Libra - литературное творчество молодёжи, свободная публикация, стихи, проза: георгий настенко

Libra - сайт литературного творчества молодёжи

Поиск:

георгий настенко - короткий отпуск, часть 2

Жанр: Проза: Рассказ

Прочтений: 0 Посещений: 2214
Дата публикации: 2.5.2006

... Довезти до кладбища умершего друга было непросто... А уж по-человекчески похоронить и помянуть - еще сложнее.

Короткий отпуск, часть 2
До кладбища ехать было недалеко, но случилось то, что я много раз наблюдал в художественных фильмах, но ни разу раньше — в моей жизни. Яркое солнце внезапно скрылось за темно-серой тучей, блеснуло, через пару секунд грохнуло. Отдельные крупные капли через пол-минуты превратились в небесный водопад. В открытом кузове машины не было какого-либо брезента. У ворот кладбища гроб без промедления сняли я кузова и торопливо понесли между могилами, нещадно их топча. Но в этих условиях по-другому и невозможно было донести гроб до свежевыкопанной могилы. Остальной (кроме тех, что сопровождали гроб в кузове грузовика) народ нехотя покидал автобус. Слезали по ступенькам очень медленно, настойчиво пропуская друг друга вперед, под дождь.
Процедура проводов Гришина в иной мир у могилы была сокращена до минимума. Бросили по горсти земли, точнее — по комочку грязи, на ходу кто-то что-то сказал и побежали в автобус. Когда ехали на кладбище, в «пазике» было занята только половина сидячих мест. А на обратном пути — сидения все заняты, и еще проход забит, и в открытые двери набор набивается, трамбуя стоячих. Откуда взялись? Ну, пусть четверо сопровождавших гроб пересели из кузова в автобус. А остальные откуда? «Дождь пошёл — это к добру. Значит, покойник — человек хороший был. Природа плачет по нему»,— примерно одинаковые реплики раздавались от разных сторон, от разных людей.
Когда приехали к Гришиным домой, там народу стало еще больше. С каждой минутой становилось все многочисленнее. Первыми за длинный, переходящий из одной комнаты в другую, стол посадили старшее поколение. Это, как я уже упоминал, были преимущественно женщины, бабушки. Сначала принесли тарелки с холодными закусками. Быстрое мелькание рук, и через секунду тарелки пустые, а карманы у бабушек оттопыриваются. Я еще до начала поминок удивлялся: вот де жара, а бабушки все одеты в просторные кофты с большими накладными карманами. Теперь все стало ясно. Зато бабушки кушали и пили быстро, а это было немаловажно. Анжела установила три очереди. В первую следовало накормить всяких бабушек, большую часть которых она не знала в лицо, но не пустить их к столу ведь тоже нельзя. Во вторую очередь поминать посадили более молодых, но не более знакомых Анжеле людей. И здесь уже без скандалов не обошлось. Сначала гости принялись выяснять отношения между собой — спорить: кто ближе знал покойника. Спор на эту тему, несомненно, имел под собой существенную основу. Абсолютно хороших людей в мире не бывает. На всех добра не хватит – ни материального, ни душевного. Вот и Гришин, когда ему где-то обламывались деньги, тут же, у ближайшего киоска поил всех, кто «подсуетился» под его хорошее настроение. Эти акции были, естественно, не в пользу Анжелы и сыновей — Сашки и Сережки. Так что в семье эти мероприятия не приветствовались. Но зато теперь, за этим столом покойника хвалили, и на этот раз — совершенно искренне. А такое искреннее восхваление на поминках на самом деле бывает редко.
Сидение за столом второй очереди мне самому напомнило игры политиков по телевизору. На почве любви к покойнику поминающие сначала ругались между собой, а потом затевали потасовки. Слава Богу, они и пришли сюда не совсем трезвые, а тут их совсем развезло от водки тети Жанны-броневичка. Так что разнять их и выбросить во двор нам не стоило больших трудов. Те, кто не дрался за столом, хотели и дальше пить и кушать. Но их также начала стаскивать с лавки за шиворот Ирочка, единственная непьющая из подружек Анжелы. Они в меру своих сил сопротивлялись, возмущались, ругались. Назвали ее Лысой. Впрочем, Ирочка не обижалась на это прозвище. Лысым в нашем городке все называли ее рано полысевшего мужа, пока тот не развелся с ней и не эмигрировал в США. По фамилии его мало кто не знал. Лысый, да Лысый. Лысый уехал, а Лысая осталась.
Некоторые поминальщики из первого застолья пытались «дуриком» сесть сначала во второй заход, некоторые из второго захода — сесть и в третий, но Лысая проявила бдительность и выбросила на улицу всех посетителей. И правильно сделала. Если бы это делали мы – я, Волков или Дутов — возникли бы потасовки. А так красивую женщину, пусть даже крупную и сильную, кто же бить станет? Лысая скомандовала всем нам садиться за стол — Анжела на данный момент уже была «никакая». И очень хорошо — иначе она пыталась бы все «разрулить» таким образом, чтобы никто из посторонних посетителей, не дай Бог, ничего плохого не подумал бы. И потому поила бы всех подряд.

С Анжелой страшная эволюция произошла буквально на моих глазах. Помню, как ее, 17-летнюю наивную девочку, привез Гришин в Тбилиси из Риги, сорвав ее с первого курса консерватории. Сначала она морщилась, выпивая пол-стакана сухого вина. Спустя пять лет Гришины переехали на Кубань. Хотя здесь тоже рос виноград, в том числе — и на бабушкином участке, и во дворе купленного Гришиными-старшими (родителями Игоря) дома, но местные жители сухого вина не делали и не пили. Любое вино градусом меньше 20-и, а содержанием сахара уступающее сгущенке, здешний народ презрительно именовал компотом. А еще больше здесь уважалась беленькая, не важно — из чего сработанная. И Гришины быстро акклиматизировались. Скоро пили на пару и на равных. Анжела растолстела, обабилась. Теперь она больше походила не на скрипачку, а на торговку. Впрочем, когда Гришина отовсюду повыгоняли за пьянство, Анжеле как раз и пришлось идти в торговки. Работала она, как и большинство торговок на местном рынке, на обвесе. То есть, хозяин «точки» на рынке не платил ей ни зарплаты, ни тем более – процента. Насколько обвесит клиентов за день – это ее. Да еще должна погашать убытки на порчу товара. Когда я приходил на рынок, то до определенного времени мясные продукты старался покупать у Анжелы — свой ведь человек. Однажды я купил килограмм халвы у смуглой женщины, плохо говорящей по-русски. Почему-то я этой женщине не доверял. У нее на весах стрелка колебалась ровно на отметке 1000 граммов. Я пошел к своему человеку — Анжеле, положил кусок халвы на ее весы: сколько же там не будет дотягивать до килограмма. Но встрелка метнулась через весь циферблат и с размаху впечаталась в стену за отметкой в тысячу граммов. Словно это я сам запрыгнул на эти весы. Сначала мы с Анжелой оба рассмеялись. Потом она заверила меня, что для своих она делает поправку. Мы рассмеялись снова, но больше у Анжелы я ничего не покупал. Впрочем, ее частенько выгоняли с работы: сначала контролеры — за обвес и обсчет, потом, все чаще и чаще — хозяева, за пьянство на рабочем месте. Вскоре я уехал в Москву, и здесь появлялся уже редко.

Тамадой мы выбрали Гришинского зятя Колю, брата старшей сестры Игоря. Коля что-то говорил, но был немногословен. Гришина мы все знали очень хорошо. Лучше, чем Коля, который вместе с тестем Волкова представлял в своем лице более старшее поколение. Коля, правда, постоянно молодился, отстраняясь от старших и как бы «прислоняясь» к Гришину и его ровесникам. Иногда сознательно, иногда — подсознательно. На этот раз подсознательно.
Коля со своей женой - сестрой Гришина - познакомился здесь, когда 10 лет назад и он, и она приезжали сюда в гости из Тбилиси, каждый к своим родственникам. Перебрались сюда из Грузии они почти одновременно с Гришиными.
Коля и пришел на поминки уже «под мухой». А после нескольких рюмок броневичковской водки его совсем развезло. Как он привык в Грузии — очередной тост полагалось выпить за родителей, за старших. Большинство из присутствующих похоронило своих родителей. Коля с грустью и печалью вспомнил некоторых покойников и задумался. Потом увидел волковского тестя и оживился.
— В лице сидящего здесь Петровича я хочу поднять этот стакан за всех ушедших от нас. Пусть земля всем будет пухом, вечная память.
— Давай, Петрович, — толкнул я локтем волковского тестя,— Пусть тебе земля будет пухом. Если там кого-то из моих, ушедших от нас, бабушек и прабабушек увидишь – передай от меня привет. Скажи: у меня тут все нормально.
Петрович согласно кивал головой и на речи тамадующего Коли, и на мои предложения. Все сидящие за столом молча жевали, дружно позвякивая вилками. Только едва слышно откуда-то прорывалась песня. Где поют? Прохожие на улице? Нехорошо, конечно, петь рядом с домом, где покойник. Но не каждый ведь знает об этом. Я принялся дальше утолять голод. Коля раздумывал над тематикой очередного тоста. А песня продолжалась. Что за странные, беспардонные певцы? Остановились у дома покойника и поют. И мелодия знакомая … Вроде — «с голубого ручейка начинается река, ну а дружба начинается с улыбки», хотя мелодию перевирают. Вдвойне нехорошо. Но вставать из-за стола было лень. Впрочем, скоро я обнаружил, что песня-то раздается не издалека. Она где-то вокруг. Наверное, это у меня вроде звона в ушах. От выпитого. Я осмотрел присутствующих. Cправа от меня сидел Волков, за ним — Дутов. У Дутова рот открывался в ритм с «голубым ручейком». За последние полгода, в течение которых я не видел Дутова, его борода стала еще длиннее и косматее.
— Дутов, ну ты выбрал себе репертуар. Ну спел бы «Мы жертвою пали…» или хотя б «И над могилою гори-гори». А то затянул «с голубого ручейка» … да на похоронах!
— Что ты несешь, Найденов? Я пою «Отче наш», а не «С ручейка».
— Найденов! Ты здесь?! Я тебя один раз убью!
Жена Игоря Дутова, Нина, только сейчас заметила меня. Она встала из-за стола, протянув руки, схватила меня за волосы и подтащила к своим губам. Чмокнув несколько раз в щеки, с гордостью сказала своей соседке:
—Этот мерзавец Найденов — в своем амплуа. Он такой ехидный и коварный, если бы ты знала. Однажды в Великий Пост пришел к нам и принес пиво с воблой. А Дутов один дома сидит. «Давай, Дутов, употребим». А Дутов держал пост. И даже голодал. А Найденов воблу ломает и трескает. «Присоединяйся, Дутов. Рыба постная». Дутов удивился: как постная? «Ну да, она не жирная. Значит — постная. Ешь, Дутов». И вот я привожу домой новую паству, наших прихожан. По дороге им внушала: надо поститься, особенно в страстную пятницу. Заходим в дом, а там Дутов с Найденовым лопают рыбу и пьют пиво. Вот мы и потеряли паству. Такой уж у нас этот негодяй Найденов, змей-искуситель. А в другой раз мы вот так собрались по какому-то случаю … уже не помню: поминки, или день рождения. И Дутов начал в шутку всем фамилии переворачивать. Волкова назвал Зайцевым, Белова — Черновым. А Найденова — Потеряевым. А Найденов обиделся и назвал Дутова Спущеновым. А одна девочка из Краснодара приехала, и на полном серьезе спрашивает про Дутова: а он что, спермодонор? Спускаельщик-профессионал? И каково мне, жене, про Дутика такое слышать? И еще в газетах такой человек печатается! Как вообще после этого читать московские газеты? Я тебя один раз убью, Найденов!
В Тбилиси словосочетание «я тебя один раз убью» (как будто можно кого-то убить несколько раз) никогда не воспринималось как абсурд. Большинство присутствующих были тбилисцами, и абсурда они не заметили.
—Найденов и здесь был ехидный и коварный, а уехал в Москву — там уж совсем от рук отбился. Не стыдно?— сказала Нина. Но улыбка в мой адрес и интонации в голосе были такими, будто она признавалась мне в любви. Или, как минимум, рекламировала меня.
—Ладно, кубанцы,— отмахнулся я лениво,— Мне в Москве стыдно за вас. По центральному телевидению уже новости начинают с вашего района. Какие-то ваши наркоманы тут в горах мочат ментов, ОМОН, спецназовцев …
—Темным ты стал в своей Москве,— обратился ко мне человек, сидевший напротив, через стол. Я его видел когда-то в компании с Гришиным. Но кто он такой? Я понятия не имею.
—Слушай сюда внимательно и напиши у себя в Москве всю правду. А то Москва тут брешет все о нас.
—Я пишу только про футбол в футбольную газету.
—Один хрен. Пиши хоть в футбольную газету. Мне все равно. Только пиши правду. А правду я тебе сейчас расскажу. Тут не наркоманы напали на ментов. Тут совсем наоборот. Тут когда лес приватизировали, местные власти, иными словами, местная мафия не договорилась с краевой. И вот работяги идут в лес на работу, пилят древесину, где им сказал начальник. А там выходят из лесу мужики в камуфляжах. Ни погон на плечах, ни корочек. Ничего не спрашивают. Просто молча бьют работяг, по-черному бьют, отнимают бензопилы. Одних бьют-отнимают, других, третьих. Местные коммерсанты убытки терпят. Что делать? На своих ментов надежды мало: охота им по лесу, по горам грязь месить? Им лучше за ту же зарплату по рынку с папочкой ходить, торговок трусить. Что делать? Коммерсанты нашли ребят из местных. Кто — бывший боксер, кто десантник, кто после горячих точек теперь без работы сидит. Пошли ребята с работягами в лес. Приехали камуфляжники бить работяг, а ребята вломили камуфляжникам. Одним вломили, а другие затеяли перестрелку. Ну а наши ребята, оказалось, лучше стреляют. А Москва сообщает: бандиты коварно напали на ОМОН и расстреляли их. А потом у этих так называемых бандитов еще как вроде наркотики в домах нашли. Ну при желании в квартире наркотик можно у любого найти, если умело искать. Тут даже Игорем Кио быть не надо. Вот так вы там перевираете всё в своей Москве. А тут — никакого преступления. Просто одни ребята стреляли лучше других… А вы там в Москве перевираете, и вообще зажрались за наш счет.
—Ну как раз наоборот: в данный момент это ты, Васёк, жрешь за счет Найденова, — показал на меня сидящему напротив мужику Волков, — это он сегодня дал Анжеле пятьсот баксов на застолье …
— Вообще то я дал триста,— поправил я Волкова.
— Во Анжела дает! Вчера триста баксов с меня стрясла, а сегодня днем меня стыдит: ты мне триста только дал, а Найденов — пятьсот. Начала меня стыдить. Пришлось отдать еще двести. А сейчас она вон в ауте, проспится — не вспомнит, куда деньги дела. Начнет опять просить. Тебе хорошо: уедешь. А меня будет Анжела дальше доставать, денег просить. А больше не у кого.
Эти слова, да и вообще весь этот разговор, всё это было большой ошибкой Волкова. Из соседней комнатушки к нашему застолью прорвалась тетя Жанна Броневичок. Обычно она сама не пила спиртного, хотя и продавала «палёную» водку. Но в этот раз она была в легком подпитии. А буйной она была и по трезвому. Теперь же она, визжа и пересыпая свои выкрики матерщиной, требовала денег то от меня, то от Волкова. В счет того, что Гришины долгое время брали у Броневичка водку в долг. Я пытался что-то объяснить тёте Жанне. Но объяснять было тяжело: ростом она была мне по пояс, но в ширину в два раза шире. Если бы она выступала в борьбе сумо, ей не было бы равных. И если каратист делает короткие, резкие выкрики только в момент удара, то тётя Жанна визжала непрерывно, и это ослабляло моё противодействие. Тётя Жанна одной рукой припечатала меня к стене, а другой бойко шарила по карманам. Выручил Волков. Он заломал Броневичку руку за спину и пытался выволочь вон из гришинского дома. Тетя Жанна, продолжая визжать уже на более высоких тонах, свободной рукой хватала все, до чего могла достать. Мужик по имени Васёк, недавний наш опонент за столом, заломал тёте Жанне другую руку. Процесс удаления водочницы из гришинского дома пошел веселее. Столкнув её с крыльца, Волков и Васёк одинаковыми, синхронными движениями отряхнули свои ладони, словно от невидимой пыли, и продолжали свой спор друг с другом уже за столом. Слегка отдышавшись от интенсивной физической нагрузки, Васёк ворчливо заметил мне:
— Так что, господин московский корреспондент, чтоб ты знал: тут ментов, и тем более ОМОНовцев, никто не мочил. Просто защищались. И тут никто никого не мочит. Так, убивают тут кое-кого, но очень редко. Таких случаев у нас тут почти нет.
— Как это — нет?— подал свой голос притихший, задремавший было тамада Коля. В голосе Коли даже звучала обида,— Как это: нет тут случаев убийств? Глупости говоришь. Ещё как есть!
— Не мели ерунды,— презрительно отмахнулся Васёк.
— Сам не мели,— в азарте рявкнул Коля,— Да вот на той неделе… Мой дядька, вон — рядом с Найдёновым живёт,— ночью слышит шум в сарае. Выглянул во двор. А там из сарая двое мужиков тащат кур. Дядька хватает ружьё и выбегает. Один мужик бросил кур и убежал. А другой попёр на дядьку. Ну дядька пальнул из одного ствола, потом — из другого. Потом пошел к сыну – помоги, сынок, мертвяка закопать. Сын – ему: ты охренел, папаша, под статью меня подводить. Не буду соучастником. Пошел к другому сыну. Другой — тоже самое. Пришел дядька ко мне. «Выручай, племянничек». А я не признаю местные гнилые варианты. Какой же я тбилисец, если я дядьку родного не выручу? Отволокли мы мертвяка в овраг и закопали. И вот уже почти месяц прошел: ни ментовки, ни следователей, ни прокуратуры. Надеюсь, и дальше пронесёт. Но по ночам иногда просыпаюсь и бздёшно делается. Вот такие у нас тут дела, Найдёнов. Москвичи тоже у вас вот так перетрухивают, когда замочат кого и закопают?
— Колян, ты — гонщик! Что ты гонишь? Что, в Москве каждый киллер идет и докладывает Найденову про свои дела? — Волков весело крутил головой,— Чего ты вообще о таких делах треплешься? И себя, и дядьку своего подставляешь. Ты канаешь, как соучастник. Так что не шуми. Вроде ты — не пацан уже.
— Да тут же свои все вроде собрались,— несколько неуверенно пробормотал Коля, недоверчиво косясь на Васька,— И потом, мне уже невыносимо вот так все это молчать про себя. Я, когда выпью, даже в ментовку порывался пойти, заяву написать. Но когда утром протрезвею, конечно, всегда трублю отбой. Но носить это в себе мне тоже тяжело.
Разговор как-то потерял общность, единую тематику. Которые заснули за столом, громко беседовали по парам. Каждый старался как можно больше рассказать, и при этом как можно меньше услышать от собеседника. Мы же с Волковым, наоборот — каждый из нас ждал что-то услышать друг от друга. Оба не дождались этого, хотя дольше всех засиделись за столом. Вышли на улицу. В доме соседки Гришиных — тёти Жанны — сначала громко играла армянская плясовая: вроде вальса, но как бы вприпрыжку. Потом её сменила модная попса: мужики с восторгом пели и том, что скоро будет ёлка. А что ещё — я не расслышал. Мы, слава Богу, уже достаточно далеко отощли. Посередине дороги недавние наши соседи по столу — две женщины и два мужика из третьей партии «поминальщиков» — опираясь друг другу на плечи, пели «Ой мороз-мороз». После слов «напою жену, обниму коня» певцы, как и полагается, дружно и надрывно захохотали.
—Сколько ты еще будешь здесь? — спросил у меня Волков.
—Начальник отпустил на десять дней. Но потом еще позвоню ему. Если придумаю какое-нибудь правдоподобное ЧП, выпрошу еще с недельку.
Мы уже прилично отошли от дома Гришиных. Пока шли по узенькой улочке, в темноте пробирались на ощупь. Ближе к центру городка заросли кустов и деревьев раздвинулись в стороны. Мы вышли на открытое пространство. Восточная часть горизонта заметно побледнела. Светает на юге значительно быстрее, чем в Москве. Я уже от этого отвык.
День накануне был жаркий — до обеда, до того, как пошел дождь. А ночь была прохладной, и в этих южных краях лето пошло на убыль. Мы с Волковым ёжились в своих летних рубашках.
Завернув за угол, мы натолкнулись на толпу. Толпу — не толпу, но человек 20-30, в основном пожилых женщин. Странно было видеть это скопление на исходе ночи в столь захолустном месте. Я в своей юности застал ещё времена, когда народ вот так ночами кое-где у нас порой «тусовался»: то в очереди за обоями, то за билетами в театр на Таганке. А во время военного детства моих родителей — сплошь и рядом. Странным образом ковалась победа в тылу: если верить очевидцам, народ, вместо того, чтобы производить пушки и снаряды для фронта, целыми днями и ночами стоял в очередях, чтоб «отоварить» хлебные карточки.
—Кому стоим, народ?! Не читали вчерашний приказ президента Путина - «больше, чем по двое не собираться?». Комендантский час!!!
—Мил человек! Да откуда мы знали? Телевизоры тут у нас у всех сломались. Чинить — бешенные деньги. Газет не выписываем. Откуда нам знать?
Старушки вели себя по-разному. Одни начали потихоньку ретироваться и прятаться за будку. Другие, наоборот, окружили нас и наперебой жаловались на задержку пенсии, на подорожание продуктов и дров, на свои болезни. Стоявшая поодаль крупная старуха с мужицким лицом, повязанным шерстяным платком, вразвалочку подошла к нам.
—Что вы, бабоньки, ухи развесили? Это же Волчара, наглая морда, брехун позорный. Не сбрешет — не проживёт. Вас, дур, как лохов тут разводит.
—А! Привет, теть Том! Мы просто общаемся, понимаешь? Не шуми тут. А чего вы тут среди ночи собрались?
—Ё…рей ловим. Вали-вали давай отсюдова, ты нам не подходишь,— тетя Тома даже легонько толкнула Волкова в грудь.
—Да ждём, пока цистерна приедет. Цистерна с молоком, с фермы.
Тут я понял: что за авоськи в руках женщин. Под некоторыми угадывались характерные очертания трёхлитровых баллонов.
—И не лень среди ночи тут караулить? А почему не по светлому? А почему не у частников, которые коров держат? А почему не в магазине?— полюбопытствовал я.
—Э-э, милай! Сюды только две фляги привозят, до светлого всё разберут. Поздно придёшь — хрен чо застанешь. А магазине покупать мы чо — миллионеры? 18 чи 20 рублей за литр! Охренеть! А тута — восемь рублей.
— А у частников?
— Десять, чи 12 рублев. Да сейчас коров перестают держать. Выпасов полно, да воруют коров. Скольки уворовали — ни одной ментовка не нашла. И курей-утей у нас перестали держать — уворуют, зачем держать для чужих людей?
— Постойте-постойте, бабоньки, объясните мне, тупорылому,— прогнусавил Волков,— это вы что, из-за 30 рублей экономии тут полночи топчетесь? Я вас правильно понял?
— Правильно! Вумный ты дюже! 30 рублей в день, это тыщу в месяц. А тут в месяц как раз тыщу и платят пенсии.
Мы с Волковым одновременно присвистнули и переглянулись. Потом я задал дурацкий вопрос:
—И утром вот так не лень рано вставать? И не высыпаться?
—Да хрен с ним — рано вставать. Дык ведь ночью страшно по улице идти. А зимой дык еще мерзнуть!
—А столько времени на этом теряете?— не унимался я,— А не лучше в это время денег заработать?
—И ты дюже вумный!— гаркнула баба Тома,— И где мы денег заработаем? Мы даже свою картошку не могём продавать. Возле автостанции и вдоль дороги нельзя. Участковые менты гонют на базар. А на базаре администрация не пущает торговать. Хачики да турки на входе оптом скупают по трояку за кило, а сами продают на базаре по десять. Так что не учи нас тут жить.
—Слухайте сюды, бабоньки!— радостно завопил Волков, пытаясь подражать интонации бабы Томы,— Даю всем по тридцатнику, и уси расходитесь по домам. Идите сны досматривать. Ну что, уходите? Деньги у меня — вот.
Женщины стояли в недоумении, ожидая какого-то подвоха. Зависла тишина.
—Что, бабоньки?! Никто денег не хочет?
—Я хочу,— отозвалась сидевшая поодаль женщина с характерным измученным лицом,— И еще отдай за то, что за цветы весной не додал.
—А, это вы?— разочарованно протянул Волков,— Чего вам надо? Мы ведь вами тогда рассчитались. Что, за один и тот же товар два раза платить я вам должен?
—Так ты же у меня в Краснодаре букетики по рублю купил, а по пять рублей продал. Надурил ты меня тогда!
—Подруга, что за дела? Мы по рублю договорились? Договорились. Я по рублю дал? Дал. Что еще надо? Какая вам разница — по пятере я их продал, или по червонцу, или вообще на мусорку выбросил?
—Ты, парень, меня не дури. Ты их не выбросил. Ты их быстро продал по пятере. Тебе краснодарские менты дозволили подснежники продавать, а мне — нет. Почему?
—А вот у них и спроси. Что до меня доколупалась?— Волков перешел на «ты».
—А я сама знаю — почему. Ты им бутылку из сумки вытащил, а потом еще показал ментовское удостоверение. Дак ты же — не мент!
—Да пошла ты! Какое твоей жопиной дырки дело? Мент — не мент. Тебе не позволили — мне позволили. Достала ты меня! Всё, играем обратно! Никому денег не даю, — обидели тут меня! Вот все стойте тут дальше, пока молоко не привезут. И скажите спасибо этой дуре. Всё, Найдёнов, пошли отсюда побыстрее.
—Вот так, Найдёнов, наша власть людей лбами сталкивает,— сокрушенно покачал головой Волков, когда мы отошли от покупательниц молока,— Я эту дуру не оправдываю, но понимаю. Мы вместе с ней ехали в Краснодар эти цветы продавать. Ну вот я сумел там с ментами договориться, а эта баба — нет. Одним можно, другим нельзя. Сверху любят говорить: народ у нас пьющий, ленивый. Это для наших властей отмазка. “Отчего народ плохо живёт? От того, что ленивый и тупой.» А где деньги зарабатывать? ДОК закрыли. Торговать даже своими яблоками и картошкой не дают: бабки гони. Для торговли требуют кучу документов, таких, что собрать почти невозможно без блата. Тетка Томка правильно говорит насчет хачей и турков. Они молодцы — дружные и дисциплинированные. Свой старшой соберёт со своих же бабки, сразу ментовскому начальнику даст, и торгуй себе, пусть даже и без документов. Надо документы? Опять со всех своих бабки собрал, сразу чохом для всех сделали «горбатые» документы. С такими людьми местному начальству приятно и интересно работать. Не то, что с русаками. А русаки все — сами по себе. Если кто левые бабки где-то зарабатывает, даже своему брату не скажет — где и как. А хачики и турки с какого перепугу будут русакам помогать, если русаки сами своим не помогают? Добра и любви на всех не хватит. Хачики — молодцы: хотя бы своих любят. Вот так. Приедешь из Москвы через несколько лет — ни одной русской морды тут и не увидишь. Как сейчас в Тбилиси.

Титков в такой ранний час сидел у своего дома. Впрочем, чего удивляться — в деревне принято рано вставать, это я в Москве отвык от этого. На этот раз Титков был трезвый. Впрочем, и этому чего удивляться? Когда я переехал сюда десять лет назад, Титков почти не пил. Выпивал разве что по праздникам. Только когда наливали. Потом сам стал бегать себе за бутылкой. Но я никак не ожидал, что за последние годы, когда я сюда редко приезжал, что он так быстро сопьется и будет валяться где попало. Титков в такой ранний час сидел у своего дома. Впрочем, чего удивляться — в деревне принято рано вставать, это я в Москве отвык от этого. На этот раз Титков был трезвый. Впрочем, и этому чего удивляться? Когда я переехал сюда десять лет назад, Титков почти не пил. Выпивал разве что по праздникам. Только когда наливали. Потом сам стал бегать себе за бутылкой. Но я никак не ожидал, что за последние годы, когда я сюда редко приезжал, что он так быстро сопьется и будет валяться где попало, на дороге. И первые годы проживания здесь у нас с ним были очень хорошие отношения. Он первым прибежал помогать разгружать вещи при моем переезде, помогал что-то по хозяйству, видя, что у меня руки не приучены к работе на огороде или в саду. Отказывался даже от водки, уже не говоря о деньгах. Единственную благодарность, которую он от меня принимал — попить вместе чайку, на крайний случай домашнего вина. Так что он теперь меня удивился своим «стилем кроль» посреди дороги. (Хорошо, что машины по нашей улице ездят количеством не более двух в день.)
—Игорёха, помоги мне. Ты мне можешь помочь, я чувствую.
— Чем смог — помог. Володь, что же ты плаваешь по улице, когда лужи давно высохли?
Титков не понял смысл моего вопроса. Да и не старался в него вникнуть. Его слишком занимали свои собственные думы.
—Тяжко мне. Никогда себе не прощу.
—Чего?
—Вины за брата перед Богом.
—Вины в чем?— я не знал Володиного брата.
—Я сам уболтал его переехать ко мне, сюда. В Архангельской области их дом постоянно отключали от тепла среди зимы, дети мерзли, болели. Вот я и сагитировал брата Толю. Он по весне с работы рассчитался. Квартиру продал. Приехал сюда с деньгами. Деньги небольшие, но на домик хватило бы. Он первое время жил у меня. В паспортном столе: принеси ту справку, эту справку. Каждый раз звонить жене, та пока справку раздобудет, почтой дойдет. Время шло. А здесь работы нет. И я, и сын перебиваемся случайными заработками. Толян все покупал за свои деньги, не считал их, швырялся. Мы их шикарно проедали. Подарки покупал — был, значит, хорошим. Как деньги кончились, эта моя стерва (Титков показал на свой дом) и начала пилить его «дармоед, и без тебя тут тесно». Толяну два раза на дверь показывать не надо, не тот человек. Поселился к бомжам в пустой дом. А к тем бомжам менты имеют привычку по ночам вламываться. Поднимают ото сна, ведут то в овраг — чьи-то ворованные вещи по наводке откапывать, то в лес — тайные делянки с анашой искать». Бомжи-то все без документов. Или после сроков. Им это дело привычное. Раз надо — пошли копать, или делянки искать. А брат Толя стал возмущаться: по какому праву? Ну ему и вломили — «по такому праву». Сперва скинули с кровати и вломили, а потом отвезли в участок и ещё вломили там. Потом стали разбираться: не зэк, документы в порядке. Недавно уволился с должности учителя. Из Архангельской области, но зарегистрирован у брата. «Ну ладно, гражданин Титков Анатолий, расстанемся по-хорошему: мы тебя не видели, мы к тебе претензий не имеем. Подписывай бумагу.» Брат подписал. Отпустили, а работать он теперь не может: позвоночник повреждён, почки отбиты. То хоть шабашничал со мной вместе — тому дрова поколоть, тем огород вскопать. Хотя б какие-то деньги. То он нормально со мной работал, а туда, в домик к бомжам, только ночевать ходил, да кормил еще халявщиков. А теперь уже работать не мог, деньги откуда? Соседям не понравилось — выгнали. Поселился Толян с другими бомжами. А те — то анашу курят, то попрошайничают, то подворовывают. Вот разговоры ходят: подбили его бомжи с голодухи на какое-то дурное дело, а там и застрелили. Ты не слышал случаем: что там на самом деле было?
—Откуда мне знать, Володь? Я ведь только вчера приехал. Ещё суток не пробыл тут.
Хмель ещё владел мной, но ощущения и мысли мои были такими, какими всегда бывают у меня после принятия спиртного: вот все думают, что я пьяный, и ничего не соображаю. Ну и пусть думают. Ну и ладно. А я всё соображаю, а ребята вот промахнулись. И вообще, я — самый хитрый.
—А мне почему-то кажется, что ты знаешь,— робко предположил Титков.
—Ну кажется — пусть кажется. Я устал с тобой спорить.
Я резко было вскочил, чтоб идти домой, но ноги плохо слушались. Горизонт качнулся. Я ухватился за забор и снова присел рядом с Титковым. Некоторое время мы молча сидели рядом. По крайней мере, я не знал, что ему сказать. Из дома вышел сын Титкова, Владимир-младший. Он был очень похож на отца лицом, но намного выше ростом. А манерами и поведением разительно отличался. Отец перед всеми грустно и заискивающе улыбался, даже если ему от собеседника ничего и не нужно было. Более того. Он никогда никого ни о чем не просил, и тем более — не требовал. Вот он сейчас начал расспрашивать о своем брате, но невидимого давления от него, типа «вот сейчас непременно расскажи!», я не ощущал. А Титков младший постоянно что-то от кого-то настойчиво требовал, постоянно с каждым спорил, «наезжал», и при этом не переставая ухохатывался. Своей бурлящей жизнерадостностью, бодрячеством он напоминал мне Надежду Бабкину. Да и голосом тоже, только мелодии перевирал, когда песни пел. Еще он мне напоминал человека, зашедшего по пояс в холодную воду. Плещется, визжит и ухохатывается. Но становится ли от этого веселее и радостнее окружающим?
—Ха, Игореха Найденов! Какие люди, и без охраны! Такие люди! Вот еще этот, твой дружбан и зёма … Ну этот, поп богомольный который. Дутов. Во выдал! Пошёл к своему родичу на похороны. Люди поминают покойника, а поп Дутов ужрался и начал петь: «С голубого ручейка начинается река!». Прямо за столом поминальным. Во дает!
—А ты откуда знаешь?
—Дык люди рассказывали, они вместе с Дутовым пили, его родственника на тот свет в торжественный путь отправляли. Все поминают, оплакивают. А твой Дутов как начал песню горланить! Про то, что дружба начинается с улыбки.
Титков-младший, не переставая, рассказывал об одном и том же. Поп Дутов ужрался и пел песни на похоронах. Странное дело. Мне объективно говоря, эта чушь смешной не кажется. Но паренек так весело, смачно это рассказывал, так энергично ухохатывался, что и я, и его отец поневоле заразились и тоже начали смеяться. Я чувствовал, что мы творим что-то ненормальное, но не мог сдержаться от смеха.
Из-за угла вынырнула «Нива» и затормозила рядом с нами. Волков выскочил из машины, торопливо подошёл к нам. Пожал Титкову-старшему руку, младшего — и взглядом не удостоил.
—Ну чо, Найдёнов, съездим на кладбище? Ещё раз …
—Зачем? Я думал: ты уже спать лёг.
—Да я хотел… Прихожу домой — там сидит Валя. Анжелу она не хочет видеть. Вот до меня доколупалась: отвези на могилу, да отвези.
—А где она была всё это время?
—Да когда Гришины родительский дом продали, Валю поселили у себя. Но она с Анжелой не ужилась. Слегка заболела, слегла в больницу. Когда выздоровела, из больницы не стала выписываться. Осталась там. Нянечкам иногда она помогает полы подметать, простыни менять. За это её на койке в палате держат и кормят вместе с другими больными. А вот сейчас припёрлась: срочно вези на кладбище. А что я бухой и не выспался — ей до одного места. Плевать, мягко говоря. Поехали с нами, Найдёнов.
—Подожди,— схватил меня за руку Титков-старший, — Я очень надеялся на тебя… Если не ты, то кто? Скажи что-то об этом! О моём брате. Не скрывай, и тебе самому легче станет на душе…
—Ладно, дорогой, сейчас не до тебя,— Волков схватил Титкова за грудки и посадил на лавку,— Тут человека мы похоронили … Давай, Найдёнов, не тормози!
—Игорёк! Подожди, я не всё тебе сказал!— слышал я окрик Титкова-старшего мне в спину. Но мне самому хотелось уехать от него побыстрее и подальше — я боялся нечаянно ляпнуть ему чего-то лишнего.
Я хотел разместиться рядом с Волковым на переднем сиденье, но сидешая сзади Валя оттолкнула от себя его спинку. Рядом с Волковым я сесть не мог — только рядом с Валей. Пришлось сесть рядом с Валей. Она была лет на 20 старше меня. Мать моего друга как-никак. Но ребята моего круга, Волков например, говорили ей «ты» и называли Валей. Валей называть её кое-как я привык, но «тыкать» не получалось.
Валя сначала весело заулыбалась, изображая радость от того, что увидела меня. Потом резко скривила лицо.
—Эх, Найдёнов-Найдёнов, что же мы потеряли Игорька? Как же мы теперь будем дальше жить?
Валя сначала зарыдала, прижавшись щекой к моей груди. Потом обхватила руками меня за шею и смачно присосалась губами к моей щеке. Я как мог отворачивался от Вали, чтоб она не дотянулась до моих губ. От её цепких объятий так просто освободиться никогда не удавалось. Такие спонтанные проявления любвеобилия у Вали случались не постоянно и всегда неожиданно и для меня, для любого объекта её нежности. А объектом её буйной нежности становился любой из друзей и знакомых её сына Игоря. Порой эти наклонности у Вали случались, и когда её муж ещё был жив. Но когда он умер, Валя словно с цепи сорвалась. Если Гришин заставал свою мать за этими её невинными шалостями, он её нарочито грубо хватал за плечи и грубо отпихивал.
До кладбища доехали, к огорчению Вали, очень быстро. Волков энергичным взглядом и нетерпеливыми жестами поторопил Валю. Он шел впереди, Валя — за ним, время от времени оглядываясь на меня с улыбкой. Дорожка между могилами пошла зигзагами. Валентина пару раз споткнулась и смачно выматерилась. Наконец, Волков остановился. Уставился взором в землю и тяжко вздохнул. Валентина посмотрела на небо, всплеснула руками и рухнула на холмик влажной земли. Работая пальцами, словно граблями, навзрыд проговорила.
—Вай, мама-мама, сыночек ты мой родненький! Я хочу к тебе, возьми меня с собой!
—Валя,— проговорил я через силу, притронувшись к её плечу,— Это не та могила.
В самом деле, могила Гришина была уже не самая крайняя, а вторая от дальнего конца. Кого-то успели вчера похоронить после Гришина. Валентина встала, рукой отбрасывая прядь волос со своего лица. Сначала упала мне на грудь, размазывая по моей светлой рубашке мокрую глину. Потом упала на ту могилу, которую мы ей указали.
—Вай-вай, сыночек! Не хочу я здесь больше в этой жизни оставаться! Я хочу к тебе! Я не хочу больше жить! Я не знаю, что я с собой сделаю!
Когда Гришины жили в Тбилиси, все они, в том и Валентина, грузинским языком владели на самом примитивном уровне: «я, ты, да, нет …». Ну еще, может быть, пару десятков слов. Но по-русски говорили при этом с сильным грузинским акцентом. Причём здесь, на Кубани, от этого акцента они не смогли избавиться. Так же, как от словечек типа «вах!» (выражение восторга с оттенком неожиданности), «вай» (сожаление), «авуе!» («ого!») или «адын» (нечто среднее между «ну», «так сказать» и «например»).
Валентина продолжала что-то выкрикивать и биться в истерике. От её трагической экспрессии мне становилось не по себе. Мы с Волковым в растерянности переглядываясь.
— Лучше бы я раньше тебя умерла! Ваи-и!!! А так я тоже умру …только … адын … в таких страшных мучениях. Это невыносимо!!! За что?!
— Ладно, Валентина!— Волков робко потрогал её за плечо,— Что ж уж теперь уж?! Игорька теперь всё равно не вернуть. Ты должна жить хотя бы ради его детей.
Здесь Волков явно ляпнул лишнего: Валентину её внуки никогда не интересовали, она никогда не ухаживала за ними, даже когда старший тяжко болел во младенчестве. Тогда же заболела и Анжела, а Гришин «зашивался» на трёх работах. Валя в то время была полностью сосредоточена на своих взаимоотношениях с начальником-любовником. Но это так, к слову. И сейчас успокаивающие слова Волкова не стали безрезультатными.
—Да, правда твоя, Волков. Игорёчека, адын, сейчас не вернешь. Надо жить ради Сашки и Сережки.
Валя на удивление быстро, мгновенно успокоилась, жадно схватила руку, которую ей протянул Волков неуверенным жестом. Даже заулыбалась. Бодро поднялась, обняла Волкова за талию и, закрыв глаза, прислонилась щекой к его груди. Простояв так с минуту, вдруг встрепенулась.
—Волков, у тебя закурить нету? И у тебя тоже, Найдёнов? Что за мужики пошли?! Ладно … пошли.
Мы торопливыми шагами пошли к машине. Валя хотела идти между нами, чтобы мы с Волковым с двух сторон поддерживали её под руки. Но проходы между могилами в некоторых местах сужались, втроём в один ряд идти не удавалось. Споткнувшись пару раз, Валя вдруг остановилась. В её глазах мелькнуло прозрение. Судя по новому выражению Валиного лица, она вспомнила что-то важное.
—Волков, ты это самое … Ну, у Найдёнова я не спрашиваю… что с него взять … Дохлый номер … А у тебя, Волков…адын … Выпить есть?
—В машине, конечно, нет.
—Тогда поехали давай к тебе домой.
Я первым подошел к машине. Когда Волков отомкнул электроникой замок, я быстро пробрался на заднее сидение и законтрил защелку. Валя пыталась пробраться вслед за мной, но никак не могла отклонить вперед переднее сидение.
—Волков, помоги на заднее пробрать.
—Ладно, Валя, поехали. Садись на переднее. Я уже устал. Только спать я собрался ложиться — тут тебя на могилу везти. То курить дай тебе, то выпить, то ещё что … Садись быстро и поехали.
Некоторое время ехали молча.
—Валя, кончай дурковать, ну? Не ребенок же, ну?
Пару минут молчания, потом ещё более раздражённое:
—Валя, у меня и так житуха — не райское наслаждение, тут ты мне ещё джадо делаешь.
—А ты дай мне выпить.
—Ладно, Валя, я уже везу тебя к себе домой. Там дам выпить. Только джадо не делай.
В Грузии «джадо» суеверными людьми называются некоторые действия вроде злого колдовства.
—Валя, сколько раз говорить?
—Волков, что ты до нее доколупался? Что за дремучее суеверие? И как она тебе делает джадо?
—Дули мне суёт в бардачок — тебе за её спиной не видно. Слущи, Найдёнов, я за рулём, а у меня двое маленьких детей дома.
Проехали ещё немного, за это время Волков пару раз бил Валю по рукам. Потом остановил машину, вышел, открыл правую дверь.
—Давай, Валя, выходи. Тут недалеко — сама доковыляешь.
Валя сама не выходила. Волков мягко, плавно, но настойчиво и сильно потянул её за обе руки, вытащил из машины и захлопнул дверь. Валя пыталась открыть её. Волков попросил меня нажать изнутри кнопочку.
Волков сел за руль, повернул ключ. Мотор заводился на пару секунд и глох. Повторив эту процедуру несколько раз, Волков тревожным взглядом оглянулся.
—Ты посмотри — что эта сучка делает. Никак не угомонится. Что ей от меня надо?
Валя энергичными движениями терлась своей задницей о правую сторону «Нивы». Волков вышел. В заднее стекло я наблюдал: он что-то негромко, но внушительно говорил Вале, резко размахивая руками. Валя что-то яростно ему отвечала. Волков одной рукой схватил ее за локоть, другой — с силой толкнул в спину. Валя, сделав несколько судорожных шажков, повалилась на бок.
Волков сел за руль, смачно выматерился. Мотор завелся с первого раза. Нива резко рванула с места. Я оглянулся. Валя торопливо подбирала с земли камни и швыряла. Но камни не долетали до машины.
В конце спуска «Нива» пошла юзом, а на повороте застряла в грязной колее. После вчерашнего ливня дорогу прилично развезло. Волков, энергично переключал скорости — с задней на первую и обратно. Резко завывая, машина делала рывки метра на три то вперёд, то назад, но застревала в густом глинистом месиве, похожем на пластилин.
—Подтолкни…
—Давай, пару раз ещё попытайся. Не получится — я выйду и подтолкну. Или поищу — что под колеса кинуть.
Мне лень было вылезать из машины. Когда Волков давал задний ход, он поворачивая голову, смотрел по ходу движения, и демонстративно мимо меня. На этот раз вперёд он газанул особенно резко — у меня голову бросило назад. Первое, что я увидел впереди себя — это был Титков-старший. Он выскочил из-за забора на перекрёстке и бросился наперерез «Ниве». Он махал руками и пристально смотрел мне в глаза. Мы встретились с ним взглядами. Титков стремительно приблизился ко мне. Нижняя половина лица исчезла под контуром капота «Нивы». Глухой удар.
—Мать твою!!!— взревел Волков,— А этот откуда взялся?!
Я замешкался со спинкой переднего сидения. Когда я выскочил из машины, Титков лежал навзничь перед бампером, раскинув руки в стороны. Волков то хлопал его по щекам, то торопливо прикладывался ухом к груди Титкова. Я сжал его запястье, пульс не прощупывался. Я слегка надавил на горло. Пульс был, но неритмичный.
Волков долго молчал. Может быть, на самом деле это молчание было не таким уж длительным, но мне показалось бесконечностью. Я не знал — что мне говорить, и что мне делать в такой ситуации.
—Ну как, Найдёнов? Что ты собираешься делать?
—А что? Всё дело во мне? Я был пьяный и ничего не видел, и не слышал, и не помню. Тебя такой вариант устраивает? Если хочешь, я пойду домой, мне тут недалеко.
— Какого же этого … хрена … вынесло этого пьяного придурка на мою машину? Я говорил за Валю: джадо она делает. А ты не верил, и не придавал значения. Я вообще не хотел везти её на кладбище. Но она присосалась. Что я мог поделать?
— Извини, Волков. Я не собираюсь бежать куда надо и писать кляузу на тебя. Но успокаивать тебя, заверять — «всё правильно» – тоже не могу. Ну и Титков не такой уж последней пьянью был. По крайней мере, не всегда.
— Помоги отнести его в кусты.
Я взял было Титкова за ноги (Волков держал его, схватив под мышки). Но я не смог пронести его больше двух метров. По телу Титкова прошла судорга. На лбу была большая шишка, на подбородке — косое рассечение. Но кровь на обеих ранах выступила едва-едва.
—Нет, подожди, Волков! Я побегу в скорую.
—Ты хочешь, чтоб я надолго сел?
—Не говори ерунды. Переложим Титкова на камни, ты уедешь. Я сбегаю, сообщу скорой. Может, ещё не поздно. И кто узнает — обо что Титков ударился. И как.
—Тебе иудины лавры покоя не дают?! Завидуешь?!
Волков запрыгнул в «Ниву». Машина сразу завелась, рванулаи скрылась за поворотом. Я оглянулся, прошел взад-вперед вдоль по улице. Тишина, безлюдье. Я сам взял Титкова под мышки и подтащил к тому месту, где из глинистой почвы проступали крупные булыжники. Хотел было ещё взять какой-то из этих булыжников, потереть им по одной из титковских ран — имитировать последствия его якобы «падения по собственной инициативе» на случай, если Титков помрёт. Но потом мне вдруг стало противно от всей этой дешёвой детективщины. Плюнув в сердцах, пошёл домой.
—Слышь, ма! Там с Титковым что-то случилось. Сходи, пожалуйста, в скорую. Меня там, нетрезвого, всерьез не воспримут. Или подумают, что мы с ним по пьяни подрались.
Дозвониться до скорой по городскому телефону было практически невозможно. И мать это прекрасно знала. Но она принялась яростно спорить: не хочет суетиться за всяких хамов и сволочей. После нашего с матерью домашнего обмена любезностями мы наконец разобрались: она поняла, что речь идёт не о старшем Титкове, а о младшем. И потому поспешила спасать его.
Поспать мне не удалось. Только начал засыпать — начала «разрываться» Пальма. Лай не прекращался. Кого это несёт? Я минут пять лежал, с закрытыми глазами, но сон прошёл. Я оделся, вышел на крыльцо. Небрежно навалившись на калитку, Титков-младший дымил самокруткой и презрительно плевал в пасть Пальме, которая в прыжке каждый раз каких-то сантиметров 20 не доставала зубами до Титковского лица. Жаль.
—Привет, Найдёныч! Дело есть.
—Какое дело?! Там твой отец едва живой, а у тебя дело…
—А, ты знаешь про моего отца? И откровенно признаешься с этом?
Титков хитро щурился, но не мог скрыть удивления. Я пожал плечами.
—А люди видели, как ты таскал отца по дороге. И как ты это объяснишь?
—Для меня это — дело привычное. А кому ещё его осталось таскать, если родной сын плевать на него хотел? Или ты в претензии ко мне, что я не позволил какой-нибудь машине переехать через него?
—Ну ладно, Найдёныч. Дай мне хотя бы … ну хотя бы пол-штуки баксов. И я — ничего не слышал, ничего не знаю, никому ничего не скажу.
—Я могу тебе дать …
—Да-да, ну хотя б баксов четыреста …
—Я с готовностью могу тебе дать …
—Ну давай, давай быстрей …
—…В лобешник. Только руки не хочу пачкать. Сейчас возьму черенок от лопаты — и продолжим разговор.
Титков с озадаченным и несколько испуганным лицом пошел прочь. Двигался он, развернувшись в пол-оборота ко мне, бормоча что себе под нос. Ему навстречу шла моя мать, с несколько испуганным лицом озираясь на Титкова-младшего. Зайдя в дом, она задёрнула занавески на окнах и заговорщицким шёпотом сообщила мне.
—Ты и сам уже обсуждал с этим негодяем? Я с ним договорилась на полторы тысячи долларов. Он сначала просил две, но мне удалось скостить пятьсот. Не волнуйся, продадим дом … Я готова в Москве или в Подмосковье жить на квартире. Или с тобой, или в деревне какой, или в стардоме.
—Ой, не говори ерунды! Посылай этого проходимца, этого сопляка куда подальше. Ничего ему не давай. Ни копейки, ни бутылки. Будет приходить в гости с «предложениями» — спускай Пальму на него.
Наша Пальма имела любопытные склонности в выборе своих симпатий. Если к нашему дому подходили кобели, она нюхала у них между ног и радостно виляла хвостом, крутила головой. На сучек же яростно накидывалась и готова была рвать на куски. Сказанное касается представителей и собачьего, и людского племени. Но Владимира Титкова-младшего, в отличие от других соседей-мужчин она почему-то невзлюбила. По этому удивительному исключению я могу выдвинуть два предположения.
Первое время Пальма относилась к Вовке спокойно. Но однажды, пока мы ковырялись в огороде, он без спросу вынес из нашего дома музыкальный центр. Как он позже объяснил — взял послушать. Эка важность: музыкальный центр, да ещё соседский. Вовка и в своём доме ничего ценного не оставил — всё вынес и пропил. Но на этот раз, вынося мой агрегат, он нечаянно наступил на Пальмину миску с едой. А вот такого хамства Пальма не стерпела. Она и на меня, любимого хозяина, рычала, если я брал в руки её миску с едой. Позволяла брать только пустую миску. Даже когда я просто в шутку кричал «Пальма, дай!», моя собака начинала обнюхивать территорию вокруг конуры. Обнаружив давно втоптанный в землю сухарь или высохшую кость, она рычала не замолкая до тех пор, пока я подальше не отойду. А тут Вовка взял да наступил в её миску с мясным супом!.. Когда мы прибежали на истошные Вовкины крики, борьба проходила с переменным успехом. То Вовка, вдруг излочившись, делал на четвереньках несколько шагов в сторону воли, то Пальма, державшая нашего соседа зубами за штанину, рывком роняла его на живот и волокла по земле в сторону своей конуры. Оба не обращали внимания на валявшийся в грязи музыкальный центр.
И Вовка стал её врагом навсегда. Но, возможно, корни Пальминой неприязни лежали глубже. Дело в том, что Вовка, недоучившись в школе, спутался с местными полубомжами-полушпаной. Досужие соседки, приходившие к моей матери посплетничать, рассказывали, что Вовка Титков со товарищи ест собак на закуску. Я пропускал мимо ушей подобные откровения — примерно как разговоры об очередных появлениях снежного человека, исторических изобретениях математика Фоменко или оптимистические отчеты нашего правительства. Но вот однажды я пришёл домой, и моя мать начала жаловаться: «Вовка тут резал собаку, сам он был пьяный, или нож был тупой. Собака так визжала, что я не знала, куда мне прятаться. Телевизор врубила на полную громкость, и всё равно было слышно».
—Ладно, ма! Что ты веришь этой старой сплетнице, тётке Райке …
Я готов был разразиться очередной ехидной характеристикой в адрес соседок. Но прохаживаясь по комнате, я взглядом выхватил в рамке окна, за забором Титкова-младшего. Он одной рукой держал за задние ноги обезглавленную тушку собаки и ковырял её горле указательным пальцем другой руки.
Через несколько дней Титков-младший просил у моей матери:
—Тётя Вера, ваша кошка мышей и крыс хорошо ловит. Оставьте мне одного котёнка от неё.
—Тебе, Вовка — нет.
—Почему?!
—Ты его съешь?
—Почему вы так плохо думаете про меня?
—Ну ты же собак ешь.
—Ну собака — это собака. А кошка — это кошка. И как вы могли такое про меня думать?
После такой обиды Титков-младший к моей матери стал относиться холодно-враждебно. И то, что он сейчас «тряс» с неё деньги за молчание, означает: произошло нечто важное для него.
—И что теперь будешь делать?— тревожно спросила меня мать.
—А что раньше делал. То же самое. Никаких изменений. Ничего не произошло. Вернее, Титкова-отца мне жаль. Но я тут ни при чём. Я к этому отношения не имею.
—А почему его сын тогда говорит …
—А почему ты ему веришь, а не мне, своему сыну? Он у тебя больше уважения вызывает, чем я?
—Я тебя больше всех на свете люблю, и буду всегда любить. Потому согласна срочно продать дом. Где-нибудь проживу — не волнуйся.
—Ма, не дури! Похороним Титкова — будем жить как жили. Хотя … чего мы его заранее хороним? Он при мне ещё дышал. Успокойся! Обещаешь?
—Обещаю … только при одном условии.
—Каком ещё условии?
—Сейчас уезжай в Москву.
Я сначала аж подпрыгнул от ярости. Что-то кричал. А когда охрип, ушёл в соседнюю комнату. Посидел и успокоился. А ведь мать права. Чего мне тут делать? Какая мне может быть польза от пребывания в этом городке? Когда я здесь бываю в большой компании, я заметил, каждый хихикает: ну, как там в Москве? Плохо, шумно, всё дорого? А наедине каждый, особенно после принятия внутрь граммов хотя бы двухсот, начинает жаловаться: жизнь без просвета. От бутылки до бутылки. От зарплаты — до зарплаты. От старого урожая картошки — и до того момента, когда новую уже можно кушать будет. В самом деле, чего мне тут высиживать?
Сборы были недолгими. Прощание с матерью получилось как в «Бриллиантовой руке» — «Нет, уж лучше вы к нам».
Дорога до Краснодара на рейсовом автобусе показалась более короткой, чем обычно, хотя речка в очередной раз разлилась, снесла два моста, и каждый объезд прибавлял к привычному маршруту километров 15. Шофер попался знакомый … и такой незнакомый. Раньше мы с ним виделись чуть ли не каждую неделю. Теперь же после нашей последней встречи прошло лет пять. Я его едва узнал: он прибавил в теле и убавил растительности на голове.
—Здоров, Игорёк! Я смотрю: ты, или не ты! Говорят, в Москве осел? Потолстел, полысел …
Шофёру приятно было осознавать, что не с ним одним происходят необратимые изменения к худшему.
—Правильно сделал, что в Москву свалил. Мы тут доживаем, доедаем старые запасы. Вот дорога, шоссейка наша … сам видишь. Автобусы ещё с советского времени, сами после рейсов ремонтируем. А то и посреди рейса. Наши отцы-благодетели из администрации вот вырубят последний лес-кругляк на равнинах, продадут за рубеж … и сами туда же свалят. Думают: на Канарах кайф будут ловить всю жизнь. Ан нет: прожрут наши бабки, а там грузчиками в порт Канарский пойдут амбалить.
—Не надо, Витёк, переживать за своих градоначальников. За себя переживай.
—А что за меня переживать? Я и такие, как я — ходячие трупы.
Обидно, скучно! Я думал: съезжу к родным пенатам. Наберусь свежих впечатлений. Посмотрю — как народ живёт, чем дышит, о чем думает. А народ повторяет мои мысли! Исключение составляют лишь те, кто совсем ни о чем не думает.
…Проводник первого же отправлявшегося на Москву поезда согласился довезти меня без билета, по «номиналу».
—Только гражданство российское у тебя есть? Ну, и слава Богу! А то вот из Москвы шёл прошлым рейсом. В первом купе ехала бабушка. Бабушка приезжала в Москву к дочке, да вот надоела зятю. Зять подпоил ее, купил билет и посадил на поезд. А этот поезд кусочек пути часа на три идёт через вильну Украину. Ну вот среди ночи поднимают бабку с постели погранцы: ваш паспорт! А почему старый паспорт, а гражданства российского нэма? А бабка среди ночи, спросонья не въедет: где она есть, и чего до ней доколупались. Она как с Казахстану съехала пять лет назад, так из своей деревни не высовывала носу. Ну и послала погранцов от всей души и куда подальше. И что ты думал? Погранцы среди ночи вызывают группу захвата, те бегут — с автоматами, собаками, в бронежилетах. Весь вагон перевернули: кого мордой на пол, кого — к стенке. Когда разобрались, повели бабку в тамбур. Трясли, трясли. Вытрясли с её двести двадцать рублей. Больше не у ей не было. Ну и пустили её дальше до дому ехать. На хрен она им нужна? Ты вот смеёшься, а мне сто лет не нужны такие пассажиры, которые без гражданства.
Когда я был маленький, я страшно любил ездить на поездах. После поездки казалось: какая неинтересная жизнь на месте! Сидишь, сидишь, и всё одно и то же. А ехать — так интересно! Все мелькает, проносясь за окном, а прочерчиваешь невидимую траекторию по земному шару. Но потом я подрос и разлюбил езду. Наверное, в детстве просто не замечал грязь, неуют, хамство проводников. Да и пока маленький — не так тесно в этих купе-загончиках.
На этот раз дорога прошла идеально. Последнее, что я услышал перед тем, как меня стало клонить в сон: «Краснодар-два, Краснодар-два! Поторопитесь, кто выходит». Первое, что я услышал, проснувшись, было песней о Москве из «матюгальника» над окном купе. Мелодия до оскомины знакомо-надоевшая, слов за хрипом в динамике не слышно. «Москва моя», да «Москва моя». Я посмотрел на часы и подумал: домой ехать или в редакцию? Лучше — в редакцию. Вот Кузин удивится! Надеюсь, приятное будет у него удивление

Ваше мнение:

Добавить своё мнение

Обсудить на форуме

Комментарий:
Ваше имя/ник:
E-mail:
Введите число на картинке:

Украинская Баннерная Сеть

Оценка

Партнеры сайта

{v_xap_link1} {v_xap_link2}

Наша кнопка

получить код

Статистика