|
    Прочтений: 0 Посещений: 1398 Дата публикации: 11.11.2010 © Copyright: Олег Белоусов, 2010 Свидетельство о публикации №21011110912 www.belousov.ucoz.com (роман в четырех частях) ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Бытие; Глава 8; Стих 21: «…и сказал Господь в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего; как Я сделал» Бытие; Глава 9; Стих 6: «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию» гл. 1 Ветреное и холодное окончание августа напугало обитателей одного из первых сибирских городов. В одно утро люди предали лето и все разом сдались в плен еще не наступившей по календарю осени, надев шляпы, шапочки, шарфы, плащи, пальто, закрытую обувь. Бездомные собаки, кошки, а также прожорливые птицы и хвостатые крысы за редким исключением вдруг перестали скапливаться около переполненных и омерзительно вонючих баков с гниющими человеческими отходами. Уродливые черные емкости без крышек, как наглядный укор порядку в стране, стояли неровно на большом расстоянии друг от друга посреди разбросанного вокруг мусора возле серых и мрачных панельных многоэтажных домов на неухоженных улицах. Несмотря на солнце, что иногда проникало лучами на землю через быстро летящие низко облака, влажная переросшая трава вдоль дорог уже не успевала просохнуть до полудня после студеных ночных дождей. Раннее похолодание на фоне всюду господствующего беспорядка усиливало подавленность и тоску у жителей от безысходности. В такую пору люди невольно ощущали себя проклятыми, оттого что вынуждены жить в суровом краю и при суровом несменяемым советском режиме, какой просуществовал без малого семь десятков лет и казался незыблемым и вечным, как преисподняя. Только беззаветно преданные своему единственному в жизни лету бабочки-капустницы, доживающие отмеренный срок, удивляя, продолжали наперекор северному ветру взлетать ненадолго под деревьями в скверах. Под стать бабочкам и мухи, словно больные, пораженные церебральным параличом, самоотверженно ползали по заплеванным чугунным кругам на люках канализации среди тротуаров не так уверенно и проворно, как в жаркое время. Крылатые насекомые как будто верили и не теряли надежду, что ласковое тепло при их жизни еще вернется. Однако по всему становилось очевидным, что короткое сибирское лето - ушло бесповоротно… Два водителя на новом такси бесшумно подъехали к гаражу смениться. Молодой и суетный под чужим взглядом татарин Вахитов, стриженный просто и дешево, словно мальчик дошкольного возраста с небольшой русой челкой на голом темени, отработал двенадцать часов и привез своего напарника Валерия Бурцева для передачи ему автомобиля на ночь. Недавно созданное, а потому не обустроенное второе в городе предприятие таксомоторных перевозок расположилось на окраине. С тыльной стороны организация примыкала к объездной дороге и отделялась от нее забором из криво приваренных к ржавым металлическим столбам грязных железобетонных плит. За дорогой начинались сельские поля со скошенной накануне кормовой кукурузой, и оттого уборочный запах из смеси срезанных злаков и пашни распространялся по всему таксопарку. Некоторые автомобили, что заехали на территорию, стояли с открытыми для вида капотами и багажниками в окружении нескольких озирающихся человек, подальше от административного здания и от глаз руководящего персонала. У таких машин, как по ритуалу, уходящие на выходные дни таксисты тайком и с удовольствием распивали водку, какую закусывали традиционно жареными цыплятами. По тому, как наглядно хмурые молодые водители быстро превращались в веселых и шумных балагуров, казалось, что вся нелегкая многочасовая работа делалась этими людьми благодаря единственной радости в жизни – радости выпить и закусить. В подобных компаниях, прежде чем приступить к выпивке, разорванную на куски курицу, свежие помидоры, зелень, мягкий хрустящий хлеб, бутылки, стаканы и сигареты укладывали на дно багажника поверх старых газет, чтобы весь этот "праздник" можно было быстро закрыть в случае внезапного появления поблизости какого-нибудь начальника. Потом часто все происходило по известному сценарию. После первых «ударных» ста граммов (половина граненого стакана) на голодный желудок еще теплые «цыплята табака», - купленные «на вынос» в кафе, - на воздухе приносили дурманившее наслаждение и ощущение восторга от кажущейся особенно ненасытной закуски после обжигающей нутро водки. Тут же немедленно разговоры заходили о «кормилицах» - о машинах и их проблемах. Затем захмелевшие шоферы обязательно начинали рассказывать друг другу случаи о том, сколько каждый удивительно много «чаю» за короткую поездку получил от какого-нибудь хвастливого клиента. Постепенно пьянея все основательнее, таксисты незаметно и обязательно переходили в разговорах на женщин, и заканчивалось все непременно тем, что полупьяные молодые люди рассаживались по выезжающим из гаража в ночную смену такси и направлялись в центр города на поиски еще «беленькой» и подружек. Жизнь решительно брала свое: накопительство «чаевых», - собираемых монотонно и нудно за неделю, - повеселевшим водителям вдруг начинало представляться презренным делом, и деньги, пришедшие от неразумных пассажиров, также неразумно без сожаления начинали тратиться напропалую и без остатка в ресторане с живой музыкой и танцами. К закрытию питейного заведения, вконец охмелевшие и разгоряченные друзья с танцевальной площадки бросали по-барски в музыкантов скрученные ладонями в шарики денежные купюры, и громко требовали не останавливаться, а повторять и повторять какой-нибудь заводной шлягер, под который отплясывать было легко и весело. Именно таксисты, официанты и работники торговли в советской стране чувствовали себя, вопреки желанию и старанию идеологов коммунизма, как у Христа за пазухой. Поведение молодых людей во все времена схожее, - меняются только декорации времени. Подобным образом вели себя давным-давно при царях когда-то пьяные молодые извозчики в дешевых кабаках после трудных, унизительных и холопских будней. Те же таксисты, только на лошадях, тогда и представить не могли, что придет такая власть, какая сделает их, ни за что ни про что, наиболее обеспеченными гражданами, по сравнению с остальным населением... Таким образом в этом таксопарке часто заканчивалось желание выпить водки в гараже после смены и перед выходными. Советская власть вопреки человеческой природе своими ограничениями во всех сферах жизни не могла и не стремилась ограничить только одного – повального пьянства. Власть советов зачастую возглавлялась психически больными или много пьющими людьми, которые невольно превращали в больных и пьющих от беспросветности уже четвертое поколение большей части народа. Любой здравомыслящий и трезвый человек неминуемо критически относился к царившему сюрреалистическому порядку вещей, но таких в стране мнимо господствующего пролетариата было мало. И все же, что-то было от Бога в этой безбожной и преступной власти, раз она не умерла тотчас после преждевременного рождения… - Сегодня слышал в машине по приемнику, что разбилась в самолете американская девчонка! Как же ее?.. – Вахитов опустил голову и почесал правую бровь указательным пальцем с уродливым и желтым от никотина ногтем, вспоминая иностранное имя. - Ну, та, которая написала письмо не то Горбачеву, не то Черненко! – с шутливым возмущением обратился Вахитов к Бурцеву, протягивая в его сторону открытую ладонь, ожидая подсказки, как будто тот, безусловно, должен знать, о ком идет речь. Бурцев молчал, слушая со спокойным видом, какое имя назовет Вахитов, у которого во время разговора в уголках губ скапливалась загустевшая белая слюна. "Как же его отвратительные губы целует жена?.." - подумал Бурцев и вздрогнул от невольного представления себя на месте жены. - Черт! Забыл!.. А!! Вспомнил! – вдруг выкрикнул Вахитов, широко раскрыв при этом глаза, - Саманта!! Смит Саманта, точнее! Или Саманта Смит? – угасая, начал гадать в сомнениях нерусский, говоря сиплым прокуренным голосом. – Ну, ладно, неважно! Передали, что она погибла вместе с отцом! Тринадцать лет было девчонке! – Он говорил эту новость с тревожным лицом, и кто не знал его, то мог бы подумать, что это событие потрясло его искренне и глубоко. Однако через несколько минут он разговаривал совершенно на противоположную смешную тему и так же искренне и неподдельно заливался хохотом от анекдотов среди таксистов, стоящих в очереди к диспетчеру за путевыми листами. Вахитов вспомнил и объявил эту новость, чтобы прервать неловкое молчание с недавно посаженным на его новую машину сменщиком. Он определял про себя Бурцева, как человека со связями в гараже и как «шибко грамотного», а значит не своего круга, но нужного для разрешения возможных проблем по работе в будущем. Советские таксопарки отличались от всех других транспортных контор своей неоднородной публикой. Здесь могли трудиться не только пожилые водители, не закончившие начальной школы, из-за того, что их детство выпало на нищие и голодные годы второй мировой войны. Люди молодые и более образованные тоже иногда от отчаяния приходили и садились за руль такси. Они теряли всякую надежду заработать деньги после института для нормальной семейной жизни на заводах и фабриках, куда их, как крепостных, распределяли на три года отрабатывать бесплатное высшее образование. На предприятиях молодым специалистам платили сущие копейки, чтобы можно было только покупать немудреную еду и далекую от моды и качества антисексуальную советскую одежду. Однако не каждый мог работать на такси, так как не каждый мог брать плату за проезд и нагло, не моргнув глазом "забыть" отдать причитающуюся сдачу пассажиру. Иное поведение лишало смысла работу в такси. Перед таксистами пассажиры часто чувствовали себя неловко и виноватыми за то, что требовали расчета строго по счетчику. Все-таки советская мораль и идеология осуждали людей сервиса, а наплевать на это осуждение мог не любой человек. Объединяло всех разных по возрасту и образованию таксистов то, что все они были людьми будущего, - а не прошлого... Бурцев, задумчиво глядя в боковое стекло на очередь машин перед опущенными навесными воротами, тихо произнес: - Никто не защищен…– Немного помолчав, он продолжил: - Эта девочка два года назад приезжала по приглашению Андропова погостить в Союз и когда возвращалась домой в Америку, на прощание сказала с надеждой по-русски: «Будем жить!»… Кто-то неведомый подсказал ей именно эту фразу, хотя это милое дитя верило без сомнений в сказанное при расставании. - Мрачный Валерий молчал почти всю дорогу, потому что плохо выспался. Он не жаловал ночные смены оттого, что никак не мог привыкнуть укладываться спать в шесть утра, а в шестнадцать уже выходить из дома и уезжать с приехавшим сменщиком на оформление путевого листа. До выходных дней у него не имелось времени не только почитать книгу или газету, что Бурцев привык делать в зоне для заключенных и в чем чувствовал нужду, но и включить телевизор. Это являлось для него существенным неудобством от денежной работы в такси. Валерий опять тихо заговорил: - Много пожившие люди после гибели детей от отчаяния вопрошают, глядя на небо: "Господи, если ты есть, почему наравне с людьми взрослыми не хранишь невинных детей, которых любишь?!". Христос говорил, что детям принадлежит Царство Божие... Что Иисус имел в виду? Если человек погибает на земле в детском возрасте, то непременно попадает в Царство Небесное, а хранить жизнь младенца или ребенка «в миру» он поручает его родителям? А если родители не справляются с этим и не могут уберечь свое дитя, то в этом есть наказание за какие-то родительские прегрешения или за грехи прежних предков? – спрашивал Бурцев непонятно кого, отвернувшись от Вахитова в окно. Он вспомнил старого издания библию, что брал читать в лагере у осужденного за отказ служить в армии молодого парня-ровесника из семьи староверов. Таких толстых книг Валерий не видел до тюрьмы, и только по этой причине библия вызывала тогда у него интерес. «Какой же связанный сюжет можно поместить на таком огромном количестве страниц?», - спрашивал он себя, - когда попал в колонию, и ему было только восемнадцать лет, - впервые удерживая увесистый и толстый фолиант в руках. Позже ему стало понятно, что библия - это собрание многих древних книг под одной обложкой. Своим началом Ветхий Завет казался Бурцеву - бывшему октябренку, пионеру и комсомольцу - какой-то неведомой ранее сказкой с идеями похожими на идеи морального кодекса строителя коммунизма. Новый Завет ему виделся собранием описаний забавных чудес, какие творил Богочеловек по имени Иисус Христос. В Бурцеве так естественно и прочно сидел атеизм советской школы, что все верующие люди казались малообразованными или мошенниками. Он старался понять, насколько искренен в своей вере его сосед через две кровати, который одного с ним возраста и который всегда безропотно давал читать ему библию. При этом ровесник старовер не требовал, а только робко и стеснительно просил об одном – не загибать страницы, пряча от смущения глаза, как будто чувствовал себя виноватым за эту просьбу. Кто-то в колонии знал дело этого молодого арестанта и рассказывал, что тот не пошел в военкомат на призывную комиссию, потому что служба в армии противоречила учению Христа. Верующий юноша не хотел принимать присягу, а значит давать клятву и брать в руки оружие, чтобы, возможно, убивать по приказу. Этот молодой человек без колебаний согласился отсидеть два года в тюрьме вместо двух лет солдатской жизни. Чем чаще с возрастом Бурцев перечитывал библию, тем меньше содержание ее виделось ему во всем несуразным и утопическим. Он не принимал на веру все то, что написано в книге, а пытался как мог найти объяснение изложенным в ней фактам и утверждениям с высоты небольшого опыта жизни. Другими словами, он сначала читал библию в большей мере, как критически настроенный и любопытный исследователь, а не как, безусловно верящий написанному тексту человек. Однако со временем он почувствовал, что, возможно, пять заповедей Христа, несмотря на нереальность немедленного и строгого исполнения их всеми людьми одновременно, все-таки содержат в себе правила жизни, какие определенно дают людям большую возможность сохраниться и иметь будущее. Бурцев так тщательно перечитывал библию, что невольно на все события в своей жизни и в мире старался найти объяснение в ней. Вот и сейчас после рассказанной Вахитовым трагической новости он по обыкновению попытался найти толкование этому в Новом Завете Иисуса Христа. Осознав, что не очень образованный иноверец Вахитов будет вынужден что-то отвечать на его вслух произнесенные слова, Бурцев продолжил рассуждать молча. «Эта американка не только дитя, а дитя-миротворец, если верить тому, что о ней пишут... У Матфея Иисус говорил, что миротворцы блаженны и будут наречены сынами Божьими... Следовательно, теперь погибшее юное существо, наравне с Иисусом Христом, будет наречено Богом-отцом своим чадом... По всей видимости, господь своим нареченным детям не дает долгой жизни на земле, а после смерти дарует им восторг и славу среди людей, что и есть поселить их навечно в Царстве Небесном, и что сейчас должно исполниться в отношении погибшей девчонки... Подтверждение тому в том, что Вахитов, я и многие другие люди с разной степенью глубины переживания впредь будем невольно о ней вспоминать в годовщину ее гибели и не только... Если библия истинно божественная, а потому правдивая книга, то память об ушедшем сегодня подростке должна будет сохраниться... Этот Богом с рождения помеченный человечек был послан препятствовать вражде людей из-за ослепления взаимной ненавистью... Она - эта с большими искренними глазами худенькая девочка - после поездки по Советскому Союзу сказала пораженная удивлением, что «они такие же, как мы!», то есть советские люди такие же, как они, американцы... Это вслух произнесенное и подхваченное всеми откровение ребенка, - хотя мало кто это осознавал, - сыграло невидимую, но великую роль умиротворения, так как немыслимо воевать против «таких же, как мы» и убивать «таких же, как мы», а дело, по-Божьему разумению, неумолимо шло к этому... Ребенок не мог лгать, и поэтому его невозможно было опровергнуть противостоящим и воинствующим правителям, всегда готовым с родственниками отсидеться в безопасном бетонном бункере, на обман и на жертву простого люда…» Гл. 2 - У нас мусульман в тринадцать лет девочка может быть уже замужем, - неожиданно вставил Вахитов, давая понять, что в тринадцать лет не все дети невинны. Он ухмыльнулся кривой улыбкой, обнажая ряд неровных и редко посаженных с серым налетом зубов. Вахитов вновь по привычке перевернул кисть правой руки ладонью кверху, подобно жесту «возьмите». - Замужество не грех… Выдают рано замуж девчонку взрослые родственники и, наверное, небескорыстно, – отговорился Валерий, чтобы продолжить размышления. «Опять цифра тринадцать сегодня», - промелькнуло на миг в голове у него, когда он вспомнил, что тринадцать лет назад с двумя друзьями привел вечером трех незнакомых подружек домой к Роману. Двум из них было по шестнадцать лет, а младшей только тринадцать. Эта тринадцатилетняя девочка сыграла зловещую роль в его жизни. «Ей тоже, как сегодня погибшей американке было тринадцать! Господи! Опять цифра тринадцать напоминает мне о себе перед выездом на линию... Лучше бы я «заболел» и не поехал нынче на работу... Не дай, Бог, попасть в аварию на новой машине…», - подумал Бурцев, продолжая невольно вспоминать события тринадцатилетней давности. Дело происходило в середине марта, тепла весеннего еще не ощущалось, и снег в городе не только не таял, но, напротив, казался белым и пушистым, как в начале зимы. Прошло, возможно, пятнадцать минут знакомству у кинотеатра с тремя девушками, и Роман, - как самый активный из троих товарищей, - не откладывая, на удачу, пригласил продрогших девчонок в гости в свою пустующую квартиру. Ребята не надеялись, что подруги темнеющим вечером согласятся пойти к незнакомым мальчикам, но невинные существа переглянулись и вдруг одобрительно кивнули. Наивные девочки всегда смелы потому, что не только не ведают страха, но и убеждены, что приятные ребята не могут быть опасными, а если и будут таковыми, то подсознательно допускают, что это не может быть страшно, так как мальчики в жизни все равно неизбежны. Взрослеющие девочки по природе всегда отчаянные… Друзья же, естественно для их возраста, восприняли это по-своему: они предположили, что девицы давно доступны и не против интимной близости. С этого возраста у юношей начинается период «алюминиевых трусов» или гиперсексуальности, и они впервые серьезно помешаны на девочках… Валерию, Роману и Николаю шел тогда восемнадцатый год. Все они закончили вместе одну общеобразовательную школу в прошедшем году, но в институт не смогли поступить, потому, что учились без особого желания и оттого не очень успешно. Они были увлечены хоккеем и пропадали в спортивной школе все свободное время с семилетнего возраста. В наступившем году тренер им пообещал, что похлопочет у военных в спортивном клубе «Звезда», чтобы их, как способных и перспективных игроков, взяли служить в состав местной армейской команды. После армии каждый планировал поступить заочно в какое-нибудь высшее учебное заведение и параллельно играть в шайбу опять за родной клуб. Такова была участь многих способных и талантливых мальчиков в советском хоккее. Николаю только исполнилось семнадцать, Роману уже полгода, как было семнадцать, а Валерию оставался месяц до совершеннолетия. У Романа мать работала лаборантом на цементном заводе и на неделю уехала в командировку на специальный полигон для испытаний новых марок цемента, а отец с ними не жил. Двух шестнадцатилетних девочек друзья под шуточные, как им казалось, угрозы изнасиловали, а тринадцатилетнюю девчонку, несмотря на ее недетские формы, пожалели. Сначала подружки сопротивлялись, но когда захмелевший Николай дернул со злостью за лацкан пальто одну из самых шумных подруг, и у нее, как горох посыпались пуговицы по полу, то гостьи вдруг с испугом в глазах осознали, что вырваться из квартиры, не уступив приставаниям парней, - не получится. Валерий строго соблюдал спортивный режим и не стал пить водку для того, чтобы согреться после улицы. Он из троих ребят один остался трезвым. Девочки с последней надеждой сбежались к нему на кухню, где он искал что-нибудь поесть. Они попросили его повлиять на выпивших друзей и отпустить их домой. Валерию искренне стало жаль перепуганных девчонок. Он согласился попытаться убедить товарищей не трогать их, хотя не верил в успех. Бурцев трезвыми глазами смотрел на все происходящее и опасался возможных последствий. Он пошел в комнату и объявил друзьям, что девчонки намерены обязательно обратиться в милицию, если их немедленно не отпустят. При этом Валерий, насколько мог, сделал лицо напуганным. Он выдумал эту угрозу, но подвыпившие товарищи настолько сильно возбудились бегающими по квартире девчонками, что уже ничего не боялись. Им со стороны казалось, что девочки друг перед другом наигранно и только для приличия взволнованы и оказывают сопротивление, какое больше напоминало им скрытое согласие. Николай и Роман на секунду задумались, переглянулись, затем рассмеялись, и сказали Валерию, что все девочки так говорят, когда попадают в подобную ситуацию. Еще они ему посоветовали вспомнить друга Аркадия Угрюмова, который всегда силой и побоями добивался близости с девочками и оставался неприкасаемым для милиции. Самую молоденькую подружку Бурцев все-таки упросил не трогать, с чем друзья согласились, потому что в противном случае он пригрозил уйти. Валерию было неловко перед незнакомыми девчонками от того, что он не смог повлиять на своих друзей и оправдать их надежды на него. Несмотря на то, что Бурцев был старшим среди мальчиков по возрасту, это не имело никакого влияния на товарищей. Николай и Роман были крупнее Валерия, а в хоккейной команде из-за своего гигантского роста под два метра заслуженно играли роль защитников. Бурцев был немного поменьше, но самым быстрым нападающим, поэтому силой он не мог бы воспрепятствовать намерениям приятелей, да и отношения можно было испортить с друзьями детства навсегда. Валерий вернулся на кухню и сказал подругам, отводя глаза, что лучше подчиниться нетрезвым парням и затем беспрепятственно поехать домой. Девчонки молчали, но не плакали. Они покорно ждали, когда друзья разберут их по комнатам. Эта покорность жертв тогда приятно возбудила Бурцева, но он не изменил своего решения - не участвовать с друзьями в сексуальных утехах. Валерий поспешно забрал с собой в отдельную комнату самую молодую подружку, и в течение всего времени лежал с ней на кровати, оберегая на всякий случай от подвыпивших товарищей. Один раз он ходил на кухню по ее просьбе за водой. Эта тринадцатилетняя девочка серьезно боялась пьяных парней, и ее заметно трясло от страха. Валерий чувствовал ее неподдельные переживания и убеждал, что к ней никто не притронется, но она на Бурцева не могла положиться с уверенностью, несмотря на то, что он оставался трезвым. После удовлетворения своей похоти, юноши дали девчонкам возможность привести себя в порядок. Валерий вызвался проводить подружек до автобусной остановки, - он считал это важным. Ему хотелось сгладить вину друзей насколько возможно и уменьшить обиду девочек, но недоброе предчувствие его не подвело - через три дня всех ребят забрала милиция из той самой квартиры, где они собирались ежедневно, пока мать Романа отсутствовала, и где произошло изнасилование. Именно отец и мать не пострадавшей девочки настояли на одновременной подаче заявлений в милицию всеми родителями дочерей. Родители младшей девочки подозревали, что изнасилована и их тринадцатилетняя дочь, и что она скрывает это из-за стыда при обязательном обследовании у врачей. Троим друзьям дали по восемь лет лагерей, которые Валерий отсидел полностью, хотя не прикоснулся ни к одной из потерпевших. Подельники же вышли на известные «стройки народного хозяйства» немного раньше его, после известного указа в конце семидесятых годов допускающего освобождение условно с обязательным привлечением к труду преступников осужденных по тяжким статьям уголовного кодекса. Называлось это в народе, еще с давних шестидесятых годов, - освободиться на «химию». Предположительно, заключенных называли «химиками», потому что они начали освобождаться при Хрущеве на строительство первых в стране предприятий химической промышленности. Раньше на «химию» выпускали только за легкие и средней тяжести преступления. Это не полная свобода, но и не лагерь. Жить надо было в общежитии с такими же «химиками» как ты, отмечаться вечером у милицейского коменданта и работать там, куда пошлют, но без охраны и на свободе. Советская власть с ее чрезмерно затратной «социальной» экономикой уже не могла привлечь на тяжелые и плохо оплачиваемые работы на крупных предприятиях страны вольнонаемных людей. Власть была вынуждена по традиции со сталинских времен направлять туда заключенных, но, как дань новому времени, освобождая их при этом досрочно, с обязательством весь оставшийся срок отработать там, где потребуется. За нарушения режима проживания и трудовой дисциплины, условно-освобожденных работников немедленно возвращали обратно в лагерь досиживать срок. Девочка, которую Валерий оберегал от друзей, не сказала на суде в его оправдание ни единого слова. Он предполагал, что, возможно, она боялась родителей, или этому ее научили следователи. Две изнасилованные подруги показали, что с ними совершили по два половых акта, а кто из обвиняемых это сделал и сколько раз, они не могли точно определить из-за темноты в комнатах и стресса. Валерий говорил на следствии и на суде, что не трогал никого и лежал с самой молодой девочкой, которую все друзья сообща решили пожалеть. Дознаватели после задержания хотели Бурцева побить, чтобы он признался в изнасиловании, но он был готов к этому. Наслушавшись рассказов старших ребят соседей по двору, - которые по вечерам собирались на большой чугунной лавочке выкрашенной темно-зеленой краской, - он усвоил, как себя следует вести на допросах. Валерий вскочил со стула, когда в кабинете стали собираться подозрительные, сердитые и крепкие ребята в штатском. Он решительно занял угол и громко сказал, что будет драться и кричать на всю милицию, если его несовершеннолетнего тронут, хотя бы пальцем. Старший дознаватель не ожидал такого поведения от молодого человека и велел всем выйти, после чего Валерий спокойно заполнил собственноручно протокол допроса. Адвокатов для подозреваемых несовершеннолетних ребят никто не думал вызывать. Тогда это, наверное, не было безусловным требованием, и человек похожий на защитника впервые появился перед отправкой друзей из изолятора временного содержания в тюрьму. Безликий, для проформы, этот временный адвокат появился у прокурора на предъявлении обвинения и получении первой санкции на арест сроком на два месяца. Больше этого «защитника» друзья никогда не видели. Всех троих их впервые после задержания везли вместе от прокурора в тюрьму на старом, тесном, скрипучем автомобиле, вперемешку с двумя сержантами милиции такими же высокими, как подследственные ребята. В заднее пожелтевшее от времени оконце с вертикальными решетками Валерий видел, что за три дня в камере предварительного заключения в отделе милиции весна словно проснулась. Было солнечно и бурно начал таять снег. От бодрящего запаха весны и отсутствия свободы хотелось рыдать. Валерий знал, что за предъявленное обвинение ему и друзьям грозил срок от восьми до десяти лет - ни больше, ни меньше. Как каждый невиновный человек он верил, что его непременно должны оправдать, и это позволило ему удержать слезы. Единственное, что его тревожило – это арест до суда, вместе с друзьями, которые участвовали в изнасиловании и признались в этом. На суде председательствующий спросил младшую девочку: «Свидетель Гладышева, оставлял ли подсудимый Бурцев вас одну на кровати? Отлучался ли он?». Она тихо и робко перед большим количеством народа ответила: «Да... отлучался...». Однако девушка не уточнила, что именно она просила его принести из кухни попить воды. Может быть, он вернулся не тотчас, потому, что искал стаканы и разговаривал там с пьяным Романом. Друзья Валерия были нетрезвые, и никто из них не вспомнил, сколько каждый совершил половых актов. По всей видимости, они не хотели выгораживать Валерия и нести ответственность без него. Это так понятно, когда ты впервые арестован в состоянии и возрасте перепуганного молодого человека. Вероятность остаться виновным одному, без единого знакомого в этом страшном для любого юноши заведении, казалась очень пугающей перспективой. Николай и Роман на суде осмелели после нескольких месяцев тюрьмы, которая в реальности была не такой страшной, какой ее описывали взрослые люди, молва и книги. Ребята сидели в новом корпусе специально построенным для женщин и несовершеннолетних подследственных преступников мужского пола. Просторные светлые камеры напоминали детские спальни в летних пионерских лагерях, где на окнах имелись решетки без металлических жалюзи и стояли аккуратно заправленные кровати чистыми белыми простынями в один ярус. Каждое утро на человека давали замерзшее сливочное масло в запотевшей бумажной упаковке, мягкий белый хлеб из тюремной пекарни, двойную порцию сахара, а раз в неделю воспитатель насыпал в шапку ушанку рассыпной табак за хорошее поведение. Один раз в месяц каждому несовершеннолетнему узнику полагалась продуктовая посылка на десять килограммов и восемь юношей в неделю получали от родителей по две передачи. У кого из малолетних преступников имелись деньги на счету от родственников, те имели право приобрести в передвижном по тюрьме магазине один раз в месяц дополнительно продукты и сигареты. С таким запасом родительской пищи, какую обитатели камеры организованно поедали все вместе равными долями три раза в день, никто не ел отвратительную тюремную баланду. В восьмиместной камере сидело строго восемь несовершеннолетних подследственных, а большего количества не допускалось. За дисциплиной ребят в камере следил сидящий с ними один взрослый заключенный, который всегда почему-то запоем читал книги и был девятым. Настоящую страшную советскую тюрьму друзья увидели позже, когда их всех по очереди после наступления совершеннолетия перевели к взрослым заключенным. Товарищи Валерия говорили на суде, что ничего не помнили из-за опьянения, и опускали головы, пряча улыбки. Они с трудом сдерживали себя, чтобы не рассмеяться. Им все казалось забавным и смешным. Их смешил «закрытый суд», где не было свободных мест из-за любопытствующей публики. Их смешили серьезные лица людей в зале судебного заседания. Их смешил судья, пришедший на костылях из-за отсутствия ноги и глядящий в их сторону со злостью, как все нездоровые и сердитые люди на всех здоровых и веселых. Им казался смешным немолодой прокурор, который постоянно доставал маленькую пластмассовую расческу из засаленного кармана на груди синего форменного пиджака. Расческа как будто не слушалась хозяина и не бралась, как следует его большими немного дрожащими руками с пухлыми пальцами, чтобы зачесать редкие волосы назад, когда мимо проходила в обтягивающей юбке молодая секретарь суда. Их смешили народные заседатели, какие всегда одобрительно кивали на неслышимые реплики судьи (тогда ребята наглядно смогли убедиться, почему народных заседателей в тюрьме заключенные презрительно называют «кивалами»). У подельников была одна защитница на троих, и она им очень нравилась, какой на вид было, примерно, тридцать лет, и они думали о ней, прежде всего, как о женщине, а не как о защитнице. По этой причине каждый из них невольно краснел, когда она близко наклонялась и шепотом задавала уточняющие вопросы перед судебным заседанием, обдавая приятной парфюмерией, от запаха которой они успели отвыкнуть в тюрьме, и что их возбуждало неимоверно. Молодые люди на суде запоминали в подробностях ее запах и очертания умопомрачительных женских форм, чтобы потом среди ночи в спящей камере легко вспомнить ее и с наслаждением мастурбировать, мастурбировать, мастурбировать… Из-за такой желанной и манящей женщины они не могли серьезно думать и говорить о защите. Совсем другие чувства теперь вызывали у друзей потерпевшие девочки. На суде жертвы при дневном свете казались особенно некрасивыми и простоватыми в своей неказистой одежде. Девушки сидели с опущенными головами и иногда шептались между собой и прилагали трудно исполнимые усилия, чтобы казаться очень серьезными и несчастными. Создавалось едва уловимое ощущение, что девочки довольны тем обстоятельством, что их невинность нарушили именно красивые и спортивного вида молодые люди. Ребятам, напротив, было неловко и совестно именно перед женской публикой на суде, но, особенно, перед красивой защитницей, что их судят за изнасилование невзрачных и неинтересных девчонок, на которых они в иной ситуации не обратили бы внимания. Родители мальчиков от страха делали сердитые и угрожающие гримасы, глядя на своих детей оболтусов на скамье подсудимых, когда видели, что те давятся от смеха. Молодым парням, казалось, что они не совершили ничего такого страшного, чтобы всем в зале быть неоправданно хмурыми, как на похоронах или на процессе, где судят убийц грудных детей. Они знали и уже видели в своей короткой жизни примеры настоящего изнасилования. У них имелся друг Аркадий Угрюмов, который каждый раз избивал свою новую знакомую на вечеринке или в лесу за зданием танцевальной площадки, если она отказывала ему в близости. Он бил каждую жертву долго и с остервенением, и несчастные девочки были рады, чтобы он скорее прекратил избиение и овладел ими. Они упрашивали его и просили прощение, за то, что не уступили ему тотчас. Друзья были свидетелями нескольких таких случаев, и они с сочувствием относились, но не к девочкам, а к своему другу по хоккейной команде, которому приходилось только таким способом добиваться желанной взаимности. Этот друг оставался на свободе, и ни одна его жертва не помышляла написать на него заявление в милицию за изнасилование, а они только единожды, неумело, неуверенно попробовали подражать ему - и оказались немедленно в тюрьме. Валерий после несправедливого суда и отсиженного срока сделал вывод: жизнь безжалостна во всем к людям несмелым, к непрофессионалам, к дилетантам, к людям неискренним в своем деле, даже, если твое дело преступно. Вся озабоченность взрослых людей в зале суда, казалась друзьям смешной и неоправданной. Несмотря на тяжесть положения и внушительный рост, ребята оставались ничего непонимающими юнцами. Спустя годы, значительно повзрослев в колониях, они с ужасом, - а в минуты отчаяния со слезами, - вспоминали наивную ребяческую веселость на суде, где определялась их предстоящая жизнь на длительное время вперед... При аресте у всех трех парней изъяли нижнее белье. На момент написания заявлений родителями девочек, через три дня после преступления, дознаватели смогли взять показания только у не пострадавшей девочки. Две старшие подруги, что подверглись изнасилованию, после известия об обращении родителей в милицию, убежали из дома. Родители смогли их отыскать у родственников на шестой день. Проведенная с ними медицинская экспертиза могла установить только то, что на момент преступления обе подруги являлись девственницами, а следы спермы подозреваемых, естественно, после стольких дней, обнаружить не удалось. Все эти подробности стали известны только на суде. Беспечность, неопытность и наивное убеждение, что на суде его непременно оправдают, помешали Валерию тщательно ознакомиться с обвинительным заключением в тюрьме и со всеми документами дела при его закрытии. Он до суда не ведал, что оба его товарища при первом допросе показали, что их друг Бурцев тоже совершил половой акт с одной из девочек. Очаровательная защитница на закрытии дела в тюрьме посоветовала ему быстрее подписать акт, о том, что он ознакомлен с документами, потому что в деле ей все понятно, и она спешит в коллегию адвокатов на встречу к другим клиентам. Разумеется, Валерий не мог усомниться в опытности обворожительной женщины. Он очень хотел нравиться ей и сделал все, как она просила. Только на суде друзья исправились и уточнили, что не знали о его участии в изнасиловании, но было уже поздно – советский суд, часто оправдано, традиционно брал во внимание только первоначальные показания подсудимых. Намного позже в лагере Бурцев понял, что необходимо было кричать на суде о своей невиновности и требовать, чтобы суд тщательно исследовал все факты. Валерий же стыдливо промолчал и дал возможность суду самостоятельно оценить его роль. Бурцев наивный был твердо убежден, что суд ни при каких обстоятельствах не может посадить непричастного к преступлению человека. Сесть незаслуженно в семнадцать лет, а освободиться в двадцать пять - Валерию Бурцеву представлялось чудовищной несправедливостью. С тех пор весь мир его представлений о человеческой справедливости потерял притяжение к правде. Он понял впервые, что добро в людском мире могут назвать злом, а зло - добром. Только молодость позволила ему пережить восьмилетний кошмар. Почти три тысячи дней неволи в образцово-показательной колонии в кирзовых сапогах, которые можно было снять только перед сном (после освобождения у него никогда больше не росли волосы на стертых икрах). Три тысячи дней в обществе неприятных, зачастую мерзких типов, с большей частью которых Бурцев никогда бы в жизни не встретился, потому, что не представлял, как такие люди могут жить вне тюрьмы. Однако Валерий стал предполагать, что все тюремные жители, когда-то тоже стали несчастными из-за какой-то людской несправедливости. Три тысячи дней унижения при обысках и проверках. Три тысячи дней позора при выкрикивании номера своей статьи в уголовном кодексе на перекличках, к содержанию какой он не имел отношения. За эти дни полуголодного существования от тошнотворной пищи, ранних подъемов, ходьбы строем на работу и трудно отмываемой грязи на руках от штамповочного производства он потерял отца. Отец умер от повторного инфаркта (первый случился после оглашения приговора сыну) и не дождался освобождения Валерия на последнем году его срока. Еще: Валерий по неосторожности отрубил верхние фаланги на двух пальцах левой руки из-за спешки при выполнении огромных норм выработки. Невыполнение нормы всегда грозило штрафным изолятором (тюрьма в лагере), где горячей пищей кормили через день. За этот бесконечный срок он множество раз участвовал в драках, отстаивая свои права в различных ситуациях. Конфликты утром в очереди у титана за кипятком и стычки при выборе хорошо освещаемого места в цехе в ночную смену – всюду требовались решительность и кулаки. Его молодой организм был полон мужских сил и беспрестанно требовал разрядки, и Валерий онанировал, если не еженощно, то через ночь непременно. Бурцев всего один месяц побыл в благоустроенной камере для малолетних подследственных. Он после наступления совершеннолетия первым из друзей был переведен к взрослым преступникам. В течение восьми месяцев до суда и после суда до отправки в колонию Валерий был вынужден нюхать отвратительную вонь прокисших от жары человеческих тел в переполненных тюремных камерах. Люди в летнюю жару потные, грязные и чесоточные (мыли в бане один раз в десять дней) спали из-за нехватки кроватей в три смены. В переполненных камерах дышать было нечем, потому что все курили постоянно. Некоторые подследственные новички теряли сознание от недостатка кислорода, и их ненадолго подтаскивали до безветренного и закрытого плотно металлическими жалюзи окна подышать. В камеру на семьдесят спальных мест загоняли иногда по двести подследственных заключенных. Из всей этой массы людей больных туберкулезом оказывалось до тридцати процентов, а были среди них и с открытой формой. Много было чесоточных людей с ногами и руками в коростах из-за расцарапанной до крови кожи. Все это не заживало от высокой влажности и отсутствия свежего воздуха. Некоторых бездомных и опустившихся узников заедали тряпичные и лобковые вши. В таком помещении с одним туалетом очередь справить нужду и умыться даже ночью не иссякала. На просьбы заключенных открыть для проветривания дверную «кормушку» контролеры отвечали со злорадством: «Не положено!». На сетование заключенных о тесноте, об отсутствии места для сна, о влажности пропитанных потом грязных матрасов, надзирающий прокурор с издевкой отвечал: «В тесноте, да не в обиде!» или «В тюрьме как в могиле: место всякому есть!». А когда подследственные начинали от возмущения все разом кричать, что это «беспредел», то проверяющий чиновник - в окружении толпы сопровождающих офицеров в начищенных сапогах и обильно политых резко пахнущим одеколоном - всегда перебивал хор недовольных, выкрикивая громко неприятным фальцетом со злостью любимую фразу: «Тихо!!! Я вас сюда не звал!!! Не попадайтесь!!!» В этот момент на шее и на лбу у него набухали вены, и его пухлое круглое лицо становилось багровым. Все заключенные немедленно умолкали, как будто соглашались с «надзорником» в какой-то мере, но больше потому, что он для примирения давал понять, что сочувствует всем, потому что не запрещает совершать преступления, а понимающе советует не попадаться. Тем самым он говорил, что он вполне «свой» и понимает, что в этой стране почти все преступники, но попадаются не все... Валерий преодолел все, благодаря молодости, но психически за восемь лет он состарился на все пятьдесят. Несомненно, психика его стала ущербной, потому что до сегодняшнего дня (пять лет после освобождения) он мог вспылить из-за любого пустяка и накричать на человека по несерьезному поводу, а то и, не откладывая, легко ввязаться в драку с собеседником, неосторожно сказавшего какое-нибудь необдуманное слово. Бурцев вынес твердое убеждение, что тюрьма не лазарет - никого не лечит, а только калечит. Особенно страшна и губительна тюрьма русская со времен царей до времен коммунистов тем, что жара и холод по сговору с дьявольской властью, а другой власти эта страна никогда не ведала, делали общее дело - изводили людей со света пыточными условиями содержания. Если в России правители поймут когда-нибудь непонятное для заурядного человека дело, что не для вдов, сирот, инвалидов и стариков в первую очередь, а для людей в неволе, необходимы человеческие условия. Именно тогда всем остальным будет безопаснее и легче в этой извечно многострадальной стране… Гл. 3 - Почему сегодня очередь при заезде? - поинтересовался Вахитов. - Давай путевку, я отмечу время твоего заезда и узнаю из-за чего там затор, - предложил Бурцев. Вахитов достал из-под солнцезащитного козырька путевой лист и передал сменщику. Через несколько минут Валерий вернулся и сказал: - Там начальник первой колонны проверяет снизу «оттяжки» и счетчики у заезжающих машин. Нам бояться нечего: нам хватает «колпачка». Надо убрать его пока из «бардачка» и спрятать на время заезда в кармане. – Понятные каждому советскому таксисту слова «оттяжка» и «колпачок» означали, что для сокращения порожнего пробега таксисты часто оттягивали тугой резиной трос спидометра из коробки передач автомобиля, если ездили на дальнее расстояние с пассажирами, а обратно - порожними. Именно на обратном пути они оттягивали трос, и пробега без включенного счетчика не оставалось, а это положительно влияло на планируемые показатели месяца и на заработную плату. Разумеется, таксисты в Советском Союзе больше рассчитывали не на заработную плату, а на «чаевые», которые за месяц в среднем превышали зарплату вчетверо. Однако за плохие показатели по порожнему пробегу могли снять с новой машины, а это бесконечные ремонты и затраты на эти ремонты по негласному правилу из собственного кармана. Колпачок же надевался на зеленый фонарик в правом верхнем углу перед лобовым стеклом, когда нужно было подвезти в черте города своих людей или сменщика без включенного счетчика. - Тогда я сейчас заполню показатели и посчитаю деньги, потом сброшу в сейф кошелек и передам тебе путевку. Пока ты получаешь свою, - я успею помыть машину, - сказал суетливый Вахитов. Вся эта процедура заняла у напарников чуть меньше часа. Краснощекий пожилой контрольный механик с косящим правым глазом, которого шоферы почтительно называли «дядя Вася», - всегда чуточку под хмельком и потому веселый, - подписал Валерию путевой лист, пожелал много «чаю» и, улыбаясь, посоветовал особенно не гонять на новой машине. Теперь Валерий был за рулем, а Вахитов сидел, развалившись, позади на всем пассажирском сиденье. Теперь его везли домой отдыхать. - Значит, Витька завтра выходит с «еврейского», а ты на "длинные", – сказал Вахитов, не спрашивая, а, как бы рассуждая вслух, и Валерий утвердительно кивнул головой. На новых автомобилях всегда работали три водителя по графику: три смены в день по двенадцать часов – один выходной, «еврейский», как называли его таксисты, затем три смены в ночь по двенадцать часов и два выходных или «длинные» и так далее. - Если будешь брать водку на продажу, то в винном магазине на первом этаже в моем доме очереди нет и «Русская» по пять тридцать там всегда есть. - У меня есть дома две бутылки, а больше опасно возить. Да можно и не продать, а значит перед «длинными» опять вынужденная пьянка. Все дело случая: когда и одну не продашь, а когда раз десять за ночь спросят, а у тебя нет... - Сегодня воскресение, поэтому верней всего водка уйдет вся, - не унимался довольный татарин от того, что закончилась смена, и в кармане осталось пятьдесят рублей с мелочью. Для первой смены и без продажи водки это считалось очень хорошо. Вахитову доставляло удовольствие оставлять свои «чаевые» в новых купюрах, а в кошелек с казенной выручкой он клал самые старые, мятые, надорванные или надписанные банкноты. – Да, чуть не забыл! Сейчас таксисты, когда я мыл машину, рассказали, что вчера в первом парке опять порезали ночью таксиста! Слышал?! - спросил Вахитов, хмуря лоб. По его злым и побледневшим губам было видно, что это событие его потрясло более ощутимо, чем новость о гибели какой-то американки. - Нет! А где?! - Говорят, что где-то в частном секторе за городом. Рассказывают, что выручку всю у него выгребли и шесть бутылок водки, но машину не забрали. Бедолага сам еле живой доехал до больницы и его успели спасти. Сменщик ивонный рассказывал, что спросили водки, и он вышел из машины, чтобы снять диванную спинку заднего сидения, где прятал бутылки. Как только он достал одну поллитровку, ему сразу под ножом приказали доставать всю водку, потом потребовали и деньги. Таксерик замешкался, и его тут же начали тыкать везде по телу. Сняли с него куртку, и в ней нашли портмоне с выручкой... Два молодчика изрезанную кожаную куртку ему бросили обратно и спокойно ушли... На мойке называли его фамилию, но мне он не знаком, поэтому не запомнил. – Немного помолчав, Вахитов добавил: - У меня там слева у двери, под ковриком, «монтажка» лежит. Если понадобится - не забывай... - Хорошо... Правда, если нож сзади к горлу подставят, то «монтажку» я не успею достать из-под ног, - ответил Валерий. Уже месяц, как он купил у бывшего военного прапорщика, которого возил как-то пьяненького ночью, за пятьсот рублей старенький без номера пистолет «ТТ» с двумя обоймами патронов. Валерий купил его для безопасной ночной работы, но никак не мог решиться взять его с собой в машину, потому что знал свои расшатанные нервы и крутой нрав. Один раз он из него стрелял в подвале загородного дома. Отец достроил дом как раз перед смертью. Давно отец Бурцева купил старенький деревянный домик с участком в десять соток в немноголюдной деревне рядом с городом. Из-за хронического отсутствия денег в течение пятнадцати лет он строил новый кирпичный одноэтажный дом с подвалом и высоким деревянным забором вместо снесенной старой завалившейся набок избушки. В достроенном полностью доме он успел пожить один год. У матери болели ноги, и в деревенский дом она после смерти отца ездила все реже и реже. Впервые в это лето там некому было делать посадки зелени и овощей, потому что у Валерия не хватало времени, и он все еще оставался в свои тридцать лет не женатым. Он ездил за город в дом отца регулярно и часто возил туда доступных девиц, с какими случайно знакомился во время работы на линии, а иногда с друзьями таксистами праздновал там свои дни рождения, а также «открытие» и «закрытие» летнего сезона. Другими словами, он устраивал там увеселительные попойки в складчину весной и осенью с участием небольшой группы таксистов из своей бригады. О покупке оружия он не рассказывал самым близким знакомым и родственникам. Тюрьма научила его меньше откровенничать, меньше доверять людям и держать язык за зубами. Отъехав от ворот гаража, через метров пятьсот, как начались новые жилые дома из силикатного кирпича, Валерий увидел на обочине дороги перед безлюдной автобусной остановкой голосующую пассажирку. - Вот тебе и первый клиент! – сказал Вахитов с заднего сиденья, вытягивая шею и стараясь разглядеть женщину. - Не хочу начинать смену с бабы - плана не будет, - ответил грубо по-мужицки Валерий в тон разговорной манере Вахитова, известным поверяем таксистов. - Ерунда! Бери ее! Пять двадцать в час по плану надо набирать и все равно с кем! Может, нам по пути с ней? Да и женщина, вроде, ничего! – настаивал, улыбаясь, веселый сменщик. Бурцев впервые слышал из уст Вахитова слово «женщина». - С хорошей бабой свяжешься – плана не будет... С ней прокатаешься, и тогда свои деньги вкладывать придется до плана. Любовь и деньги – две вещи несовместные, ты же знаешь, - ответил Валерий, перефразируя, известное выражение из маленькой трагедии Пушкина, опять налегая по-свойски для Вахитова на грубое слово «баба». Валерий посмотрел на Вахитова в зеркало заднего вида, но тот в тюрьме не сидел, поэтому к чтению по нужде приучен не был и оттого никак не прореагировал на созвучное выражение, которое было сродни словам: «А гений и злодейство – две вещи несовместные». Валерий неожиданно вспомнил, что в лагере сидело чуть больше одной тысячи заключенных, но в библиотеке всегда было безлюдно. Он просиживал подолгу там один за толстыми томами советской энциклопедии, изданной еще до смерти Сталина, в свой единственный выходной день на неделе. Видимо, читать неволя принуждает чуть больше людей, но все равно единицы, как на свободе. Тюрьма дает больший шанс развиться только людям любопытствующим. Первые годы в колонии Бурцев чувствовал, но не мог это выразить словами, что образованность и интеллигентность сродни привлекательности, и это его стимулировало на безудержное чтение книг. Все приятные и красивые для него женщины были интеллигентными и образованными. Сначала, как все мало читающие люди, его глаза слезились, или он невольно засыпал при прочтении первой страницы, но настойчивость и упорство сделали его читающим неотрывно в течение всего светового дня. Бурцев проехал молодую женщину и прижался к обочине, убежденный, что откажет ей по причине несовпадения маршрута с адресом сменщика. В правое боковое зеркало заднего вида Бурцев видел, что пассажирка идет к машине не торопясь, как бы с достоинством, давая понять, что она не намерена, как все простолюдины бежать к такси в знак благодарности, что для нее остановились. У Валерия внутри нарастало нетерпение и возникло желание уехать, не дожидаясь манерной дамы. - Идет, как по собственному огороду! – сказал он недовольно, но остался ждать. - Здравствуйте! - Здравствуйте! - В третий микрорайон? – спросила строго и не заискивающе пассажирка с густо накрашенными ресницами для ее возраста, как показалось Валерию. - Нет! – с удовольствием ответил Бурцев и включил первую передачу. - Возьми-возьми, Валера! Я решил скоро выйти: мне к жене на работу нужно зайти и помочь ей сумки с продуктами до дому донести, - неожиданно сказал Вахитов. - Тогда садитесь, - был вынужден предложить Бурцев. Он включил счетчик и тронулся с места. Чрезмерный запах сладковатой парфюмерии от пассажирки ударил Бурцеву в нос, и он с презрением повернул на пол-оборота голову от женщины, чтобы можно было видеть дорогу и не вдыхать неприятные для его обоняния запахи. Женщина была старше Валерия лет на десять, а обильная косметика по его наблюдениям часто присуща незамужним женщинам возрастом давно за тридцать. Валерий посмотрел в салонное зеркало и увидел, что Вахитов на заднем сидении давится от смеха. Ему было смешно, что сменщик нервничает от нежеланной пассажирки, которую он из лучших побуждений навязал ему. - Какие шикарные у вас духи! Я нюхал бы их с удовольствием всю жизнь! - сделал треугольный комплимент, сидящий позади Вахитов. Дама обернулась и посмотрела на широко улыбающегося татарина таким презрительным взглядом, что у того пропал всякий интерес восхвалять ее дальше. С его лица медленно съехала улыбка, и он приобрел растерянный вид, но теперь, глядя на него начал улыбаться довольный Бурцев, как бы говоря Вахитову, что вот тебе за твое «возьми-возьми, Валера». Женщина явно не любила таксистов, как класс «народных кровососов». Советские люди больше, наверное, из зависти не любили работников торговли, официантов, таксистов и прочий государственный обслуживающий персонал. Тут же Валерию стало жаль потерявшегося напарника по таксистской доле, и он произнес: - Не помню, в какой стране, я давно где-то читал, что злоупотребление парфюмерией в общественном транспорте карается тюрьмой. - Валера, останови. Мне здесь нужно выйти, - сказал Вахитов. Бурцев выпустил сменщика и поехал дальше. - Почему вы не взяли с него деньги? – спросила женщина, обиженная за свою обильную парфюмерию. Бурцев посмотрел на нее сверху донизу и только сейчас заметил, что ноги у пассажирки в черных колготках ровные и красивые. Теперь она не казалась ему сорокалетней женщиной, и он пожалел о язвительном замечании в ее адрес. - Это мой сменщик, - ответил Валерий, с опозданием понимая, что сказал глупость. - У вас в таксопарке принято сменщиков возить за счет клиентов? – спросила с сарказмом тотчас женщина, используя оплошность Бурцева. - Нет. Не принято. Вы заплатите только половину той суммы, которую набил счетчик за ваш совместный проезд с моим сменщиком и плюс ту сумму, которую набьет счетчик отсюда до вашего выхода из машины в третьем микрорайоне. - Я заметила, что когда останавливала машину, то у вас не горел зеленый огонек, что значит, как вам известно, включен счетчик. Однако когда я села, то увидела, что счетчик у вас не работал. Вы включили его только при мне! Вы «химичите» со своим счетчиком! Я думаю, вашему начальству будет интересно знать, почему так хитро работает ваш счетчик, если я напишу жалобу на вас! - Пишите... Это ваше право...- ответил Бурцев и представил неизбежные последствия жалобы. На зеленом фонарике был до сих пор надет колпачок, поэтому пассажирка не увидела горящий огонек при выключенном счетчике. Начальник отдела эксплуатации после такой жалобы все оценит безошибочно и вызовет непременно его на комиссию контрольно ревизионной службы, где обязательно в лучшем случае примут решение снять на месяц с новой машины и отправят подметать гараж. Через месяц ему придется садиться вновь на старый автомобиль и начинать все сначала. В худшем случае его могут уволить за недоверие по двести пятьдесят четвертой статье трудового кодекса. Он с большим трудом устроился в таксопарк, куда его долго не хотели брать из-за отсутствия трехлетнего водительского стажа. Минимум три года требовалось любому водителю, чтобы быть допущенным к пассажирским перевозкам. Валерий окончил шестимесячные курсы водителей автобуса, где немедленно получил право возить по сто пассажиров, а в такси ему было не положено возить максимум четырех человек без трехлетнего стажа. Этот казус он преодолел благодаря родственнику, который был знаком с начальником таксомоторного парка, и это помогло ему устроиться водителем такси с недостаточным водительским стажем. При оформлении в отделе кадров его спросили, почему он не служил в армии, и он, шутя, ответил, что такие люди, как он в тылу нужны. Пожилая якутка, начальник отдела кадров, с желтушным лицом китаянки и с пронизывающим взглядом немедленно поняла и связала два обстоятельства: небольшой рабочий стаж в трудовой книжке и краткие противоречивые строчки в военном билете - «не служил», но «годен к строевой службе». Она легко догадалась, что у парня имелись проблемы с законом. В такси судимым работать было запрещено, и начальница, закурив папиросу «Казбек», с его заявлением пошла к руководителю, желая убедиться, что тот настаивает на трудоустройстве нового водителя. Пока она ходила, Бурцев стоял и ждал, потеряв всякую надежду на денежную работу в такси. Каково же было его удивление, когда она вернулась и сказала, что оформляет его на работу, но он должен знать, что это делается вопреки всем приказам по транспортному управлению, и поэтому он должен работать без единого замечания. Валерию было не очень понятно, на что именно намекает якутка - на судимость или на недостаточный стаж. Еще тогда Бурцев подумал, что с его нервами он вряд ли долго проработает без претензий со стороны пассажиров. У него не имелось никакой приличной специальности после освобождения, а от прямых, грязных и мало оплачиваемых работ он устал безмерно в лагере и в первые три года после освобождения. Если сейчас его уволят за жалобу, то ему придется искать новое место работы. За два года в такси он успел скопить две тысячи рублей и этих денег ему должно хватить надолго, рассудил он. Триста рублей в месяц он сможет заработать за рулем автобуса, успокаивал он себя, но в душе понимал, с сожалением, что после такси ничто равноценное найти не сможет. «Кто в Советском Союзе поработал в такси, тот не сможет больше нигде работать», - вспомнил он утверждение старых таксистов. Действительно, кто привык помимо ежемесячной зарплаты получать приличные по советским меркам деньги каждый день в виде «чаевых», тот после увольнения из такси в течение года непременно возвращался обратно, тоскуя по веселой жизни и по свободным деньгам в кармане. Бурцев понимал, что перед ним человек, которого трудно будет разжалобить, да еще после его язвительного замечания о ее парфюмерии, - он чувствовал таких вредных и обиженных судьбой женщин. Все-таки он решил попросить прощение и убедить пассажирку не писать жалобу. Гл. 4 - Женщина, простите меня, ради бога, за мою некрасивую шутку... Я не хотел вас обидеть...- с трудом выдавил из себя Бурцев. В лагере он понял, что лучше один раз унизиться, чем остаться гордым, но потом терпеть унизительные условия жизни бесконечно долго, как после его скромного молчания на суде. Валерий предоставил суду возможность самому установить его невиновность, без активного доказывания своей непричастности к преступлению. - Мне совершенно наплевать на ваши шутки, - они меня нисколько не волнуют, - отказываясь примириться, сказала раздраженная дама, отвернувшись от Бурцева к окну. Он за руку повернул ее к себе и сказал: - Хотите, я вас сегодня буду всю смену возить бесплатно? Я вас прошу, не пишите жалобу, пожалуйста… - Не трогайте меня руками! И не надо мне ваших услуг! - решительно ответила женщина. Валерий, управляя одной рукой, достал портмоне из внутреннего кармана пиджака, вытащил с трудом три сторублевки, - сумму, что он приготовил в очередной раз положить на сберегательную книжку, и какая была больше его месячной зарплаты, - и опять потянув за руку от окна отвернувшуюся женщину, сказал: - Здесь триста рублей! Возьмите, пожалуйста! У меня больше нет! Простите меня! - Не надо мне ваших ворованных денег! – взвизгнула окончательно обозленная женщина. - Я предупреждаю вас, что если вы еще раз посмеете «лапать» меня своими руками, то я вас привлеку за попытку изнасилования! – Другой на его месте молодой мужчина рассмеялся бы только на такую угрозу сорокалетней женщины, но у Бурцева на какое-то мгновение потемнело в глазах. Он тут же услышал громкий давний хохот, который запомнил на всю жизнь. Валерий приехал из тюрьмы в колонию отбывать свой долгий срок в декабре, перед Новым годом. Получив спецодежду, матрас, одеяло, подушку, постельное белье и алюминиевую кружку с ложкой, он пришел в помещение отряда. Там ему показали его кровать на втором ярусе и место в тумбочке для ложки с кружкой. Когда он все разложил, то к нему, как к новенькому, тотчас подсели соседи с ближайших кроватей. Пожилой заключенный не каторжанского вида со спокойным взглядом, спросил, какой у него срок, и какая статья. Бурцев ответил с нежеланием. - Ну как? Понравилось? – спросил, улыбаясь, добродушный и с рябым лицом мужчина с короткой и редкой сединой на голове. - Что понравилось? – переспросил Бурцев, не понимая, немедленно, о чем речь. - Ну, как? Молоденькие девочки хороши в постели?! - Я никого не трогал... - ответил угрюмо Бурцев. - А за что восемь лет дали?! - Не знаю... - Ты что ни одной ни разу не макнул?!! - Нет... - Ха-ха-ха!!! Ха-ха-ха!!! Ой!!! Спасите меня!!! - кричал, захлебываясь хохотом рябой мужик на всю огромную комнату отряда. – Он рядом полежал и ему впаяли восьмилетку!!! Дорого полежал!!! Ха-ха-ха!!! За такой незаслуженный срок тебе, как святому многое когда-нибудь простится в жизни! – Он и все, кто был в это время в комнате, еще долго смеялись и вытирали слезы от искреннего смеха, который невольно перешел в сочувствие. - Вот комуняки дают! Парня на восьмилетку закрыли за то, что он рядом полежал! Ничего, браток, - не расстраивайся. Ты молод и должен пережить все... Сейчас заварим чаю и «обмоем» твое прибытие. Привез чаю из тюрьмы? - Есть немного... - ответил невесело Валерий. Вот и сейчас Бурцев услышал тот давний хохот заключенного седого мужика, когда пассажирка вдруг сказала, что может посадить его за попытку изнасилования. У него еще судимость не погашена за изнасилование, которого он не совершал, а его опять незаслуженно хотят посадить за попытку изнасилования. Никто с его криминальным прошлым насильника не будет сомневаться, что он пытался изнасиловать эту полоумную бабу, и ему опять могут дать огромный срок. Ему с тоской вспомнился вновь весь лагерный, но особенно тюремный кошмар… Кто-то кричал Бурцеву сбоку, но он не понимал, что от него хотят. Вдруг он очнулся от минутного забытья и ясно услышал, что рядом сидящая женщина громко требовала остановить машину. Он вспомнил, что эта дама хочет его погубить, и что она без колебаний исполнит это, как только выйдет из машины. Валерий почему-то нисколько в этом не сомневался. - Остановите немедленно машину! Мне нужно выйти! – В одно мгновение Бурцев огляделся и понял, что рядом нет людей и проезжающих машин. Он стал прижиматься к обочине и тут же неожиданно со всего маху и со всей силы тыльной стороной правого кулака резко со злостью ударил пассажирку по лицу. Козонки его кулака сначала скользнули по подбородку и врезались в горло кричащей женщине. В одно мгновение она закатила зрачки к верху, потеряла сознание и повалилась медленно на дверку. Ему хотелось продолжать бить ее безжалостно, без остановки по лицу и забить непременно до смерти. Такой страшной ненависти к человеку он давно не испытывал. Невероятно, но Бурцев смог осознать, что тогда зальет кровью все сиденье и пол в такси. Трясущимися руками он полез через пассажирку и, ослабив крепление спинки, разложил сиденье. С трудом он все сделал, и теперь женщину было не видно с улицы. Что с ней делать дальше - он не мог придумать. Вывезти ее за город и задушить, а затем, где-нибудь выбросить, он не решался, потому что ее видел Вахитов, и, возможно, кто-то еще из ее знакомых или соседей обратил внимание, что она садилась в такси салатного цвета. Бурцев быстро поехал. Он должен успеть выехать за пределы города, пока она не пришла в себя. Он летел со всей скоростью, с какой только мог ехать его новый автомобиль. «В загородный дом отца, немедленно, скорее!», - вдруг сказал он себе, с какой-то спасительной радостью. От объездной загородной дороги было километров пять до деревни, в который отец построил дом, и в котором так и не успел пожить. Ехать через пост ГАИ при выезде на трассу он не решился. Он знал дорогу лесом, которая в сосновом бору никогда от дождей не теряла своих качеств, потому что была песчаная. Вот он уже краем объезжает дождевые лужи в бору. Еще пять минут дороги, и он остановился, наконец, у ворот дома отца. На улице в деревне - ни души. Руки не перестают т Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
belousov - Ямочка
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |