился на лавочку, прибитую вдоль стены, и просил ее подойти к нему близко. Она знала, зачем он ее завет и подходила к нему вплотную и покорно стояла. Филипп просовывал ладошку девочке между ног и прижимал к интимным местам. Приятный холодок наполнял от волнения его детскую грудь, и у него чуточку дрожали руки от нахлынувшего удовольствия и от несомненной власти над подружкой. Затем он вставал и еще увереннее сверху просовывал свою руку ей под резинки колготок и трусиков, и приятные ощущения от тепла между ног девочки у него еще больше усиливались. Филипп видел и понимал, что противиться ему девочка не имеет ни воли, ни сил, ни желания и готова была исполнять любое его приказание и прихоть, и от этого понимания всего Филиппа трясло, как в лихорадке. В его голосе слышалась дрожь, когда он распоряжался ею, прося встать ближе или шире расставить ноги. Девочка в это время чуть нагибалась и смотрела в окошко домика, чтобы случайно никто не зашел и не помешал им «играть в семью». Их часто пугали ее подруги и его друзья. Однажды после обеда перед дневным сном они оба, не сговариваясь, вызвались помочь няне и воспитательнице расставить кроватки-раскладушки для сна. Они знали, почему они вызвались помочь. Им необходимо было поставить свои раскладушки рядом, которые были помечены персональной приклеенной картинкой, какая изображением повторялась в раздевалке на шкафчиках для верхней одежды и на горшках в туалете. Они благополучно все исполнили. Когда все дети в группе по картинкам нашли свои раскладушки и улеглись спать, а воспитательница ушла из общей спальни, Филипп медленно, не открывая глаза, просунул свою руку под простыню своей послушной партнерше. Она чувствовала опять его руку у себя между ног, но глаза не открывала. Филипп видел, что ее веки дрожали, и таким образом она старалась не просмотреть возвращение воспитательницы с его спины. Они оба участвовали в этом таинстве и оберегали друг друга от постороннего глаза. Опять его детская рука чуть дрожала от запретного удовольствия, и он крепко зажмурился, как ему показалось, на одно мгновение. Вдруг Филипп почувствовал, что с него слетела простыня. От испуга он машинально быстро дернул руку назад и неуверенно приоткрыл притворно сонные глаза, делая вид, что не понимает, зачем его разбудили. Он заметил, что его подруга лежит на соседней раскладушке уже спиной к нему, а его простыню держит в руках воспитательница, стоящая над ним и шепотом, чтобы не поднять всех детей, говорит ему какие-то осуждающие слова, хмурясь при этом. Филипп ничего не мог разобрать и только удивлялся мысленно тому, как они могли просмотреть возвращение воспитательницы. Ему было стыдно, но он понимал, что ему стыдно не на столько, чтобы это могло сравниться со страшным позором от вероятной возможности описаться во время часа сна и об этом узнали бы все дети в садике. Дети мочившиеся в постель в группе жили как изгои. Безжалостные здоровые сверстники воспринимали их как прокаженных, дружно смеялись над несчастными, и избегали общения с ними. Подобного Филипп очень боялся, и это могло бы его опозорить перед всеми навсегда и без возможности оправдаться. Он очень опасался стать посмешищем, ибо позор в садике мог перейти за ним в школу, которая в их пригороде имелась в единственном числе, а это значит стать посмешищем на все школьные годы. Удивительно, но особенно он опасался стать посмешищем не для всех детей, а в большей мере для девочек. Воспитательница Филиппа подняла и заставила перенести свою раскладушку в другой конец спальни, где лежали преимущественно мальчики. Она уложила его и накрыла сдернутой простыней. После дневного сна на полднике за столом он видел, как воспитательница что-то рассказывала няне и смотрела в его сторону, и при этом они обе с театрально широко раскрытыми глазами криво улыбались и с нарочито фальшивым удивлением на лицах покачивали головами. Ему не нравилось это, но он интуитивно чувствовал, что за свой поступок не станет посмешищем, если это вдруг станет известно всем детям в группе. Откуда у него так рано возник интерес к девочкам? Он не знал ответа на этот вопрос. Филипп помнил, что девочки и мальчики в детском садике ходили в общий туалет, где у каждого ребенка имелся только персональный горшок со своей наклеенной картинкой. Дети все вместе, мальчики и девочки, одновременно в одном туалете справляли нужду. Он помнил, что его друзья мальчишки в своем кругу всегда со смехом обсуждали поведение девочек в туалете и все то, что видели у них в уборной. Другой сомнительный случай произошел с ним тоже в детском садике. Его пребывание в саду заканчивалось и через три месяца ему предстояло идти в первый класс школы. За эти три месяца перед школой в старшую группу Филиппа пришел новый мальчик. Он был рыжий и полный. Его сплошная рыжесть лица напоминала лист белой бумаги, засыпанный плотным слоем кукурузных хлопьев. Через два дня к Филиппу на прогулке подбежал его маленький и старый дружок Витька и с вытаращенными глазами возбужденно прошептал: - Филя! Новенький рыжий дает потрогать жопу каждому, кто из мальчишек даст ему потрогать письку! Я уже потрогал его. Сашка с Юркой первые щупали его. Хочешь, я поговорю с ним, чтобы он дал потрогать жопу тебе? Вы побудите в домике, а я постою и посмотрю, чтобы «воспитка» вас не увидела. - Филипп стоял и не понимал, почему у Витьки есть интерес потрогать попу у новенького рыжего мальчика. Ведь это не девочка. Но по наитию Филипп безошибочно определил, что новый мальчик в данном случае играл роль девочки. Витька и еще два мальчика из неблагополучных семей слыли в группе, как непослушные и нехорошие дети. Они уже тайком курили на прогулке, собранные на улице брошенные окурки. Филипп никогда не пытался курить, но понимал, что эти три мальчика играли лидирующую роль в группе, и если он сейчас откажется потрогать новенького за попу, то его авторитет среди них упадет, и они будут считать его маменьки сыночком и трусом. Потом он, как все слабые и несмелые мальчики, будет покорно ждать своей очереди, чтобы покататься на велосипеде. Велосипедов в группе было всего три и основное время, которое отведено на прогулку, будут кататься на них только эти три мальчика. Воспитательница не регулировала очередность катания на велосипедах, потому что уединялась на веранде с девочками и читала им книгу. - Иди, поговори с новеньким рыжим, - сказал Филипп спокойно и Витька тотчас убежал, довольный тем, что не только он со своими дружками будет замешан в этом опасном деле. Через несколько минут Витька вернулся и удовлетворенно прошептал: - Он тебя ждет в последнем зеленом домике. Иди - я покараулю. - Филипп направился в указанный домик и пока шел, то не испытывал никаких чувств, но чем ближе он подходил к домику, тем тревожнее у него становилось на душе. Войдя в домик, Филипп увидел, что у окна сидит новенький полный мальчик. Он был острижен наголо, но его рыжие волосы немного выросли и его маленький ершик на голове напоминал одежную щетку у Филиппа дома. Рыжий мальчик посмотрел на Филиппа равнодушно. Филипп чувствовал, что сидящий перед ним новичок был сломлен его предшественниками. Ему уже не было смысла отказывать Филиппу, которого он тоже относил к клану самых сильных и влиятельных в группе мальчиков. На рыжем новичке были надеты просторные шаровары, и по ним легко определялось, что он имел непропорционально плечам крупный зад. Филипп никак не мог отвлечься от его мальчишеской коротко стриженой головы. Глядя на очертания его зада, который ему казался задом большой девочки, он никак не мог совместить в сознании, что мужская голова и женский зад рыжего новичка одно и то же, что голова и попа девочки. Филипп решил не смотреть на голову полного мальчика и неожиданно для себя почувствовал интерес, подобный, что он испытывал к девочкам и к новой красивой воспитательнице в их старшей группе. Всякая жалость к несчастному новенькому у Филиппа исчезла, потому что он видел только округлые контуры толстого зада и унизительную золотистость на лице жертвы. - Покажи, - скомандовал Филипп тихо, чувствуя свою силу и превосходство над новичком. Филипп знал, что рыжему толстяку попадет от тех первых трех мальчиков, которые склонили его показывать попу первыми, если он вдруг откажется допустить до себя Филиппа. Те первые трое, обманывали новеньк Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
belousov - Самые сильные силы
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |