|
    Прочтений: 0 Посещений: 298 Дата публикации: 3.6.2019 Людям снятся сны. Если не всем, то многим. Если не каждую ночь, то достаточно часто для возникновения легиона пыльных вероучений, что ищут в снах какой-то смысл. Ведь если не у всех из этих многих в том углу, куда можно легко дотянуться, валяется толкователь их ускользающих видений, количество апологетов тайных знаков, безусловно, очень велико. Мне снился сон… Кто может со всей убедительностью подтвердить, что никогда не говорил этих слов? И, вне зависимости от контекста и вкладываемого значения, будет ли кто отрицать, что за ними порой скрывается жажда предвидения? Мне снился сон, что не был сном… Существует такая тенденция или нет, сны нередко влияют на нас – направляют наши мысли и руководят поступками, являясь частью первопричин, созидающих историю. Сколько сломанных копий бросили в её лоно учёные мужи, желающие навязать человеческим грёзам порядок… Задумывался ли некогда кто-нибудь из них о том, почему нам снимся мы сами – такие, какими мы никогда не будем… Мне снился сон, что не был сном, где я пространством сокрушён… Миллиарды виртуальных реальностей, придуманных природой, и здесь опередившей изобретательность человека, считаются посланиями бога или дьявола, космоса или ушедших предков, инопланетного спутника на задворках Солнечной системы или заблудившейся планеты Нибиру – чего угодно, но только не порождением разума, ибо люди страшатся признать, что в снах своих одиноки. Мне снился сон, что не был сном, где я пространством сокрушён, твоей любовью – как огнём… Так или иначе, мы всегда открываем глаза. *** Каждое утро в съёмной квартире – не более чем очередное сновидение. Иллюзия дома, добровольное враньё собственным ожиданиям о нормальности своего существования. Первое, что разрушает этот самообман, – продавленный стык между половинками разложенного дивана, на котором Кирилл спал, и который он ни за какие посулы не купил бы самостоятельно. Диван как вокзал, аэропорт или автобусная остановка. Сортировочная станция. Платформа для секса. Консервная банка с генетическим материалом пары десятков человеческих особей. Кирилл просыпался в компании призраков. Они цеплялись в мутное сознание, сковывали воспоминаниями, сожалением, отвращением, оставались на нём запахами, вводили в новый день, похожий на предыдущий до абсурдных мелочей. И всё, что следует за пробуждением, является последовательностью привычных рефлексий, кажущейся видимостью свободы выбора. Кирилл сбросил с себя одеяло и отправился в обход по сумраку жилища. Кухня встретила его ледяным выдохом из приоткрытого минувшим вечером окна – проникшая в квартиру осень безжалостно высосала накопленное за ночь тепло, въевшись в зелёный линолеум, пронзила до лёгкого онемения голые пятки. Он закрыл окно и развернул жалюзи – всё та же нервозная морось, капающая с нависшей над городом неделю назад облачной нахлобучки, чья хроническая серость давно обесцветила само восприятие погоды. Выудив из постельного вороха скомканный халат, достав два бокала, спрятанные под изголовьем дивана, Кирилл вернулся на кухню и приступил к рефлексиям. Выкурить первую сигарету сразу или подождать, пока закипит чайник… Сварить кофе в турке или залить прямо в чашке… Вымыть вчерашнюю посуду сейчас или оставить до вечера… Он встал у окна, слушая, как вода доходит до истерического состояния, наблюдая стоглазые девятиэтажки, уходящие в перспективу и в его будущее, обросшие легендами, аварийностью и грязью, которую бессилен смыть недельный дождь. Бездумно и бесцельно Кирилл провёл указательным пальцем по белой пластине жалюзи – на сухой, растрескавшейся коже осталось пятно такой же грязи. Чайник отчаянно затарахтел крышкой, оторвав его от созерцания испачканного аллегорической действительностью пальца, и Кирилл шагнул к мойке, где, вздымаясь к покосившемуся крану, красовался утёс измазанной остатками ужина посуды. Кирилл снял часть тарелок, переставил их на столешницу, поправил кран в вертикальную позицию и, подставив палец, отвернул синюю ручку. Кран неожиданно сморкнулся гейзером сжатого воздуха и выплюнул очередь мощных ржавых выстрелов, раскидав по руке, стене и халату объедки ушедшего вечера, а затем с глухим стуком снова завалился набок, недвусмысленно намекая на упадочность ситуации. Ошарашенный Кирилл испустил вздох покорного согласия и, обмакнув руку в тонкой оранжевой струйке, оценил нанесённый ущерб. Заляпанная стена оставила его безучастным, однако халат было откровенно жаль. Впрочем, чёрная махровость быстро впитала результаты водопроводных поллюций, и он подумал о стирке, после которой халат будет две недели висеть на сыром балконе. С наибольшей вероятностью сей акт состоится ближе к лету… Кофе мелкого помола с ромовой пропиткой, кардамон, корица, сахар и сливки. Комбинация настолько великовозрастная, что уже утратила вкус. И тем не менее, в сочетании с первой сигаретой – сильнейшая из всех рефлексий. Её могущество способно подменять ценности, вытесняя элементарную гигиену, энтузиазм на здоровую зарядку или случайные любовные утехи, вынуждая уносить за порог удовлетворение, полученное за счёт пустого желудка или пропущенного душа. С другой стороны, около месяца назад бойлер приказал долго жить, и мёрзлые конечности отнюдь не добавляют охоты освежиться холодной ржавой водой. Взгромоздившись на стул, Кирилл поджал под себя ноги и задышал смешанным ароматом кофе и табака, разглядывая два бокала у мойки, по стенкам которых трассировали оранжевые капли, со дна одного из которых медленно испарялось в перенасыщенную влагой атмосферу недопитое каберне. Сочетание оттенков красного привлекало внимание – этот бокал был выдернут из контекста утреннего сомнамбулизма, заставляя перебирать в памяти вчерашние события до тех пор, пока забытая сигарета не дотлела до пальцев. Кирилл вздрогнул и замахал рукой, рассыпая вокруг себя серые хлопья. Раздосадованный, он смахнул разлетевшийся по столу пепел, стряхнул его с халата, теперь уже смирившись со скорой и неизбежной стиркой, и вынул из пачки новую сигарету. Несколько хлопьев спланировали на портмоне, вопреки чтимым приметам валявшееся тут же – на столе, и Кирилл вспомнил, как ночью вызывал и оплачивал такси. Из всего произошедшего, пожалуй, именно это событие казалось наиболее ярким – не в качестве финала, но как непреложная тенденция. Он посмотрел на стоявшие в другом конце кухни бокалы – пункт А, перевёл глаза на кошелёк – пункт Б, обречённо ткнул в пепельницу обожжённый фильтр, усовершенствовал экспозицию в мойке чашкой с утрамбованной гущей и поплёлся на поиски одежд. Собраться с духом и ехать на работу или, надавив на жалость к самому себе, блаженно раскиснуть в объятиях простуды… Он взглянул на свой рабочий угол – приглашающе открытый ноутбук с висящими на мониторе наушниками, гигантская чашка с засохшими на краях ингредиентами какого-то мудрёного чая, тарелка с одиноким, погребённым под кучей обёрток обломком печенья, задвинутое в стол кресло, в котором можно принять чуть ли не любую позу из пресловутого индийского трактата, – личная зона комфорта, включающаяся одной кнопкой. Вот этой. Кирилл отодвинул кресло и убрал наушники. Монитор мигнул индикатором выгрузки из режима гибернации и через секунду вернул из небытия поставленную на паузу сцену из супергеройского сериала. Он свернул полный экран и переключился на звуковой редактор. Именно теперь его голова со всей предсказуемостью начала генерировать идеи, которые были так необходимы ночью, но отсутствие которых, как правило, иногда вынуждает отрешённо пялиться в сериалы. За пятнадцать минут правая рука превратилась в независимый и самодостаточный организм. Она увлечённо катала по столу залипающую мышку и вершила иной порядок, перестраивая ноты и перегруппировывая паттерны, стирала неудобоваримые участки аранжировки, вновь и вновь прогоняя цикл воспроизведения. Где-то очень глубоко внутри Кирилла скулила тщедушная совесть, постепенно вводя его в то состояние тревоги, когда эту совесть перетягивают между собой, словно мизерное одеяльце, принятые годы назад обязательства и упускаемые на годы вперёд возможности, однако вскоре на стол взгромоздились ноги, и ноутбук перекочевал на колени. Спокойное гудение вентилятора в его недрах, пасмурную тишину комнаты, эпическую борьбу с чувством долга – всё бестактно разметал по разным вселенным вопль оставленного рядом с портмоне телефона. Ноги снялись со стола и потащили Кирилла на кухню, и в это мгновение он будто раздвоился, одновременно находясь в двух комнатах. Кирилл-А вертелся в центрифуге творческих изысканий… Кирилл-Б безропотно старел в порочном лабиринте выживания… И между ними, как на прокрустовом ложе, как ещё одна тенденция, гибла завывающая совесть. – Здравствуй, Настя. – Привет! Слушай, ты когда будешь? Здесь уже двое тебя найти не могут. Кирилл отнял телефон от уха и взглянул на часы. Как выяснилось, состязание затянулось на полтора часа. – Ну, тогда придержи их. Буду минут через сорок. – Давай я скажу, что через полчаса, а дальше десять минут особой роли не сыграют. – Замечательно… Как дела, Настя? – Всё! Пока! Я занята. Поковырявшись в пепельнице в поисках самого жирного окурка, Кирилл цинично добил его до основания и выключил рабочее место. Сейчас придётся уносить новорождённые идеи с собой. К концу дня они всенепременно обесцветятся, подобно погоде, растворятся в голодной усталости, и он узнает, как будут развиваться и взаимодействовать сюжетные линии сериала. Этот эпизод определённо повторится завтра, и послезавтра – вальяжно проплывёт мимо ещё один год его жизни, а вслед за ним ещё на одну крупицу страха утяжелится и без того увесистое ощущение времени. *** Администратор Голланда плевала на время. Оно было столь же бессмысленным для неё, сколь незначительной считалась ею сама смерть. Голланда жила вне времени, но незаметно пребывала внутри смерти – несмотря на то, что когда-то эти категории мироустройства считались неотделимыми друг от друга. Осень администратора была перманентной и всеобъемлющей – последней на Земле, ибо, являясь свидетелем увядания всего, что подчинялось физическим измерениям, Голланда отстранённо следила за гибелью всего живого. Впрочем, сейчас, впервые за своё долгое существование, она также предвосхитила вероятность того, как в роковой час оборвётся последовательность привычных ей рефлексий. Лицо администратора – воплощение идеально правильной красоты, но безэмоциональное и незыблемое, как изваяние Рамзеса, отражало отсветы голографической проекции с той беспристрастностью, с какой тонут в омуте забвения бесконечные тысячелетия. Она наблюдала, как дряхлел мир. В его ядре распался последний радиоактивный атом – планета медленно остывала, парализуя тектонический хоровод континентов и обескровливая вулканы. Затем оторвалась от тверди и рассеялась в космосе опалённая раздувшимся и покрасневшим Солнцем атмосфера. Испарились обращённые в ядовитый бульон океаны, рассыпались в пыль самые твёрдые горы, и если даже планета могла ещё с маниакальной одержимостью поддерживать тлеющий фитиль жизни – ей самой предстояло сгореть в намного более животворной огненной стихии. Голланда видела далёкое будущее. – Достаточно, советник Хтом! – нарушила она тишину с достоинством олимпийской богини. В противоположной глубине залы шевельнулся гигантский силуэт, и пятидесятиметровая проекция растворилась в тёмной пустоте центрального пространства. Автоматика колоссальной комнаты мягко зажгла спрятанные софиты, окрасившие своды глухим красным цветом, и внимание присутствующих сконцентрировалось на администраторе. Голос советника Хтома, твёрдый и ровный, как стена, апеллировал к её решению. – Рекомендую возобновить моделирование и дождаться завершения, Голланда. Архивы сообщают, что потерянным поколениям было известно о таком финале, и мы в данное мгновение, возможно, пренебрегаем важными для нас знаниями. – Я убеждена, наш вид не дотянет и до половины показанного, – парировала та. – Пусть изучение архивов останется вашей вотчиной, советник. Старейшие и далее будут учитывать сделанные вами открытия. Хтом выразил согласие едва уловимым кивком квадратного подбородка, и его жест, не взирая на размеры помещения, был воспринят. Голланда продолжала. – Никто из вас не станет ныне отрицать: этот мир умирает, и в своей агонии подвергает опасности наше общество. Мы давно перестали быть его частью, существуя в замкнутой, искусственно воссозданной экосистеме, которая защищает нас от фатальных условий пустыни, что простирается за пределами. Более того, мы сами являемся такими же замкнутыми и саморегулируемыми системами. Однако, как выяснилось, эти обстоятельства никак не смягчают грядущую угрозу нашему выживанию. Итак, таков посыл! Голланда холодно обводила взглядом две концентрические трибуны с собеседниками, заседающими на огромных расстояниях друг от друга, – словно подчёркивала сказанные слова. Риторика, звучащая из уст администратора, редко не обладала свойством безоговорочного единодушия, и всё же один из двадцати также редко не был готов оспаривать коллективное мнение товарищей. Голланда, отнюдь не без указаний предписанного ей долга, уважала данный нюанс и терпеливо ждала, когда этот человек заговорит. Вместе с ней ждали остальные. – Если расчёты выполнены верно, сценарий продемонстрированных событий предполагает, что у нас имеется в запасе как минимум двести миллионов лет, – принялся, наконец, вкрадчиво рассуждать Кастор. – Это очень много… Перспективу своевременно покинуть Землю я одобряю – да! Но спешный шаг сопряжён с великими рисками. Мы лишь вчера завладели информацией о далёких колониях предков, и увы – в архивах отсутствуют сведения о том, когда с ними в последний раз осуществлялась хоть какая-то связь. Что если сегодня все они в упадке, либо навсегда утрачены? В противном случае, безусловно, сюда и поныне наведывались бы потомки древних путешественников. – Вы правы, Кастор! Как всегда… Однако вместе с сомнениями вы наверняка обладаете стоящей альтернативой, – с нескрываемым недовольством заёрзал Хтом. – А вы, как всегда, проницательны, советник, – невозмутимо ответил Кастор. – Ведь я действительно предлагаю альтернативу. Подумайте, что мы могли бы сделать за двести миллионов лет относительно стабильного существования. Хтом вдохнул воздуха, намереваясь эффектно пресечь назревающие дебаты потоком логических построений, однако Голланда опередила его. – Впредь вы были весьма убедительны, Кастор, неоднократно и порой радикально меняя резолюции старейших, и мне очень интересно, какие доводы вы желаете изложить в настоящем собрании. Кастор поднялся с места и неторопливо направился в центр залы, возобновив обращение. – Нас слишком мало, чтобы отчаянно бросаться в неведомые бездны космоса, руководствуясь лишь иррациональной надеждой на наследие, оставленное потерянными поколениями. Тем не менее, столь длительного времени с большим избытком хватило бы для тщательного изучения расконсервированных технологий, подготовки и закалки в экспериментальных полётах требуемых навыков, угловых коррекций и, в конце концов, всесторонних исследований звёздных систем по всем полученным координатам. Голланда мельком взглянула на Хтома и поняла, что, покуда говорил Кастор, какими бы толковыми ни были его речи, пусть даже позиция всего совета в итоге окажется на стороне последнего, главный историк всё равно останется непреклонным. – Разумеется, – успокаивающе гудел Кастор, – среди планет, некогда заселённых предками, мы со временем отыщем достойный мир. Не исключено, что в странствиях откроем новый, молодой, никем не занятый. Я повторяю – со временем… Он остановился и выдержал паузу. – Ну а пока… почему бы не потратить какую-то сотню тысяч лет, чтобы, используя вновь обретённые возможности, восстановить глобальную биосферу здесь? – Определённо возражаю! – взорвался Хтом. – Сама планета в силу своей геологической косности будет чинить нам непреодолимые препятствия. До тех пор, пока полностью не расколется континент, пока не разбредутся в океане его части, мы бесконечно долго будем бороться с этой косностью. И потом, на процедуру терраформирования уйдёт астрономическая уйма ресурсов, которые надо откуда-то взять. Этот мир мёртв, Кастор, и вместо того, чтобы реанимировать его, нам стоит готовиться к исходу. – Пусть так, пусть так… Но я напоминаю вам, советники, о другой, не менее страшной угрозе, и она сокрыта от нас в глубокой пучине. Разве это не должный повод для осторожности? Что сможем мы противопоставить, не имея надобности в вооружениях многие миллионы лет? – Вы имеете в виду большое фитское стирание? – оживлённо вмешалась Ануджа. Голланда небрежно бросила на девушку оценивающий взгляд – её простодушная любознательность, несвойственная для чиновника и ставшая притчей во языцех, в спорах и прениях не раз приводила оппонентов в замешательство, и администратору случалось думать, что Анудже не место в совете. Цветущий артефакт в пустоте хтомовской косности… Однако, как и все прочие, последняя занимала свой пост по праву старейшего. – Вы угадали, милое дитя, я говорю о фитах, – снисходительно подтвердил Кастор. – Мы не можем быть однозначно уверены в прекращении их активности, а потому, настаивая на рациональности предварительных экспедиций, я спрашиваю: не торопимся ли мы идти вслепую, готовы ли отразить враждебные действия существ, о которых так мало знаем? Очевидно, Кастору удалось заронить в рядах собеседников сомнения и привлечь их сочувствие, но он никак не смел надеяться на поддержку того, в ком никогда прежде не видел сторонника, ибо для большинства членов совета молчание Басира являлось олицетворением непререкаемой безучастности. Очертания его фигуры, походящей на сгорбленную скульптуру из металла, раскинули плечи и развернулись к главному историку. Хриплый и монотонный, как тягучая смола, голос распространился по зале. – Будьте так любезны, Хтом, просветите нас, насколько большой массив времени охватывают найденные хроники? – Вплоть до преступных войн, – насторожился тот. – Хотя должен уточнить, что в начале записей прослеживается устный метод сбора данных, и они, как я догадываюсь, успели претерпеть явную мифологизацию. И всё же, спустя десять тысячелетий информация принимает форму структурированной научной летописи. В целом же речь идёт почти о сотне миллионов лет. – Скажите, как долго фиксировалась деятельность этих пресловутых фитов? – Около шестидесяти миллионов лет. Затем, за сорок миллионов лет до окончания архива, любые упоминания о них внезапно обрываются. Последняя посвящённая им запись сообщает о возвращении фитов в родную систему, а также о необъяснимом прекращении их экспансии. – Стало быть, учитывая заявленный вами приблизительный возраст этих, бесспорно, авторитетных исторических сведений, мы получаем внушительную эпоху гипотетического бездействия обсуждаемых существ, и длительность её составляет около двухсот пятидесяти миллионов лет. – Совершенно верно! – Что если это молчание свидетельствует об успехе их замысла? – спросил Басир, отворачиваясь от Хтома. Он снова принял знакомую всем позу, ссутулился и поник, погрузившись в дебри таинственных размышлений. Главный историк, игнорируя предостерегающий жест Голланды, заносчиво вперившись в спину философа, вскочил с места. – Это абсурд! При всём моём безграничном к вам уважении, Басир, – с пылкостью заявил он, – ни одной, даже самой могущественной расе не под силу стерилизовать целую галактику. Каким техническим… и количественным превосходством должны обладать фиты, какой фанатизм должен питать их упорство… – Смиренно прошу простить меня, Хтом… Изумлённый советник осёкся и обратил взор на ту, что осмелилась сорвать его разгромную речь. – Простите мою неучтивость, Хтом, – робко повторила Ануджа, – и вы, советники… Но наш историк, как мне кажется, обобщает и гипертрофирует опасения Кастора и Басира. Она пытливо посмотрела на ошеломлённого Хтома, справедливо ожидая порцию каких-нибудь резкостей, но тот, изменившись вдруг в лице, уселся и проявил искреннейшее любопытство. – Продолжайте! Думаю, мне, как и всем здесь собравшимся, крайне льстит быть вновь очарованным свежестью ваших аргументов. Ануджа, глубоко смущённая не столько высокомерием историка, сколько собственной смелостью, поправила длинную тунику и сошла с трибуны, решив, видимо, составить компанию Кастору, – тот на протяжении всех препирательств неприкаянно бродил в центре круга. – Спасибо, но у меня нет желания разбивать лоб о вашу учёную позицию, Хтом, – заговорила она дрожащим голосом. – Вы думаете, что подобная операция фантастична, однако тут же делаете допущение, наделяя фитов предположительными качествами, благодаря которым они сумели бы реализовать свою немыслимую… и чудовищную идею. Мы не знаем, какова была их численность и распространённость. Также, как не понимаем логики, которая ими руководила. Здесь вообще очень много нестыковок… Более того, это настолько отдалённое прошлое, что даже в случае их триумфа галактику уже наверняка могли заселить другие, юные цивилизации. Но к нам никто не прилетает… Хроника потерянных поколений действительно даёт нашему обществу ключ к выживанию. И тут же порождает великое множество вопросов, без ответов на которые мы не вправе этим ключом воспользоваться. Тон Ануджи обрёл уверенность. Пусть она доверяла своим убеждениям не так яро, как это делал главный историк, однако на сей раз её сторону отстаивали другие. Зато Хтом откровенно насмехался над девушкой, совершенно не догадываясь о том, что Голланда давно приняла решение, что ведомое ею собрание являлось простым следствием возложенных на неё функций. И в настоящий момент администратора занимало лишь предвкушение развязки сложившейся ситуации. – И какие же у вас возникли вопросы, моя дорогая? – с издёвкой выдавил Хтом. – Прежде всего, вместе с молчанием о мотивах фитской расы, архив оставляет загадкой причины нашей изоляции. Что есть данная разобщённость, если не результат какого-то масштабного конфликта? Не утруждайтесь, Хтом, это лишь теория… В конце концов, сама летопись вдруг обрывается на полуслове… Может ли быть так, что мы с вами – потомки выживших в этом конфликте, такая же молодая цивилизация, возникшая из праха потерянных или, вернее, уничтоженных поколений хроникёров? – Ануджа права, уважаемый Хтом! – внезапно и громогласно напомнила о себе Голланда. – Вам пора научиться воспринимать её всерьёз, равно как прекратить пытаться повлиять на предопределённые поступки. Историк перестал жестикулировать, тщась перебить зарвавшуюся противницу, и уставился на администратора. – Предопределённые? О чём вы, Голланда? – Мы способны за несколько сотен лет построить судно, достаточно вместительное для всеобщего исхода. Соответствующие технологии возобновлены. Но в вашем уравнении действительно очень много неизвестных, Хтом. Река может превратиться в пропасть, а корабль – в ветхий мост. Я согласна с Кастором, и нам, дабы уверовать в перспективу безопасного переселения, должно отправить несколько предварительных исследовательских экспедиций. Не обольщайтесь, советник, – Голланда в упор взглянула на человека в центре залы, – я не поддержу ваши ребяческие мечты о возрождении этой планеты. Моделирование и доводы Хтома наглядно указали на расточительность такой затеи. Мне жаль! Ладонь администратора легла ребром на рифлёный камень постамента, и красное освещение залы стало жёлтым – Голланда вынесла резолюцию. Затем воцарившееся безмолвие втолкнуло в умы советников картину, пошатнувшую чувства даже самых сдержанных из них. На перекрестье взглядов замер Кастор, чьё разбитое сердце стучало громче шелеста покровов Ануджи, что застенчиво приближалась к нему, неумело пряча свою радость и стараясь не смотреть на кипевшего от безысходности Хтома. Дистанция между ними уменьшалась на фоне пришедшей в движение сгорбленной фигуры, как неумолимое эго бытия, павшей на обоих фантомной тенью… – Кто полетит? – тягучим скрипом изрёк Басир. Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
Вакханец - Какими нам стоит быть - первая глава
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |