|
    Прочтений: 0 Посещений: 283 Дата публикации: 20.2.2020 Их шум, - он доносился отовсюду. Жаждущие поведать истинно правдивую историю об этом холме, и этой речке, и этом вечно цветущем дереве... С трудом прикрыв за собой дверь, он стал запирать её единственным поржавевшим ключом. Дверная ручка, норовившая выскользнуть из ладони, всё никак не хотела поворачиваться. Упершись коленом в дверную раму и резко дёрнув на себя, он приложил усилия и смог ее провернуть, затворив дверь. Тяжело наклонившись и сняв обувь, не глядя, небрежно откинул её в сторону близстоящей тумбочки. Ударившись, ботинки разлетелись в разные стороны, перевернувшись подошвой кверху. Засохшая на подошве грязь безобразно посыпалась с неё на пол. Глубоко вздохнув, он неспешно поволочил босые ноги по коридору в сторону гостевой. По дороге ему не свезло задеть уголок дверного порога. Чуть было не потеряв равновесие, он вовремя схватился за дверную раму гостиной. Комнату озарял тусклый оранжевый свет, робко льющийся из окна напротив входа. Еще чуть-чуть и совсем стемнеет. Нащупав левой рукой выключатель, щёлкнул по нему, мгновенно разбавив полутьму небольшой яркостью и живостью. Смешавшись с естественным вечерним светом, создавался немного резкий для глаз симбиоз двух одновременно разных и таких одинаковых явлений. Минуя диван, стоявший посреди комнаты, он приблизился к окну. Выглянув в него, снаружи увидел всё так же стоявшее единственное грушевое дерево, сквозь листву которого рьяно пробивались лучи заходящего Солнца. Белый цвет растения яро блестел на свете, играя разными причудливыми оттенками. Ветви же протягивали свои тонкие руки к окну, едва его не касаясь. Манили, пытаясь сказать что-то очень важное… Задёрнув шторы, он поспешил присесть на диван. Протянув ноги вдоль пушистого круглого ковра, лежавшего перед ним, на мгновение вынырнул из глубин рутинных мыслей. Что за дивное чувство, так сильно вжало его на месте? Безмятежный покой вскружил голову, крепко ухватившись большими ладонями за цепи сознания. Закрыв глаза, он наконец расслабился после столь долго тянущегося дня. Наконец одолел несмолкаемую суету, пронзившую его до самых костей. *** Сидя за водительским креслом, он беспокойно смотрел в зеркало заднего вида, периодически поглядывая на наручные часы. В этот дотошно жаркий день, он продолжал терпимо ждать. Жена с дочкой с минуты на минуту должны были вернуться из подарочного магазина. Однако бросив очередной взгляд в ту сторону, снова никого не увидел. Им всегда было свойственно где-то да задержаться. Куда бы не собирались, они всегда не успевали, чем часто и непомерно донимали его чувствительное к мелочам эго. А ведь он настоятельно просил их в этот раз не опаздывать. Да, возможно где-то в глубине своего подсознания он прекрасно осознавал всю свою неправоту касаемо такой, казалось бы, мелочи. Но всё же, он всегда создавал ореол стойкого перфекционизма. Не смел подвергать сомнению свой образ принципиально заносчивого мужа и отца, да и просто человека. Он всегда как будто прятался под маской собственной напыщенной лицемерности. Прятался… Но от людей ли? Не выдержав и двух минут, вышел из машины и направился в ближайший ларёк себе за спиртным. Никогда не прикладываясь к алкоголю, сегодня всё же поддался непреодолимому желанию хоть как-то абстрагироваться от ежедневной тленной суеты. Так или иначе, после того как отвезёт их к её родителям, на пару дней он собирался немного отдохнуть. И от них, и от работы. Выходные всегда были приятной редкостью. Особенно после столь тягомотной и рутинной пятницы. Подойдя к окошку, он попросил у продавщицы бутылку всеми известного джина, и расплатившись, скорым шагом направился обратно. Он не хотел быть замеченным с бутылкой недорогого напитка вот так вот, у всех на виду. Перед тем, как ввалиться в сиденье, он осмотрелся по сторонам. Проверить, что ни его родных, ни просто прохожих не было рядом. Обезопасившись, надпил треть содержимого, после чего закинул бутылку в бардачок. Снова с осторожностью посмотрев в зеркало бокового вида, вздохнул с небольшим облегчением. Ниточки спиртного понемногу проникали вглубь его капилляров, разнося по ним необузданную страсть и рвение. Время тянулось, как ему казалось, преступно долго. Солнце решительно восходило в свой зенит, а ветер неохотно сгущал перистые облака вокруг. Ближе к вечеру точно назревает дождь. Непреодолимая боль в ноге заставила его снова выйти наружу и пройтись вокруг автомобиля. Нужно было хоть как-то растормошить задубевшее тело. Суставы пронизывающе заскрипели от длительного сидения в неизменной позе. Возраст, как ни как, даёт о себе знать. На мгновение помутневший от алкоголя и несмолкаемой боли рассудок заставил его пошатнуться. Он слишком резко подскочил с места, в его глазах стремительно стало темнеть. Сила тяжести что есть мочи вдавливала его к жгучему, что чувствовалось даже сквозь обувь, асфальту. Не найдя сил сопротивляться, его воображение начертало перед ним немую, полную паники и отчаяния и в то же время поразительную картину… Он оказался посреди разлогой равнины. Стоял на коленях в грязи, совсем сбитый с толку. Полный непонимания, он невозмутимо смотрел вдаль. Несмолкаемые раскаты грома ревностно заполонили всё вокруг. Заполонили его нутро. Обволокли его шквальным и непомерным чувством безответственности. Густой и ярый ливень бил по всему телу, тотчас обжигая каждый кусок его кожи рьяным огнём. Ему хотелось опустить свой взор, но он попросту не мог. Прикованный глядеть сквозь неистовую стену воды, безудержно бушевавшую в этот самый момент, он не мог сделать ни малейшего движения. Не мог пошевелиться. У него вмиг отняли всё. Отняли свободу действий. Забрали права на его собственную неприкасаемую волю. Впечатанный к земле он продолжал отчаянно бороться. Продолжал истошно стараться сдвинуть с места тяжеловесный взор. Однако, сколько бы он не прилагал усилий и как бы безустанно не пытался сдвинуться с мёртвой точки, всё что он мог, – это только дрожать: дрожать от страха и настигшей безысходности. Под этим гнётом он почувствовал, что держит что-то на руках. Как только он это осознал, его руки тотчас же беспомощно опустились, и он сбросил тяжкий груз к своим грязным ногам. Он всё так же не мог перебороть ту самую неведомую силу, что вбила в него кол, не давая сделать хоть что-то. Безуспешно, но отчаянно продолжал сражаться, решительно пытаясь пошевелить своим телом. Тщетно. То, что выпало у него из рук, – он чувствовал, это было что-то родное, утерянное. Часть неутолимой надежды, ждавшей своего часа. Непробитого часа. Как никогда прежде, ему стало невыносимо совестно. Накатившее подлинное чувство вины переполнило его. Сердце стало надрывно стучать, отдавая громким гулом в его голове. Он почувствовал свободу. Понял, что может пошевелиться и сдвинуться с места. Может посмотреть вниз. Однако не стал… На заднее сидение резво ввалились супруга с дочкой. Захлопнув за собой дверь, они пробудили его ото сна. Встрепенувшись от резкого звука, он забегал глазами, не понимая, что происходит, и кто его потревожил. Однако в мгновение таки осознал, что дал слабину, показав свою секундную эмоциональность и обеспокоенность. Его взгляд тотчас же изменился. Стремительно посмотрев в зеркало заднего вида, он надеялся, что его встревоженность не была ими замечена. «Всё в порядке, дорогой? » – спросила она, увидев в его движениях не свойственное секундное замешательство, – «Ты чем-то обеспокоен? » – на несколько секунд задержав свой взор на его отражении в зеркале заднего вида. Она смотрела на него в надежде услышать что-то кроме его обычного: «Всё как всегда» – уверенно ответил он. «Всё как всегда…» – с горечью повторила она себе шепотом, -«Как скажешь». Дочь же даже не обратила на это внимания. Для неё отец всегда был таким. Всегда решал свои проблемы сам, не нуждаясь в чьей-то помощи. Всегда подавлял какие-либо проявления сочувствия в свою сторону. Он не позволял себе такого. Однако сейчас… Сейчас у него тряслись руки. Не только руки: его всего будто бросало в дрожь. Выступил пот на лбу, который он тотчас же нервно стал вытирать салфеткой, найдя её во внутреннем кармане пиджака. Из последних сил пытался не подавать виду. Немного ослабив галстук, повернул ключ зажигания, и машина сдвинулась с места… На небосклоне медленно стали выползать тучи, всё больше и больше заполняя синюю пустоту своей непробиваемой, убийственной хваткой. Беспроглядность выливалась в грандиозную беспробудность, которая спускалась с неба яркой махровой стеной… *** Мерцание. Ритмичное и назойливое, оно пробудило его от дремоты. Поднявшись с дивана, он подошёл к выключателю на стене у двери и клацнул по нему. В полутьме, на ощупь двинулся на кухню, по дороге став протирать сонные глаза. Наткнувшись на стол, он протянул руку к настольному светильнику и включил его. Достал банку с кофе, что стояла на стеллаже над плитой. Оттуда же он взял стеклянную чашку, подаренную ему женой. Отсыпав несколько ложек растворимого кофе, он так же набрал чайник с водой и поставил его на плиту кипятиться. Капли воды медленно подымались по стенкам чайника, уверенно взмывая кверху, даже не подозревая, что обречены скоро снова упасть. Упасть и вернуться к своей первородной форме жизни. К тому, с чего всё началось. Краем глаза он заметил на столе развернутую газету. Одну из тех, где пишут всякую навязчивую чушь. Громкие, ничего не значащие, заголовки, пестрящие там и тут вдоль всего листа. Быстро перелистнув пару страниц, он отбросил её в сторону. Ничего путного ему не сулилось там увидеть. Тем временем пар неустанно рвался наружу, от чего чайник немного потряхивало из стороны в сторону. Вибрации пронизывали стол, распространяясь всё дальше и глубже. Упёршись об угол стола, он прочувствовал эти робкие, пьянящие волны, доносящиеся от самого его центра до краёв. На секунду позабыв о реальном мире, он снова ринулся в небытие. В окно влетело лёгкое дуновение ветра, кропотливо облегая сначала его голову, а потом и шею. Дойдя до торса, полностью создав вокруг него непробиваемую сферу безмятежности. Манящее позвякивание чайника так сильно взывало к своим истокам, что непроизвольно он потянулся к нему рукой. Прикоснувшись, в мгновение ощутил жгучую боль в своей ладони. Рассудок молниеносно вернулся к нему, и он резко отдёрнул руку от кипящего чайника. Взбудораженный этим событием, он быстро выключил плиту, пододвинул чашку и стал заваривать кофе. Закончив, двинулся обратно к дивану. Ревностно на него сев, он вальяжно развалил свои длинные ноги вдоль ковра. Сделав глоток, уставился в выключенный телевизор. На нём виднелся лёгкий слой пыли, что придавало ему не существенного антикварного оттенка. Жена давно хотела его продать, настаивая на том, что он уже давно изжил свою потребность в существовании. А ему он и не мозолил глаз. И вроде бы он не был против того, чтобы обновить место чем-то современным и инновационным. Однако был очень к нему привязан. Из-за чего он так и продолжает здесь стоять. Время от времени ему самостоятельно приходиться протирать его от осевшей на поверхности пыли, частично приводя механизм в чувство, иначе тот постепенно падет перед сокрушительным временем. За окном стремительно темнело. Он настойчиво наблюдал за тем, как последняя полоска белого света медленно, но стремительно ползёт по полу. К окну. Ветви затягивали её к себе, забирая последний кричащий луч родной души. Принося взамен всё больше острой и назойливой отчаянности. Отнимая последний стойкий образ мнимой убеждённости. Тихий скрип одной из нескольких дверей в доме, обратил его внимание на себя. Поджав ноги и неспешно встав, он, держа кофе, направился в коридор. Глаза уже привыкли к темноте, и ему не нужно было нащупывать очертания дверной рамы, чтобы выбраться из комнаты. Он их прекрасно видел. Уверенно выйдя в коридор, он посмотрел в сторону детской. Дверь была слегка приоткрыта. Но что больше его смутило, так это то, что он слышал легкое позвякивание, доносящееся непосредственно с той стороны. Как будто звон небрежно задетых колокольчиков тихо разливался по коридору. Подхваченный волной гармоник, он стал приближаться к хрустальному источнику, разливавшему столь чистое русло. Подходя всё ближе, всё отчётливей и выразительней слышал звук доносящийся, как будто от него самого... Он припомнил своё детство. Как это и бывает, вспоминал лишь самые яркие и красочные моменты своей юности. Те отрезки жизни, которые были истинно ему важны. Откровенные и беспринципные годы жизни. Тогда он жил на берегу небольшой реки, протянувшейся вдоль равнины. Чистое голубое небо, в котором изредка порхали перистые облака. Они то покачивались из стороны в сторону, то останавливались, а потом снова начинали мельтешить. Равнина была густо усеяна разноцветными маститыми анемонами, крепкий сладковатый запах которых разносился по всей округе. Лепестки которых томно преклонились под лёгким дуновением западного ветра. Он помнил, как шёл за отцом, вдоль тонкой извилистой тропы, ведущей прямо к маленькому песчаному берегу у подножья реки. Осторожно шел, глядя себе под ноги. Меж ступней стройно ползли муравьи, прямиком к муравейнику на том самом берегу. То и дело время от времени подбирая еще один листик или песчинку себе на спины и таща их домой. Их крепость расположилась прямо под широколистным кустом малины. Средина лета – растение являло собою неиссякаемый источник пищи для всей муравьиной округи. Он не помнил его лица. Каких бы недюжинных усилий это ни стоило, – никак не мог вспомнить. Всё что он видел, лишь широкую несгибаемую спину, за которой следовал без малейших промедлений. Окутанный ореолом света, его отец ловил на себе все отблески от журчащей реки. Чем ближе они приближались к реке, тем шире становились его очертания. Тем больше ощущалось влияние отца на всё здесь происходящее. В воздухе стали заметны незначительные блики. С каждой секундой их становилось всё больше и больше. Это были крылатые муравьи, что вылетели из своего родимого гнезда, будто отправились в поисках большой добычи. Ведь муравьи, несмотря на свои маленькие размеры, довольно хищные насекомые. Способные всей оравой довольно быстро поглотить крупную полевую мышь или того больше. К несчастью, в то время было очень жарко, из-за чего вся небольшая флора того места попряталась в своих укромных уголках. Один такой муравей грубо сел прямо на спину отцу. Как будто бы пешка, которую выставили на шахматный стол. Готовая стать новым могучим ферзём. Вся природа на мгновение стихла, затаив дыхание. На зов своего сородича стали слетаться остальные. Головокружительное мерцание жадно заполонило до этого ясное небо. Шуршание крыльев создавало низкую галопирующую вибрацию, что поглощала всё пространство вдоль берега. Словно стервятники, муравьи стремительно и беспощадно заполняли каждый свободный клочок тела. Каждый миллиметр одежды и открытой кожи. Высокий силуэт отца превращался в пульсирующую чёрную глыбу, что продолжала свой несменный путь. Он как будто не чувствовал всей этой навалы на собственном теле. Целеустремлённость превращалась в жадность. Жадность в свирепость. Однако даже под этим гнётом, он рьяно продолжал идти. Пытаясь докричаться до отца, сын ощущал неминуемую беспомощность. Его крик смешался в жуткую кашу с плотным шумом, исходящим от чёрного силуэта. Исчерпав запасы своих тщетных попыток, он просто перестал за ним идти. Истощённый окончательно он просто остановился, опустив руки к низу. Брошенный на произвол. Охваченный пламенной яростью, он что есть мочи ударил ногой о землю, создав при этом цепеняще-ошеломляющую волну ревности. В то же мгновение тёмная куча, что раньше была его отцом, тоже прекратила своё движение. Подняв глаза, он стал лицезреть, как большая густая туча поднялась ввысь. Точно под самое небо. На том месте, где только что стоял его отец, ничего больше не осталось. Лишь мимолётная одинокая дымка, устало упавшая долой. Он снова услышал оживлённое журчание безмятежной реки. Снова услышал позвякивание анемонов, что тихо перешёптывались меж собой на ветру. Любопытный ветер неспешно поднимал сказанное и уносил вниз по реке. Донося всем невообразимую правду. Из первых честных уст… Открыв дверь в комнату дочери, он первым увидел настежь открытое окно. Тюль незаметно трепалась, а сквозь неё пробивался тусклый, непостоянный лунный свет. Который падал прямиком на стол, что стоял под окном напротив двери. Освещая при этом аккурат сложенные школьные принадлежности вдоль стола. Они тихо лежали, дожидаясь своего времени. Дочь вместе с её мамой будут гостить у бабушки все отведённые выходные. Посчитав за правильное, он подошёл к окну, предварительно поставив кофе на стол. Обогнув его, подступил вплотную к оконной раме. Прикрыв окно и поправив тюль, он развернулся назад. Но сделав столь резкое движение, он сам того не заметив, боком задел чашку. Чёрная жидкость полилась поверх светлого пятна лунного света, затмив его почти полностью. Тетради стали медленно отмокать в липкой смоле. Поняв, что нужно исправить допущенную ошибку, он вышел из комнаты обратно на кухню. Взяв несколько сухих салфеток из стеллажа, спешно направился назад через коридор. Подойдя к столу, он начал осторожно вытирать пролитое. Кофе уже успел разлиться по всей поверхности стола. Липкая субстанция просочилась сквозь тонкие бумажные салфетки. Аккуратно, кончиками пальцев, он пытался вытереть всё до последней капли. Ощущая при этом лёгкую тягучесть и прохладу. Однако кроме этого он почувствовал еще кое-что. Что-то маленькое барахталось в этой чёрной гуще. Присмотревшись к лужице, он увидел, как из краёв пролитого выползает полностью измазанный чернью, крылатый муравей… *** Проехав городскую дорогу, они свернули на длинную трассу. Она почти сразу входила в темный сосновый лес, который будет сопровождать их в дороге еще не одну милю. Небо уже давно затянулось серыми вещими тучами. На закате они и вовсе багровели, соединяясь в единую плотную пелену. Приоткрыв окно, вовнутрь салона он тут же впустил терпкий запах свежей древесины. Все непринуждённо стали принюхиваться к этому манящему снаружи духу. Словно тоненькая ниточка, он проникал внутрь, щекотал и слегка пощипывал. С каждым вдохом залезал все глубже в лёгкие, оседая на дне подсознания. Пытаясь оставить за собой лишь приятное воспоминание об этой длинной дороге. Глянув в окно заднего вида, он видел, как на щеках у жены проступил опьяняющий румянец. Почти золотые волосы спускались по ним дотягиваясь краёв рта, чуть растянутого в лёгкой улыбке. Она сладко спала, тихо посапывая. Взяв пример с матери, дочь отложила книжку и улеглась ей на ноги, отстегнув при этом ремень безопасности. Он твердо вжимал педаль газа и столь же крепко держал руками руль, вцепившись в него с нечеловеческой силой. Он не отводил своих уставших глаз от дороги. Его тело понемногу затекало, мышцы напряглись и начали пронзительно ныть, требуя неотложной передышки. Алкоголь уже успел устояться в организме, разнеся свой неуёмный яд по каждой тоненькой вене. Основательно притупив рассудок, он вгонял себя в сон. Время замедлилось. На стекле проступали капли дождя, освещённые последними тусклыми лучами заходящего Солнца. Сквозь их призму блестел серый мокрый асфальт, что тянулся перед взором, как будто бы целую вечность. Однако, чем дальше он ехал, тем тусклее и незаметнее сверкали лужицы на дороге. Чем дальше он ехал, тем глубже он погружался в забвение, полное упрёков и отчаяния. И вот руки стали совсем ватными, так и норовили соскользнуть со своего положенного места. Ветви деревьев наклонялись, пытаясь дотянуться к нему, пробудив от наволочившего дрёма. Сквозь пелену, совсем близко, он слышал шелест их листвы. Слышал каждое незаметное движение, каждое мимолётное дуновение, которые перерождались в раздирающий крик, полный отчаяния. Дорога стала стремительно сужаться. Ему не хватало воздуха, не хватало сил и воли что-то менять. Невидимая рука решительно завязывала петлю вокруг шеи, перекрывая и без того мизерный поток воздуха. Кто-то неутолимо пытался оставить всё без изменений. Однако он уже не мог свернуть с намеченного пути. Весь титанический труд не мог пропасть насмарку. Еще раз он посмотрел на их спящие лица. Глаза налились несмываемыми слезами. Обозлённый на самого себя он таки отпустил руль… Улыбка – всё что останется у него в памяти. Большего и не надо, ибо всё остальное лишь мимолётные, порочные мелочи. Её эмоции, неиссякаемые эмоции – вот что важно. Они не исчезнут, о нет. Не разнесутся холодным северным ветром по горным утёсам. Не растекутся разлогими реками, не утонут в их неохватном устье. Они не покроются слоем пыли, они не выпадут осадком на дне ржавого чайника. Ты не забудешь их, уходя из дому, как забываешь проверить, закрыл ли ты окно в гостиной. Нет. Ибо окно это далеко не в гостиной, и даже не в соседней комнате. Да и не окно это было, а старые двери. Чёртовы трескучие двери… Но кто сказал, что это твой дом и твоя дверь? Да и помимо прочего, где хоть одно доказательство, что дом этот – не предсмертное порождение ослепшего разума? Нет. Как нет и окна, и двери. И дома. И эмоций больше нет. *** Отец ушёл. Насовсем. Пройдёт еще ни один год перед тем, как он поймёт это. Перед тем, как его душа перестанет трепетать от щемящей надежды о его возвращении. Нет, ведь он больше не вернётся. Зачем терзать себя тоской и сомнениями? Что маленький беззащитный ребёнок может изменить в этом огромном мире? Разве он способен был переубедить отца в своих намерениях? Разве способен был заставить его остаться? Даже если бы сразу понял всю серьёзность происходящего, если бы сразу прочитал это в его глазах, в его движениях и мыслях? Не смог бы. Да и даже сейчас, будучи эмоционально подкованным, он бы не решился спросить у него «зачем? ». Зачем? Ведь он уже давно всё понял. И уже давно простил. Но всё же прийти к этому пониманию было нелегко… Сначала было смятение. Маленький мальчик сидел на пороге своего воображаемого домика и наблюдал за тем, как проходят дни, недели и месяцы. Он искал причины, искал зацепки. Его маленький и еще неокрепший разум не смог выдвинуть ни одной догадки. Тогда он спросил у матери. Она же, будучи откровенной и честной, сказала ему искреннюю правду. Сказала, что отец утратил те пылкие чувства, когда-то горевшие к ним обеим. Утратил былую любовь и понимание. И что он ушёл искать их в другом, лучшем месте. Тогда смятение отошло на второй план. Пришла более яркая эмоция – злость. Он обозлился на отца. Очень яростно и ревностно. Почему человек, проживший с его матерью, прозвавший себя отцом, так глупо поступил? Почему разлюбил? И главное – куда он направился? Неужели есть такое место, куда сходятся все, утратившие свою любовь и веру? У него не выходили из головы эти вопросы. Одинокий мальчик искал ответы, но мать не могла ему больше ничем помочь. Она лишь смущённо качала головой, в надежде, что сын скоро всё забудет. Что проникнется витающим безразличием. Однако сын, даже полностью отчаявшись, упорно продолжал искать ответы. Чем больше он искал, тем больше он разочаровывался. Чем больше искал, тем больше его сковывали неразгибаемые цепи надежды. Все, кого он только мог спросить, отвечали одно и то же. Одно и то же. А он попросту не верил. Не хотел он верить в чушь, надуманную людьми. Он перестал им доверять, как и перестал вскоре доверять самому себе… Время шло. Мальчик вырос в парня. Парень в мужчину. Однако ответы всё так же глодали его ум. Однажды, обессилев от поисков, он решил вернуться домой. Решил в последний раз пройтись путями, которыми ходил его отец. С тех пор почти ничего не изменилось. Тропа вела к теперь уже истощавшей речушке. Её русло и вовсе будто угасло, кое-где появились назойливые камыши, над которыми летали стрекозы. После того, как он уйдёт, они настойчиво заполнят здешнее место. Время идёт, и ничего не стоит на месте. Присев на песок у берега, он мысленно еще раз задался теми же вопросами, что пробрались к нему в голову с самого детства, и стал ждать. Ждать ответа от здешнего места. От шумной реки и от уставшего берега. От извилистой тропинки и мудрой земли. Природа должна дать ответ. Это его последняя отчаянная попытка. На небо взошла молодая луна. Просидев на берегу почти весь день, он уже было думал уходить прочь, так и не обретя желаемого покоя. Однако в этот самый момент ему на глаза попался маленький муравей, томно бродящий тут с момента его прибытия. Он медленно огибал контуры его уставших ног, что утопали в песке. С самого начала, муравей пытался достучаться до него, однако тот был окутан глухим туманом жалости к себе. Он всё время думал только о себе, не видел ничего кроме своего так званого горя. Он отверг мать, отверг людей, которые тянулись к нему. Зачем? Этот вопрос был адресован не отцу, а ему самому. Только он сам мог на него ответить. И он наконец, растеряв уйму времени, ответил. Открыто и откровенно. Он снял сковавшие цепи надежды. Надежда ему больше не нужна. Таки поняв отца, он его простил. И отпустил его витавший образ спустя столько лет. На смену эфемерной злости пришло великодушное смирение. Следующим летом в этот же день он возьмётся за топор и станет рубить любвеобильное грушевое дерево… *** Свет из фар беспрерывно сверкал. Из-под капота просачивались клубы чёрного густого дыма. Голова неописуемо трещала от боли, – несмолкаемый дождь ни на секунду не давал ей расслабиться. Тяжёлые капли разбивались о корпус, сопровождая это постоянным металлическим звоном. Резкий запах бензина ударил ему в нос, и он очнулся. Они вылетели с дороги и въехали в одно из высоких сосновых деревьев на краю дороги. На заднем сиденье лежало бездыханное тельце дочки, всё в шрамах и изъянах. Кровь медленно стекала по её шее. Её маленьким рукам. Рядом с ней лежала её мать. Без сознания, однако она ещё дышала. Резко отдёрнув тело от сидения, он вскрикнул от резкой боли. Его тоже хорошенько потрепало, и кровь, что текла из его ран, давно присохла к креслу. Теперь же сделав резкое движение, он возобновил застывшее кровотечение. Приложив недюжинные усилия, он открыл дверь машины и тут же выпал из неё. Однако не совсем, его ногу зажало внутри. Полон отчаяния, он изуверски потянул ногу на себя и таки вытащил её из салона, оставив обувь с куском оторванной кожи внутри. Стиснув зубы, поднялся на ноги, после чего стал вынимать жену с дочкой из салона. С дочкой проблем не возникло. Её легкое, уже холодное тело быстро было им подхвачено. Он вытащил её наружу и аккуратно положил её на коврик, предварительно вынув его из машины. У жены заел ремень безопасности, возможно, с его помощью она еще и была жива. Сделав пару резких движений, он разжал тиски ремня и стал вынимать её. Мокрые волосы упали на её кровавое лицо, оставив видимым только нижнюю его часть. На секунду он замер, отводя взгляд от ее застывшей неотразимой улыбки. Он хотел видеть её целую вечность. Только её. Лицезреть днями и ночами. Вожделеть, страстно и безудержно. Однако уже не мог. Железно обхватив её шею, не отпускал. Не отпускал до тех самых пор, пока не остановил её прерывистое дыхание насовсем. Подхватив их обеих на руки, он стал продвигаться внутрь густого древнего леса. Лес же, таивший не одну тайну, сегодня призван был спрятать ещё одну… Целеустремлённо двигаясь всё дальше и дальше, он точно знал, где окончание этой несмолкаемой сосновой стены, повисшей над их душами. Голова продолжала дребезжать от наплыва исходящего шума. Он доносился отовсюду: из неба в виде дождя, из лесу вокруг и из собственного мутного сознания. Не прекращая свой неустанный шаг, он продолжал идти, не смотря на боль по всему телу. Руки, норовившие опуститься. Ноги, желавшие остановиться. Спина, умоляющая хоть раз разогнуться. Нет. Отбросив всё это, продолжал следовать по назначенному пути. Продолжал отчаянно карабкаться к своему поросшему холму. Прошло немало времени перед тем, как помимо привычного уже шума, он услышал новый яркий звук. Журчанье текущей реки. Услышал её улепётывающий проницаемый голос. Он узнает её из сотни других. Это она, он точно знал. Ведь привёз их недалёк от этих мест. А теперь и донёс их сюда. И правда, спустя пару минут, лес расступился пред ними, открыв взору широкий песчаный берег. Дождь продолжал лить даже напористее чем раньше. Капли били по всему телу, тотчас обжигая его и оставляя новые шрамы. Но ему уже было всё равно. Несколько десятков метров отделяли их от реки. Он рьяно ринулся вперед к берегу. Шквальный ветер не подпускал их, но он не мог их бросить прямо тут. Всё было подготовлено. Всё продумано. И он должен был положить этому конец. Яма, что он вырыл, была в десяти шагах от них. И эти последние шаги были ужасно мучительны для него. Он был полностью изувечен. Отёкшие руки, и протёртые до крови ноги. По лицу, из-под лба стекала густая струя крови, – где-то по дороге оборвалась ветка и пробила ему голову. Но он уже ничего не чувствовал. Он нёс два бездыханных тела на руках. Изуродованных до неузнаваемости. Но её улыбка говорила за себя всё, и он продолжал их невозмутимо нести. Подойдя к краю ямы, с треском упал на колени. Он явно пробил колено о камень, который не заметил перед падением. Лицо перекосилось в истерзанной муками гримасе. Сняв промокший насквозь пиджак, завернул в него жену. Сорвав с себя почерневшую, обшарпанную рубашку, – укрыл ею дочь. Таки дошёл. Опустив уставшие до невозможности руки, он сбросил тела на самое дно ущелья. В последний раз взглянув на них, наконец обрёл умиротворение. Спокойно и легко стало на душе, – он сбросил нещадные терзающие оковы совести. И с них, и с него самого. Несмолкаемый дождь, сопровождавший его всю бренную дорогу, уважительно затих. Природа вокруг затаила дыхание в немом ожидании. С её позволения, он стал зарывать их грудой насыпанной земли, что была рядом с ямой. Он продолжал стоять на коленях, не чувствуя ног. Во рту хрустел песок вперемешку с засохшей чёрной кровью, что текла по лицу. Шрамы на руках впитывали клочки земли, снова и снова прожигая его до самих костей. Невыносимая боль и ярость пыталась проникнуть к нему в рассудок. Однако он был холоднокровен и расчётлив. Не поддавался секундным эмоциям и забвениям. Не сейчас. Слишком поздно. Ведь настоящие эмоции были тут, внизу. Он прятал их от беспощадного мира. Прятал их от самого себя. Закончив погребение, он уверенно попытался встать. Оторваться от кровной вязкой земли. Колено неутешно заныло в жутких муках. Пошатываясь, он подошёл к последним в округе анемонам. Как и раньше, они тихо пересказывали друг другу увиденное. Разносили безвозвратные горькие вести вдоль реки, куда только сможет донести ветер. Аккуратно сорвав парочку, понёс их к новоиспечённой могиле, воткнув их тоненькие стебли в землю. Отец любил его. Именно поэтому он и ушёл из дому. Именно поэтому нарёк сына на мучительные поиски. Сын должен был пройти собственный извилистый и тернистый путь. И он сделал то, что сделал. Спас их от настигшей душу без эмоциональности и чёрствости. Запрятал от безутешности и безнадёги. Он продолжал их любить всем сердцем. Он искренне хотел их уберечь от лютой волны отчаяния. Жестокость во имя любви. Смерть во спасение. Сквозь насыпанный холмик на свет пробивался молодой саженец будущего дерева. Пройдёт время, и оно вырастет в размашистую плодовитую грушу, на склоне говорливой реки. Жизнь снова вернётся в эти места. Приползут муравьи, которые – песчинка за песчинкой – возведут чудный новый дом. Вырастет новое поколение анемонов. Они не будут знать всего, но обязательно, рано или поздно, придумают свой неповторимый рассказ. И он развеется над той же рекой, которая снова наполнится теплыми свежими водами… Он вернулся домой. С трудом прикрыв за собой дверь, он стал запирать её единственным поржавевшим ключом… Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
Justice - Pear (Грушевое дерево)
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |