|
    Прочтений: 0 Посещений: 2351 Дата публикации: 1.7.2006 «….Вот и ночь прошла. Незаметно как-то. Странно всё получилось. Очень странно! Но безумно интересно…» Отогнав от себя обрывистые, затуманенные мысли, он встал из-за письменного стола, налил себе очередную порцию кофе. Поразительный напиток. Терпковатый вкус жареного удовольствия. Бодрит. Правда, если долго не спать и выпить его, то в сон клонит ещё больше. В этот раз у молодого человека, сидящего за столом, было именно так. Широко зевнув, крепко обняв чашку с кофе, поднеся руки к груди, он подошёл к окну. На противоположенной стороне улицы на высоких столбах ярко горели ночные путеводные звёзды, которые за появлением ещё не окрепшего семичасового утреннего света пора было бы уже выключить. А они всё горели, меланхолично рассеивая по сторонам свет. Ровно напротив окна, на голом до неприличия дереве, на самом его верху восседала птица. Важная, высокомерная и гордая, ленивым взглядом она патрулировала улицу, периодически поёживаясь. Увидав птицу, тот, кто стоял за окном, тоже съёжился, и холодные колючие мурашки лёгкой трусцой пробежали по его спине. Быстрая тень неприятного воспоминания пронеслась по его лицу. Он отхлебнул глоток горячего напитка и вернулся к столу. Взял с него какую-то папку и отправился на кухню. Погремев там кастрюлями, достав самую большую и глубокую, опустил туда папку и кинул на самое дно зажжённую спичку. Показался маленький, ещё не обретший силу язычок огня. Он ласково начал облизывать распушившиеся страницы папки, всё более набирая свою силу, высасывая её, словно вампир, из листков бумаги. Умирая, она скрючивалась, темнела и перерождалась в пепел. Вскоре уже вся папка полыхала ярким, величественным и страшным - тем, чему поклонялись язычники, тем, что погубило многие жизни в деревнях до пришествия прогресса, который так легко начал с ним ладить, но так и не нашёл способа победить его до конца! Папка в кастрюле горела красивым пламенем, а тот, кто её поджёг ужё давно сидел опять у себя за столом. «...Никогда не думал, что сяду вот так и напишу что-нибудь подобное! Наверное, всему своё время. И ещё, я не знаю надо ли кому всё то, что я тут написал, но…. Это скорее было нужно мне. Чувствую, я всю жизнь свою буду поражаться тем шуткам и издёвкам судьбы, которые выпадают на долю людей, и тому, как эти шутки меняют человека в корни и практически бесповоротно… Считаю, что на этом стоит мой монолог закончить! Не судите меня строго, всё-таки моя профессия далека от писательской…». Поставив после этих слов точку, человек улыбнулся. Потёр немного глаза, несколько раз быстро моргнул, глубоко вздохнул и стал перечитывать то, что только что написал. ***** « … Часть первая - Не суетись. Что толку, что ты тут бегаешь сломя голову, - он закатил глаза и тяжело вздохнул. Сегодня ему стало немного лучше. – «Выпейте это, вам станет легче», - передразнил он её, - Мне уже никогда легче не станет. Только быстрее «туда» бы добраться. - Он залился безудержным кашлем с отхаркиванием отвратительной жёлто-зелёной мокротой с капельками крови. После припадка, немного передохнув, продолжил. - Что с того, что я выпью эту дрянь? Только чертей смешить. – Он отвернулся и уткнулся носом в стену. А ей ничего не оставалось делать, как вернуться к своим делам на кухне. Она только посмотрела на него, печально и без злобы, и ушла. - Носится тут веником, суетливая баба. Сколько раз говорил, суета - порок! Толку-то оттого, что она носится! Тише едешь, как говорится… А ведь думает, наверняка, что жить быстрее станет! Как и все ей подобные! Идиоты! – ворчал он про себя, смотря невидящим взором в стену. - Войдёт такая в метро, окинет беглым взглядом вагон и несётся к свободному месту. Усядется, поправит пальто, причёску, выдохнет, а глазки быстренькие такие – туда-сюда – тырк-тырк. Посидела, увидала другое место свободное. «Там не так сильно дует от окна», - пронесётся в её голове, и, вскочив, галопом к нему. И то же самое! Тьфу! Противно даже! Такая и говорит быстро, слова все вылетают словно дробь из ружья, много и всё в разные стороны мимо. У таких и жизнь проносится. Только вот толку то, что жить они хотят быстрее! Чтоб всё успеть? Глупости! Точно так же ничего не успеют! А потом ещё корить себя будут, что медленно жили! – Он всё время переводил дыхание после каждой мысли. Как будто долго бежал куда-то. – А сколького я не успел!!! … Чёрт дери эту жизнь. … Хотя, - его мысли замолчали на короткое время, - я сам выбрал себе этот путь. Иначе кто, если не я? Сволочи и подонки! На кой чёрт эти твари живут? Мало им! - Мысленно выругался он. - Если б было больше времени, то я… Я ни в чём не раскаиваюсь. – Он опять закашлялся. Поганая болезнь взяла его себе не так давно, но её прогрессия была налицо. В этот раз приступ кашля охватил его гораздо сильнее. Несмотря на то, что иногда становилось легче, задумываться о выздоровлении не приходилось. Вот и сейчас, казалось, что наступил период, когда кашель отступил. Но это мнение было обманчиво. Он кашлял и уже не успевал брать воздух. Мокрота закупоривала дыхательные пути. Глаза выпучились, и лицо стало похоже на лупоглазую рыбью голову и налилось кровью. На этот ужасный кашель прибежала сиделка. Ловким движением она помогла подняться ему и дала воды. Кашель отступил. - Ступай, - сказал он, - Жаль, что даёшь мне возможность сдохнуть по-человечески. Он дождался пока она уйдёт, опять отвернулся к стене и стал думать нелёгкую болезненную думу. Ему казалось, что время вокруг него идёт гораздо быстрее, чем везде. Голова кружилась, и было страшно не понятно от чего. Тупой, пустой, глупый страх, давящий на виски и глаза. Ему было страшно, что он один в комнате и хотелось встать, выйти на кухню. Там хоть сиделка колдует над кастрюлями и не так одиноко. Но встать ему не позволял ослабленный организм и высокая температура, которая играла свою роль в пьесе, написанной болезнью. Тогда он пытался думать о чём-нибудь другом, но только не об одиночестве в пустой комнате. Вспоминал работу, друзей, семью… Образы-картинки проносились в его голове быстро, не давая времени на то, чтоб на них можно было заострить внимание, разглядеть, вспомнить о чём-нибудь приятном. А между образами как оголтелый проносился страх. И ещё страшнее становилось оттого, что было не понятно, какова же причина этого страха. Он тяжело вздохнул и закрыл глаза. Слишком уж намозолил взгляд потолок и стены за всё это время. В голову лез какой-то бред. Под мерное тиканье часов он стал проваливаться в пропасть. Пропасть полусна. Дрёма, смешенная с обрывками мыслей, которые как сумасбродные тараканы беснуются в голове, и хоть ты тресни, а уснуть они тебе не дают. Уснуть ему также не давал периодически нападавший кашель, поэтому он просто лежал и сквозь дрёму слушал тиканье секундных стрелок. У него было странное увлечение: периодически, когда ему доводилось слышать ход часов, он начинал считать в обратном порядке секунды до своей воображаемой смерти. Это увлечение его появилось совсем недавно в его жизни, и оно ему нравилось. Адреналин заполнял его кровь, активизировал работу мысли, которая концентрировалась на его воображаемой смерти. Он начинал считать, специально начиная с сотой, а то и с двухсотой секунды, чтоб за время счёта реально поверить в то, что на «нуле» он умрёт. К двадцатой его сердце начинало бешено колотится, а последние пять его просто сводили с ума от страха «конца»! Остановиться он уже не мог! Это ощущение было равносильно тому, как очень страшное или очень красивое приковывает наше внимание полностью, стирая все предыдущие мысли. Вера в вымысел была слишком сильна. И каждый раз, досчитывая до воображаемого нуля-конца жизни, переводя дыхание и понимая, что ничего ожидаемого не произошло, он заливался хохотом. Он побеждал смерть, пусть и воображаемую! «Пять, четыре, три, две, одна, ноль …………………………» - Чёрт! – он грязно выругался! – Ну, хоть раз бы в жизни повезло! - Сказал и закатил глаза. Где-то задребезжал чугун церковного колокола. Что-то промелькнуло в его мыслях, связанное с этим звуком. Он попытался воссоздать в памяти моменты своей жизни, где встречался звон колокола. «Декабрь. 31. Лёньку хоронили тогда. Но это не то…» Какой-то момент его жизни был точно связан с очень важной мыслью в его голове. И он старательно пытался тогда её запомнить. А ориентиром послужил удар колокола. Да только вот сейчас, как назло, эта мысль не вспоминалась. Как он ни старался. «Чёрт.… Тот злополучный, ненавистный день! Декабрь». ***** Было очень холодно. Командир вынес приказ об исследовании окрестностей, в целях разработки плана дальнейшего передвижения боевого отряда на север. В эту разведку были отправлены сержанты Панфилов Степан и Ерёменко Леонид. Они были друзьями с самого детства. Вместе росли, вместе учились, вместе ждали свадеб друг друга, одновременно влюблялись и расставались с девушками. Они были очень разными. Холодный и рассудительный Степан в противовес горячему и взбалмошному Леониду. Противоположенные поля магнита притягиваются друг к другу, и словно следуя этому принципу, ребята были всё время вместе. Вот и в армии тоже. Оделись два молодых парня тепло. За окном минус 17, да и пурга наяривает, словно «наверху» все боги повздорили. Пару охотничьих ружей, за не имением автоматов, и фляги с водкой – всё, что у них было с собой. Выход ровно в полночь. За спиной по-домашнему тёплая боевая часть, впереди пять квадратных километров неизвестности вперемежку со снегом. - Стёп. А, Стёп.… Слушай, а та девчоночка то ничего. Видел, как она на меня смотрела? Ух! Я аж прям. … Ух! - Кончай, Лёнька, болтать! Кишки застудишь. Ты б лучше вокруг смотрел. - Не, Стёпка! Я как глаза закрою, так её и вижу, красивую и умную! А как открою глаза… так всё равно она тут как тут! Поэтому бесполезно. Куда ни глянь, везде она! - Я те сча дам, бесполезно! Работай, давай! На войне подпалили бы нам с тобой неприятели задницы, вот и посмотрел я, стала бы твоя любимая ранки тебе зализывать! Так что смотри в оба! Мы не дома и расслабляться некогда! Шли они вот так, периодически перебрасываясь ничего не значащими фразами, раскидывая ногами снежные хлопья по сторонам. Их взгляду открывался потрясающий вид. Огромное поле как будто было устлано слоем пожарной пены. Эта «пена» немного похрустывала под ногами. При каждом выдохе ребята как будто фокусники выпускали изо рта облако быстрорастворимого пара. Неподалёку виднелся лесок, какая-то деревенька с церквушкой и периодически завывали собаки. Было холодно и неуютно. - Нам осторожней надо. Всё-таки мы в неизведанной зоне, - сказал Степан, слегка улыбнувшись. Вдруг, где-то в районе леска раздался задавленный женский крик. Он даже больше был похож на крик юной девушки или девочки, нежели на крик женщины. Не раздумывая, оба солдата бросились в сторону деревьев. Они бежали сквозь поле, по щиколотку увязая в снегу. В лицо хлестали противные маленькие мокрые снежинки. Ресницы слипались и мешали глядеть. Глаза резало от ветра в лицо, снега и мороза. Крик повторился снова. Но уже с большей силой. - Ну не надо! – донеслось до слуха ребят. - Я побегу левее, а ты обегай там, - шепнул Степан и махнул рукой в сторону старой сосны, одиноко стоящей немного правее района, где раздавался крик. – И пригнись! - Я вас прошу, ну, пожалуйста, не надо, - это было уже похоже на нечто среднее между стоном, криком и плачем. Степан обежал несколько кустарников непонятного вида, забежал за большой дуб и стал стаскивать с себя неудобные армейские сапоги. Сделав это, он отставил их в сторону, подготовил ружьё и бесшумно пошёл на стоны, которые стали очень явно слышны. Ноги мёрзли, штаны намокли и, соприкасаясь с кожей, вызывали неприятный озноб. Медленно пробираясь сквозь деревья, Степан вышел к небольшой поляне и обомлел. Даже если бы он очень захотел, то, вряд ли смог бы хоть как-нибудь вскрикнуть. Язык прилип к нёбу, а дар речи спрятался за ужасом в глазах. Лёнька, бежать которому досталось больше, в это время только подбегал к этой поляне. Весь взмокший от тяжёлой перебежки, нервно взвинченный, благодаря своему неспокойному характеру и присущим ему хаотичным мышлением, он, не проявив осторожности, стремглав вылетел на поляну. Он даже забыл зарядить ружьё. Вылетел и встал как вкопанный. Напротив него двое здоровенных, пьяных детины жестоко издевались над девочкой лет 9-10. Её одежда рваными клочьями валялась неподалёку от неё нагой, стоящей на четвереньках в снегу. Один, в чёрной вязаной шапке, синей короткой куртке избивал девочку сапогом по лицу, груди и животу. Второго полуголого Лёнька увидел стоящим за девочкой. От этой картины у Лёньки совсем «снесло крышу». Следующие события пролетели в несколько секунд. - Суки! – заорал Лёнка, схватил своё незаряженное ружьё и попытался выстрелить. «Что же ты делаешь, идиот!!!» - мысленно вскрикнул Степан. Услышав крик Лёньки, парень, который бил девочку, довольно быстро для пьяного сориентировался и, достав откуда-то пистолет, стал судорожно, не прицеливаясь палить во все стороны, по-видимому, пытаясь попасть в Лёньку. Но ружьё Степана был уже наготове. Раздался выстрел, и оглушительный детский крик прорезал тишину ночного леса. Насильник с окровавленным пятном на спине всем весом упал на голое тело девочки. А Лёнька, поняв свой промах, суетливо и тщетно пытался зарядить ружьё. Вспоминая всех матерей, не обращая внимания на выстрелы в него, как будто вообще не здесь стреляли, трясущимися пальцами он вставлял один и тот же патрон уже в третий раз, и опять головка патрона соскальзывала и шла мимо ствола. Его руки ходили ходуном, холодный пот щипал глаза, а ружьё не заряжалось. Парень, всё продолжая палить во все стороны, заметив, что его пьяного друга уже убили, остановил стрельбу. С невнятным матерным бормотанием он поднял пистолет перед собой, направил его на занятого ружьём Лёньку и прозвучал выстрел. Если быть точным, то прозвучало два выстрела, слившихся в унисон. Первой пулей был сражён парень, стрелявший в Лёньку. Он упал рядом со своим товарищем и залил своей алой – чёрной кровью истоптанный вокруг них снег. Второй выстрел, по наглой и дикой иронии судьбы, стал последним в жизни Лёньки. Всё-таки пуля – дура. Лёнька вскрикнул и упал. Капельки горячего пота его лба, также как и пуля его сердце, прожгли холодный белый снег, постепенно становящимся гранатовым. - Лёнька, что с тобой?! – Степан, откинув ружьё в сторону, подбежал к другу. – Ты ранен? Лёнька!!! Лёнька!!! – его голос переходил на сип. Он склонился над другом и приподнял его. Лёнька только успел улыбнуться, как сильное тело обмякло и издало последний вздох. - Суки!!! – заорал Степан. – Суки!!! Слёзы отчаяния судорожным припадком брызнули из его глаз. Зубы свело, а в ушах стоял звук последнего выстрела. «Суки-и-и…» Сквозь этот гнобящий звук, теребивший его перепонки, Степан расслышал невнятные хрипы и постанывания там, где ещё недавно он видел жуткую картину. Осторожно опустив Лёньку обратно на снег, проскрипев от злости зубами, он подошел к трупу насильника, скинул его и взял лежащую голую девочку на руки. Её милое детское личико было обезображено побоями. Снег перемешался на её лице с кровью и грязью от сапог. Степан стиснул зубы, спрятав слёзы отчаяния, и отнёс девочку в часть. Там их двоих поместили в лазарет. Степан ведь так и шёл до части босиком. Девочка умерла от побоев и сильного воспаления лёгких через 5 дней. ***** Вся эта история пронеслась в памяти Степана мгновенно. Ему захотелось встать. Нужно было как-нибудь отвлечься от мрачных мыслей. Сперва он сел на кровати, потом скинул на пол ноги, а потом уже и полностью встал. Медленно подошёл к окну. Открыл его. Гул церковного колокола стал слышен сильнее и отчётливее. На дереве возле дома сидел ворон. Степан посмотрел на него. А ворон на Степана. Своим долгим колючим взглядом он как будто просверливал Степана насквозь. Воображение Степана, взбудораженное болезнью, делало своё дело. Ему стало казаться, что ворон не только всё понимает, но и читает его мысли, следит за ним всю жизнь и ведёт дневник дел Степана. А сейчас с наглым и пронзающим взглядом хочет спросить, не раскаивается ли он в чём-нибудь за всю свою жизнь? По спине мужчины прошла дрожь. Пожалуй, первый раз в жизни ему стало так не по себе. Он даже не мог понять, от чего ему стало дурно. Голова закружилась. Степан поскорей закрыл окно и в изнеможении опустился на стул. Его рассудок помутился. Гул колокола медленно, но верно бил ему по мозгам каждую секунду. «Сто двадцать два, сто двадцать один, сто двадцать…» Какое-то одно слово из всех его мыслей опять зацепило больной разум Степана. Это слово его мучило так, как ничто другое во всей его жизни. Оно сдавливало его рассудок бетонной плитой так, что барабанные перепонки готовы были вылететь из ушей. В висках Степана стучало. Язык высох и прилип. Он пытался понять одно: боится ли он понять, что его мучает или действительно не понимает? ... Смеркалось. Степан всё продолжал сидеть на стуле возле окна. ***** - Я пошёл. - Хорошо. Не опаздывай к ужину. - Ладно, мам! Пока! – он поцеловал мать на прощанье в щёку. Быть может, она подумала в этот момент, какой у неё замечательный и красивый сын. А может, просто смотрела ему вслед и радовалась тому, что он ЕЁ сын. Всё одно. Любая любящая мать смотрит на взрослого сына одинаково. Ему уже 12. Самостоятельный и целеустремлённый. Увлекается авиамоделированием. Помогает по хозяйству и всегда ласков. Ну, чем здесь не гордиться? Да, он ЕЁ сын!!! - Да наша физичка просто динозавр! - Это точно. Видел, как она порвала тетрадь со списанной домашкой? - Ага. Я думал она от злости и нас всех разорвёт. Аж не по себе стало. Я на следующий раз обязательно подготовлюсь. - Я тоже. Тебе куда? - Я домой. - А я, пожалуй, ещё прогуляюсь. Часок по леску пройдусь. Погодка замечательная. До встречи. Они разошлись. Школьные товарищи. Как весело в школе, с друзьями! И как же хорошо жить, когда тебя окружают приятные тебе люди, добрые друзья и родители. Так наверно и думал Павлик, гуляя по лесу. Детский максимализм порой наивен до слёз. Хотя не будь его, нас бы окружали одни циники и скептики малолетнего возраста. Кем бы они тогда стали, подойдя к взрослой жизни? Так вот, с радужными и добрыми мыслями Павлик не заметил, что зашёл далековато. Да и темнеть начало. «Надо возвращаться», - подумал он и пошёл уже знакомой тропой обратно. Он не заметил, как какая-то фигура, шедшая за ним по пятам последние полчаса повернула за ним. - Стёп, ну где же он может быть? Обещал к ужину вернуться, а до сих пор нет. – Мать нервничала. Действительно, Павлик был хорошим сыном и никогда не расстраивал родителей. Если он говорил, что придёт к ужину, значит, так оно и было. Если оставался или задерживался у друзей, то всегда звонил и предупреждал. Странно, что до сих пор он этого не сделал. - Позвони Артёму, Паша с ним близко общается. – Предложил Степан жене. - Милиция? У меня сын пропал. Отправился прогуляться лесом после школы и до сих пор не вернулся. Пожалуйста, помогите … 12 … светлые, глаза голубые. Был в синей ветровке и белых джинсах. Спасибо, я очень жду. Громкий крик прорезал тишину спящего дома. Это даже был не крик, а адский вопль. Крик отчаяния, душераздирающий стон. Крик смерти всего, что может существовать в душе матери. Такой крик невозможно забыть, если его хоть раз услышал. И он будет преследовать тебя всю твою жизнь. Когда тебе хорошо, ты вспомнишь о нём и станет холодно и страшно. 14.00 следующего дня. Выписка из анатомического исследования трупа Павла Панфилова. «…На трупе множество ссадин и синяков. Разница во времени их образования говорит, что побои, от которых они произошли, продолжались около часа. … Смерть наступила в результате потери крови от побоев и ряда ножевых ранений. …» Семью днями позже. Последняя горсть земли упала на могилу только что похороненной Аллы Сергеевны Панфиловой. Она лежала рядом с сыном. Теперь уже навсегда. ***** Колокол отзвонил. Тишина в ушах, пустота в голове. … Где-то на кухне громко упала на пол кастрюля. Степан очнулся. Он не помнил, сколько времени просидел на стуле, он не помнил, почему он на него сел и для чего вставал с кровати. Он находился в сознательной бессознательности. Степан встал и медленно пошел к кровати. Сил не было даже сидеть. Хотелось полного покоя тела. Нужно было делать всё осторожно, чтобы не вызвать приступ кашля опять. Он шел, опираясь на стулья, стол, медленно переставляя ноги. Вот уже и кровать. Степан встал рядом с ней, убрал руки со стула, за который держался и стал поворачиваться, чтобы сесть на кровать. «Медленно и осторожно. Медленно и осторожно. Медленно и …» Тут правая его нога случайно зацепилась за ножку рядом стоящего стула, и, обессиленный, Степан со всего размаху упал на кровать, не успев себе ничем помочь. Яростный приступ кашля не заставил себя долго ждать. Степан стал захлёбываться им. Всё сильнее и сильнее. Мокрота с кровью перекрывали горло, выплёвывались на белую простыню и опять закупоривали дыхательный проход. Ему становилось хуже с каждым маленьким вздохом. От недостатка воздуха он стал терять сознание. «Где же чёртова сиделка?», - промелькнуло в голове. Не дожидаясь её, Степан попробовал приподняться сам. Сначала на руках он поднялся над кроватью и сделал попытку перевернуться на спину. «Удачно. Теперь надо попытаться встать полностью. Будет легче». Хватаясь за тот же злополучный стул, он стал подниматься. «Медленно и осторожно. Медленно … Какой к чёрту медленно. Быстрее надо. Или я сдохну прямо тут». Торопясь, он почти встал, как проклятый стул сделал ещё одну пакость. В момент, когда Степан особенно сильно на него опёрся при непрекращающемся кашле, стул, заскользив по паркету, вылетел из его рук. Степан с грохотом упал на пол и ударился головой об угол кровати. Лужица крови медленно поползла из-под его головы. ***** Часть вторая Краткое досье. Мужчина. 52 года. Рост 172 см. Средней комплекции. Волосы русые, коротко стрижены, с небольшой плешью и сединой. Глаза голубые. Особых примет нет. Трижды судим. В 26 лет за убийство в нетрезвом состоянии свого двухгодовалого сына. В 40 за изнасилования и убийства 2 несовершеннолетних подростков. Через 12 дней после выхода из тюрьмы был найден мёртвым в одном из лесопарков города. Следствие показало, что он был убит пятью ножевыми ранениями в область сердца. Краткое досье. Мужчина. 23 года. Рост 185 см. Средней комплекции. Волосы светло-русые до плеч. Глаза голубые. Особых примет нет. Был судим за распространение наркотиков. Через две недели после выхода из тюрьмы был удушен возле своего дома. Краткое досье. Мужчина. 32 года. Рост 180 см. Худощавое телосложение. Волосы тёмно-каштановые. Глаза карие. Над верхней губой маленькая родинка. Дважды судим. В 18 лет за разбойное нападение с преднамеренным убийством. Через месяц после выхода из тюрьмы осуждён второй раз за изнасилование девочки 9 лет. 15 лет заключения. Через неделю после выхода из тюрьмы был убит у подъезда своего дома. ***** - Пал Василич, ты не помнишь, куда я убрал дело об убийствах осуждённых. - Ты его оставил бог весть где! В уборной! А теперь оно там, где всегда. Посмотри на самом верху. Там все закрытые дела. Следователь Малахов залез на стул. «Батюшки, ну и борохла же тут. Сколько судеб разных, исковерканных и растерзанных». Юный следователь, только что занявший освободившееся рабочее место ещё имел особенность удивляться разным судьбам, с которыми его сталкивала работа. Он достал дело. Пыльная папка лежала под грудой других таких же бумаг – единственными хранителями памяти о людях, которых уже нет. - Вот оно. Дай, думаю, ещё раз посмотрю, что там за дела такие, с которыми никто справиться не может, - со смешком сказал он. - Рискни. Да в пыли не увязни, – буркнул ему в ответ Павел Васильевич. Малахов, сунув папку под мышку, ушёл к себе в кабинет. Тесный и тёмный, его кабинет скорее напоминал гроб с окном. Такой же длинный и узкий. В конце у окна стоял стол, весь заваленный бумагами. Малахов подошёл к нему, сел, бережно положил папку на стол рядом с другими такими же папками. «Та-а-ак! Вот они. Двадцать два нераскрытых дела за прошедшие полгода». Внимательно на них посмотрев, Малахов взял лист бумаги и ручку. «Что связывает»,- написал в заголовке страницы. Он просматривал дела уже не в первый раз. «Везде убийства бывших заключённых! Что ещё? Все убитые были мужчинами. Так. Хорошо. Запишем». Малахов периодически брал ручку в зубы и грыз её. Выражение его лица было крайне напряжённым. Всё-таки все молодые работники одинаковы: все рвутся к своему делу как собаки на охоту, все амбициозны и думают, что они одни с этим делом и справятся. Кстати кому-то это стремление помогает и делает людей своевольными и независимыми, а кого-то губит. Убивает, растаптывает и отделяет от мира, оставляя человека в изнеможении и наедине только с мыслями о неудачной жизни. Грустными и никому не нужными. Малахов в очередной раз почесал ручкой затылок. «Так, подумаем ещё. Что различает эти убийства? Нет определённого типа убитого человека. Ну, например, все убитые были бы извращенцами определённого рода или все имели бы отношение к наркотикам. Так. Никто из убитых перед смертью за их время на свободе не успевал заново начать общение с криминальными структурами. Ах! Что же я сразу не заметил! Все эти осуждённые были убиты в течение двух недель после выхода из тюрьмы. И ни один из них не убит хотя бы через 15 дней!» Малахов улыбнулся улыбкой человека, знающего ответы на все вопросы человечества. «Нужно ещё подумать!» Малахов встал из-за стола и налил себе чаю. Медленно бродя по кабинету-гробу, юный следователь думал. Правда иногда он думал не о деле, а о том, как его будут чествовать, когда он раскроет 22 забытых всеми убийства! В эти моменты улыбка торжества касалась его губ. «Интересно», - думал он, - «А почему предыдущий следователь не смог раскрыть эти дела?» - Малахов заглянул в свои записи. - «Да. Улик практически нет, подозреваемых тоже. Странно всё». Малахов отхлебнул ещё глоток чая. Задумался. Одинокий, последний листочек на дереве за окном, махнул на прощание Малахову и пустился в недалёкий полёт. До земли. «Вот я раззява! Как же я сразу не заметил! Все убитые были так или иначе связаны с детьми. Некоторые торговали наркотиками, а дети были их потребителями, а некоторые детей убивали или насиловали. То есть получается, что это и могло быть причиной убийств этих заключённых!!! Хотя это явно, и предыдущий следователь наверняка бы додумался до этого. Тут какая-то другая загвоздка…» Малахов допил чай одним глотком. Он явно был озадачен. Немного постоял, погрыз ручку и, сделав указательным пальцем жест, говорящий о том, что он до чего-то додумался, вышел из кабинета. - Пал Василич, а где тот следователь, что был до меня на моём месте? - Как где? Дома он. Заболел. - Заболел и уволился? - Ну, да! А там чёрт его знает. Говорят, сильно заболел. Поэтому и уволился. Потому что больничный на долгое время у нас не дают. – Павел Васильевич засмеялся своим густым бархатным басом. - Я просто хочу у него что-нибудь разузнать по поводу этих дел, что он вёл. Ну, про те убийства заключённых. - Ой, Петька, надо тебе это? Предыдущий сам мучался, мучался, а не додумался! А знаешь, какой он следователь был? О-го-го! Лучший из лучших! Там такая каша в этих делах! Ни улик, ни свидетелей, ни подозреваемых даже! Да и убийства такие не продолжаются! Ты б лучше сегодняшние дела разгадывал, а не старьём баловался! - Пал Василич, я просто попробую. Хотя бы скажите, как его зовут и где он живёт, а там уж я сам. Может и брошу. – Малахов действительно умолял. Ох, уж эти амбиции, амбиции. - Ладно. Где живет, спросишь у секретаря. А зовут его Степан Игнатьевич Панфилов. ***** Малахов бодрой походкой шёл к следователю Панфилову. Как настоящего профессионала своего дела долг его обязывал узнать о человеке, к которому он шёл как можно больше информации. И не важно, шёл он к коллеге или на допрос к преступнику. Привычка есть привычка. «Значит так. Степан Игнатьевич Панфилов. Следователь с огромным стажем». – Малахов прокручивал в голове полученную информацию. – «Коллеги отзываются о нём как об огромном человеке во всех смыслах. И в профессиональном плане и в человеческом. Все в одно горло твердят о том, что Панфилов раскрывал дела, как орешки щелкал. А вот с этим делом проблемы. … Может, он из-за этого и ушёл? Не выдержал позора? А ещё, говорят, жена у него умерла, а сына убили. Вот судьбу мужику подкинуло! Тут точно свихнешься. А то, что он был неплохим человеком, говорят факты. Секретарю поездки зарубежные в отпуск со скидкой выбивал положением своим. Пал Василичу жену в санаторий хороший устроил. Сейчас мало кто не пожадничает своими полномочиями для других. Что ещё про него говорят? А, эксцентричный и едкий. Язва, в общем. Так что придется мне подготовиться к едким насмешкам бывшего профи. А ещё говорят, что не за долго до болезни стал странным и замкнутым». Настроение у Малахова было боевое, и его сердце сжималось от сладостного чувства исполнения долга! Со своими мыслями Малахов дошёл до дома Степана. Поднялся на второй этаж и позвонил в дверь. Ему открыла женщина лет сорока пяти на вид. Это была сиделка, как потом выяснил Малахов. - Кто вы? – спросила она. - Следователь Малахов. Я к товарищу Панфилову по одному очень важному делу. - Для Степана Игнатьевича, боюсь, уже не существует важных дел, – грустно, опустив глаза в пол, сказала она. - То есть, как, не существует? - А вот так. В больнице он. Со вчерашнего дня. - Дайте мне адрес больницы, пожалуйста. - Дать-то, я дам, да только вас к нему вряд ли впустят. Плохо ему очень. Упал он, головой ударился об угол кровати, а теперь в коме. Лежит, бедный, и никого к нему не пускают, - говорила она смущённо и очень душевно. Уголки её губ были опущены, глаза грустные, немного исподлобья глядели на Малахова. Да и по тону её голоса было ясно, что она по-настоящему переживала. - Ну, что ж, …- замялся Малахов, - Вы всё равно дайте адрес, а я уж … - он опять замолчал ненадолго, размышляя над чем-то, - а я уж посмотрю, что там и как. Малахов спустился и возле подъезда закурил. Посмотрел на бумажку с адресом и сунул её в карман. «Вот так номер», – подумал он и остался стоять в глубокой задумчивости. Сигарета сотлела, а Малахов так ни разу и не затянулся. Он стоял в задумчивости пока окурок не обжог ему пальцы. Недовольно поморщившись, Малахов отшвырнул его и бодро направился к остановке трамвая. - Могу я видеть больного Панфилова? – спросил приятной наружности молодой человек. - К сожалению нет. Он в коме. - Я понимаю, но … могу ли я хотя бы рядом постоять, посмотреть на него? - А вы собственно кто? - Я … его брат. – Глаза Малахова выражали боль и переживание так явно и правдиво, что дежурная сестра, сочувственно посмотрев на посетителя, виновато опустила глаза. - Пожалуйста, пропустите меня не надолго. Я совершенно случайно узнал, что Степан в больнице. Мне очень надо побыть рядом с ним в этот момент. Ему, я думаю, тоже. - Природный талант наряду с тщательным подходом к делу достигают порой замечательных результатов. - Ну, хорошо, - согласилась сестра. – Только очень не долго. А то меня уволят. Разденьтесь, вот вам бахилы, халат и поднимайтесь на третий этаж. Палата 306. Только быстро, и чтоб никто вас не видел. Малахов не заставил себя упрашивать, переоделся и уже через несколько минут был у цели. Палата была прямо напротив двери на лестничную клетку. Перед тем как выйти на нужный этаж он огляделся по сторонам, чтоб его не заметили входящим в палату. И вряд ли он заметил за собой этот жест, и наверняка не подозревал, что в его глазах горит авантюрный, очень яркий огонёк. Малахов был словно ребёнок, осознанно совершающий небольшую шалость. Может быть, где-то глубоко в душе он чувствовал себя шпионом. Или великим сыщиком Холмсом, вот-вот раскроющим запутанную историю. Малахов огляделся и, пересекая коридор, нырнул в палату, тихо и осторожно затворив за собой дверь. ***** Часть третья «Батюшки, какой яркий свет. Нет, это не просто свет, это что-то совсем другое. Это … это … Чёрт знает что это! И куда я лечу? Ничего не понимаю. Стой. Не паникуй. Расслабься и подумай. Что ты чувствуешь? Ёлки-палки, то-то и оно! Я ничего не чувствую. Ни рук, ни ног, ни того, как бьётся сердце. … Чёрт подери, это сон что ли такой??? Дурацкий сон. Проснусь, обязательно скажу сиделке, чтоб больше не давала мне это идиотское снотворное. Так, ладно, если это сон, то очень удивительный. Никогда ещё во сне я не чувствовал себя так реалистично». – Подумал он ободряющим тоном. Мысли ненадолго прервались. – «В конце концов, мне предоставляется удивительная возможность полноценно увидеть свой сон! Да ещё и во всех подробностях! Ну-ка, оглянись. … Удивительно, я действительно лечу. Не могу только понять, головой вперёд я лечу или … ё, я не вижу своих ног! И рук! Мало того, что я их не чувствую, я их и не вижу! … Дурак, во сне мы не видим свои части тела! Понятно, значит, летят одни глаза, так что ли получается?! Вот так сон. Боже, какие красивые цвета. Я таких во всю свою жизнь не видал! … Смотри, проход расширяется. Если это можно назвать проходом! Это какой-то тоннель, круглый и со стенами, постоянно меняющими свои цвета. Как будто находишься внутри движущийся цветной мозаики. Я помню, у меня в детстве была такая подзорная труба. В неё заглядываешь, а там мозаика из цветных стёклышек, и картинка постоянно меняется, если основание этой трубы вертеть. … Ох, детство-детство! … Помню пирожки бабушкины. С капустой! Вот и объеденье же было! А ещё деревню помню. Как с ребятами в следопытов играли. За кем только не следили. За девчонками из соседних деревень, которые бегали от нас и постоянно хихикали. Делали вид, что у них важные секреты, а мы пытались эти секреты разведать. За бабушками местными следили. Нам казалось, что все эти деревенские бабушки - колдуньи и ведьмы. Одна пошла утром за молоком, так мы сразу считали, что в полночь она будет варить зелье, а потом нас же им и будет угощать. «Милок, попробуй молочка бабушкиного! Нигде в деревне вкусней и полезней не найдёшь!» Подстраивали мелкие пакости, чтоб избежать нашей печальной участи. Порой нам казалось, что мы с ребятами знали всё, что творится в деревне ещё до того, как это обсуждали бабули на лавках вечерами. Да, наверно, так оно и было. Поэтому мы ходили, гордо подняв нос, мимо сплетниц и про себя ехидно улыбались, мол, а мы то уже всё знаем! … Ох! … Институт помню. После армии было. Тогда ещё у многих было желание после армии получить высшее образование. Получали! … Какой яркий свет в конце! Интересно, а что там? А может, это так я умираю. Где-то рассказывали, что перед самой смертью человек какие-то тоннели и свет яркий видит. Вот уж не думал, что доживу до этого. Ну что за жизнь у меня? Чёрти что! Бардак и околесица! Ну, как можно было так бездарно прожить жизнь и так теперь банально умирать? И что меня дёрнуло этим всем заниматься? Господи, я ведь это всё с дури, со зла делал. Ну не мог я спокойно всё оставить. Вот теперь ты меня так наказываешь?» - Он летел всё дальше и дальше. – «Я ведь раньше и мухи бы не обидел. Вот. А хороших людей я любил. … Или делал вид, что люблю? Я сам не знаю. Господи, да выключи ты этот фонарь! Ярко же!» - Он нервничал, и мысли его уже не говорили, а постепенно начинали кричать! – « Ну почему за то, что мы хотим сделать доброе дело, мы должны платить? А, Господи? Неужели уже конец?.. А? … Господи? … Ответь же, наконец!!!» - Его мысли уже орали. – «Ну, уберите же, наконец, этот свет! Ярко ведь!!! И жарко! Что это? Адово пекло? Уже?» - Мысли зашептали. – «Господи, … Скажи, когда я уже умру, а? Сколько уже можно ждать, и мучатся одним и тем же? … Как же жарко у тебя тут! … Ой, батюшки! Всё ближе!» - Ему стало очень страшно. От былого Степана, озлобленного брюзги, не осталось и следа. Он стал похож на испуганного ребёнка. Даже наверно больше на какого-то зверёныша с огромными от страха глазами. – «Это как будто конец уже? Этот безумный свет приближается! Не надо. Не хочу. Зачем же так рано? А дети? Жена? Они там и я их увижу?» – Мысли становились всё быстрее и суматошнее. Он был как будто в горячке. – «Господи, а можно я извинюсь кое перед кем? Марья Парфирьевна, я не хотел тогда… то молоко. Корову помните? Так вот я не хотел её … это … её молоко, то есть ваше молоко, оно убило бы нас! … Боже, сколько можно уже лететь? Я тебя спрашиваю? Сколько ещё? Две минуты? День, год? Я больше не могуууу». – Он захныкал, словно ребёнок. – « Вот, вот. Уже всё, я вижу! Точно! Это он! Конец!» - Степан чувствовал, что подлетает к концу. К своему концу. Он пытался приготовиться к встречи со своей смертью, но не получалось. – «Ещё немного, ещё чуть-чуть! Последний бой он трудный самый! …» - Он стал петь. Не зная от чего, но ему захотелось петь. – «… А я в Россию, домой хочу…». – Степан мысленно перекрестился, чего раньше никогда не делал. Тоннель остался позади, а впереди его ждал только яркий свет. И больше ничего. – «Всё!» - Произнёс он и буквально нырнул в огромное облако яркого света, приготовившись, если это вообще можно сделать, к смерти. Он зажмурил глаза и выдохнул, долго и протяжно. Но не почувствовал ничего кроме того, что ему немного стало легче. Он чувствовал, что его жизнь, пусть в этом необычном образе не оборвалась. Он открыл глаза. И как понял сразу же, зря он их открыл! Он падал! В этом огромном клубке света он летел в огромную пропасть, которой не было, но он её чувствовал. Где-то что-то глубоко, то ли в душе, то ли бог знает где, это что-то оторвалось и подскочило к горлу. Он рад бы был это «что-то» выплюнуть, да не смог. Оно застряло. Степан чувствовал, что летит вниз. Стремительно. Дух перехватило так, что чувство страха стало похоже на маленькую точку в его душе, а всё остальное это уже шок и паника. Панический шок! От маленькой точки - страха! Правда о том, что он падает, ничего не говорило. Ни малейшего движения ветерка, ни каких-либо колебаний вокруг него. Полная тишина, и застывшая картинка вокруг него. Всё белым-бело. Но он точно чувствовал, что падает. И это сводило его с ума. Ему было страшно. – «Господи, ну за что? Почему всё так непонятно?» - Он почти плакал. И летел. В не понятную для него бездну. Он не мог о чём-либо думать. Вдруг случилась неожиданность. Откуда-то снизу он заметил приближение какой-то непонятной фигуры. А рядом с ней что-то длинное чёрно-белого цвета. Степан падал, а ЭТО летело ему на встречу! Всё ближе и ближе, он пристально вглядывался в эту приближающуюся точку, а как разглядел, уже вблизи, то обомлел. К нему подлетала бабка. В платке, какой-то старомодной кофте под тужуркой и в рваной юбке, под которой виднелась ещё одна, не менее рваная. А рядом со старухой летела корова. Она молча вылупилась на Степана, облизнула шершавым языком свою морду и продолжила что-то пережёвывать. А потом и вовсе отвернулась и полетела дальше. - Ну, здравствуй, мялок! - Ааа.. Здрасьте, - промолвил он что-то невнятное. - Шо ж ты, не узнаёшь меня шоль? – Прошамкала бабка. - Ууузнаю, Марья Порфирьевна, - он явно был в шоке. – Что вы здесь …. - А шо? К тябе вот пришла. Услышала, шо в гости наведываисся, дай ка, думаю, загляну к нему, в глаза окаянному посмотрю. Я ж так с тех пор-то и не спала толком. Всё о тебе, паганце, думала! Откуда, думаю, в таком маленьком дерьма столько. И как только у него рука поднялася на живо существо. Счас я те уши-то пообдираю, гаду такому. - И она вцепилась ему в волосы, зло приговаривая со своим мягким деревенским «г», - Гад ты эдакий, и даже не краснеешь, я те сча дам бурёнку мою травить! И як тябе только живо существо не жалко, изверг! – Она орла неумолимо, и, кажется, не собиралась сбавлять темпы. У бедного Степана навернулись на глаза слёзы. Не столько от боли, сколько от обиды. Он ведь только что просил прощенья! «Да, не у неё! У бога! Ну и что. Я же просил!! И понял, что тогда сделал плохо!» Удивительно было то, что за всю свою жизнь этот момент своего детства Степан не вспоминал, а теперь, наверное, даже смог раскаяться. По-своему. Он вспомнил всё. Они с друзьями отравили бабушкину корову, когда им было лет по восемь-девять. Только тогда это было как игра. А сейчас он не хотел сопротивляться, оправдываться, что был тогда маленький, нет, ему доставляла наслаждение эта тупая боль своей расплаты! Хотя и обидно! Он же просил прощения. «Плохо просил!» - подумал Степан в этот момент. А бабка лютовала! - Гад ты эдакий, живодёр, вот я тябе… - она заметила, что её корова уже давно отлетела в сторону. – А ну, иди сюда, окаянная! – крикнула она бурёнке и отпустила волосы Степана. Подлетела к корове, и потянула её за хвост к себе. - Иди сюда, дура! Та, медленно и недовольно морщась, подлетела к ней. Все движения были будто в невесомости. Степан облегчённо вздохнул. Но расслабиться ему не пришлось. Он вдруг сорвался дальше вниз. Как будто всё это время какая-то невидимая сила держала его на месте в полёте, а теперь отпустила, да ещё и пнула для скорой дороги. Высоко осталась только изумлённая коровья морда и ругающаяся бабка, да и те быстро исчезли в ярком свете. Его уже не охватывал тот страх, который был ранее. Степан был в шоке и ещё не знал, что скоро будет удивлён ещё больше. Он пулей летел вниз, продырявливая пространство вокруг себя. Как вдруг увидел землю и то, что она перед его глазами раскололась на две половины. И образовавшаяся зияющая дыра проглотила его в себя. Вокруг были море глины, песка, грязи, чернозёма, какие-то корни каких-то деревьев, а он как летел вниз, так и продолжал это делать. Стало жутко холодно. Все земные, известные обычным людям внутренности уже прошли, а он всё летел. Цветовая гамма с коричневого сменилась на жёлто-оранжево-красную. Холод пробирал весь организм Степана. Всю его душу. Он резко свернул в сторону и летел уже параллельно земной коре. Всё быстрее и быстрее мимо него проносились красно-жёлтые поля магмы, пепельные останки и много чего другого о чём Степан и не знал. Он летел. Прорезая во всём этом себе ход. Вся горящая и бурлящая жижа вокруг него не доставляла ему неприятности своим жаром. Наоборот, ему было холодно. Холодно от непонятного ощущения. Вдруг перед ним оказались ворота. Огромные, стальные, позолоченные. Их створки мягко и бесшумно открылись и впустили Степана. Он оказался в каком-то лесу. Стволы деревьев синими, а листья красными. Здесь были всё известные породы деревьев. И всё сине-красные. Ровными столбами они стояли по обе стороны дороги. И дорога эта, на которую он мягко опустился и пошёл, была превосходна. Ровная как лёд, гладкая как шёлк, чистая, она словно заставляла идти быстрее, звала пройти, пробежать по ней. Волей не волей ей хотелось любоваться и идти, идти, идти. Неважно куда, лишь бы по ней! Идти в полной, режущей слух тишине и спокойствии. Лес резко сменился полем. А на поле стали появляться домики, животные, люди. Что-то очень похожее на фермы. Синее как озеро поле, черные домики с трубами, из которых валил сизый дым, зелёные животные с отвисшими челюстями, тупо глядящими на дорогу, люди… Обычные люди, только кто-то без руки, кто-то без ноги, у кого-то нет глаза, а то и двух, а от некоторых вообще осталась только голова. Эти головы сидели в тележках и глупо улыбались беззубыми ртами. Вместо неба был потолок. Коричневый, ровный и низкий, уходящий вдаль, куда хватает зрения. Тусклый дневной свет шёл не понятно откуда. Ни малейшего дуновения ветерка, ни одного звука. Было ощущение, что попал в тёмную, старую кладовую с затхлыми вещами на полках, источающими свойственный им запах нафталина и старости. Навстречу Степану шла женщина. Высокая, молодая, с гордо поднятой головой, не обделённая красотой, она шла быстро. Её глаза невидящим взором были устремлены вперёд. - Постойте, - сказал Степан, когда женщина с ним поравнялась, - Могу я узнать, где я? - Хороший вопрос. Там же, где и все, - отрезала она и собралась идти дальше. - Постойте же, а куда ведёт эта дорога? - Вы или дурак, или прикидываетесь! Эта дорога ведёт туда, куда и все дороги в этом мире. - В мире? Постойте, ничего не понимаю! Я в первый раз здесь! Что с людьми и с животными? Что с природой? - А! Тоже в первый раз? – она сразу изменила тон и поведение. Её лицо сделалось участливее. Только как будто какое-то безумие тенью пронеслось по её лицу. - Ну, тогда слушайте, что я узнала, - заговорила она быстро, шёпотом, наклонившись к уху Степана. - Люди все здесь те же, что и везде, за одним исключением. Здесь живут вечно. Живут так же, как и всегда, только здесь им нечего есть, поэтому они, - женщина прищурилась, - едят себя. По кусочку отрезают и едят. Здесь кстати ни огня, ни воды, ни природных условий: ветра, дождя – ничего нет. А когда полностью себя съедают, то всё равно продолжают существовать. Головы людей собирают и увозят на свалку. Это тысячи тысяч стеллажей с ячейками, для каждой головы. Когда наступает время, то из этих голов строят новые жилые посёлки и города для вновь прибывших. А головы эти всегда живы. Представляете? О чём думают эти головы? Даже боюсь подумать! Так вот, люди здесь ничего не чувствуют. Ничего, кроме физической боли. Вся их жизнь - это жизнь зомбированых людей-самоедов, помешанных на смерти и боли, да только вот они никогда не умирают и никогда не перестанут чувствовать боль. Представляете, они отрубают себе кисть на ужин и при этом корчатся от боли. А крови нет. И никто их не жалеет, - глаза её стали грустными, - Вот. Здесь все человеческие чувства истреблены. А самое страшное, что мы вот с вами это пока знаем, а если попадём сюда навсегда, то ничего этого уже знать не будем!!! Никто прежнюю жизнь здесь не помнит. Все живут здесь так, как будто так всегда и жили и ничего другого не бывает. А в отношении прошлой жизни у всех только вечное чувство «дежа вю». Очень многие люди попадают сюда два раза. После первого, посмотрев на этот мир, они уходят, а потом некоторые из них возвращаются сюда на вечное поселение. Всё зависит только от их решения в их мире. Понятно? - А дорога эта….? - Эта дорога вам пригодится тогда, когда вы соберётесь здесь жить вечно. Степан постоял в раздумье несколько секунд. - Понятно то, что ничего не понятно. Всё как-то нереально. Я никогда не думал, что есть ещё какие-то миры. А уж про такой и подавно. Ад какой-то. - Это он и есть! – Шёпотом, зловеще взвизгнула женщина, скорчилась в нервной судороге, и всё исчезло. Яркий свет и больше ничего. Вдруг лёгкий удар, и он почувствовал себя лежащим на чём-то. Яркий свет тут же сменился на целую гамму разных цветов. Здесь был и чёрный, и белый, и красный, фиолетовый, сиреневый, жёлтый, лазоревый, да всех не перечесть, а некоторые даже и не знаешь, как назвать. Эти цвета были везде, маленькими пятнышками они стелились по полу, по стенам, по потолку, если здесь вообще были пол, стены и потолок. Они заполонили собой всё пространство и постоянно перемешивались, создавая причудливые формы и сочетания. От их быстрой смены могла закружиться голова. Степан в растерянности огляделся и удивился. - Прямо как в мозаичной трубе! И что мне здесь предстоит? – вслух задал себе вопрос Степан. Цвета менялись недолго. Синее, красное, зелёное, фиолетовое становилось жёлтым и голубым. «Как тогда, на «Голубых Песках» - подумал он. Где-то появились очертания моря, пляжа, ветвей зелёных пальм. «Хорошо было», – подумал он. Далеко-далеко на горизонте, в море, Степан увидел стройную женскую фигуру. Это была его жена. Она была в лёгком ситцевом платьишке, с распущенными волосами. Она не бежала, она летела над водой. Лёгкий ветерок трепал её волосы. Она была безумно красива, словно прекрасная фея из сказки. Взгляд Степана в этот момент был где-то далеко. Он был в том далёком времени, когда всё у них ещё было хорошо. Когда никто и подразумевал, что на их дом свалится горе. Горе убийства сына и смерти жены. Степан смотрел на картину, как его «волшебница» бежит к нему и улыбается. «Как всегда. Потрясающая улыбка, открытая и с кокетливой хитрецой в глазах». – Подумал Степан. Периодически, по мере того как она приближалась, тревога овладевала Степаном. Он хмурился. Ему секундами мерещилось, что к нему бежит вовсе не его жена, а что-то другое. Померещится и тут же опять облик жены. Он только не мог понять, что же ему мерещится. Решив, что это его больное воображение, он закрыл глаза. Чтоб забыться и в этом забытьи дождаться появления любимой жены рядом с собой. Он был уверен, что она бежит именно к нему. Так прошли несколько сладостно-томительных секунд, в предвкушении долгого поцелуя. Вот он почувствовал её нежное прикосновение у себя на щеке, её запах, а глаза открывать не хотелось. Ему и так было хорошо. - Милый, здравствуй, - прошептала она, - я так ждала этой встречи. Посмотри на меня. Степан открыл глаза. - Ты совершил много ошибок, милый. - Говорила ему его прекрасная волшебница, глядя в глаза. Голос был мягок и действовал на Степана очень успокаивающе. – Но из-за одной из них всё перевернулось верх дном в твоих мыслях. Она стала мешать тебе жить, она стала разлагать тебя изнутри. Стала съедать все твои человеческие качества: доброту, отзывчивость, человеколюбие. Ты пошёл не по тому пути, поверь мне. – Её глаза медленно наполнялись слезами. Мускулы вокруг глаз дрожали и скидывали с себя маленькие блестящие капельки, которые, немного задержавшись на скулах женщины, начинали струиться вниз, оставляя за собой неровный прозрачно-серый след размытой туши. – Всё, всё изменилось оттого, что ты стал делать это. И мы можем никогда не увидеться больше, если ты не пересмотришь своего решения. Степан смотрел на любимую, ни капельки не постаревшую в этом прекрасном сне супругу, очень ласково и нежно. Он не понимал, о чём она говорила. Он даже и не подозревал, что она могла говорить о самой страшной тайне его жизни. О том, в правильности чего он никогда не сомневался. - Если ничего не изменится в тебе, то всё так и останется во мне. И такой как сейчас, я буду всегда. Посмотри и подумай! – Сказав эти последние слова, его жена медленно отлетела от него на несколько шагов и внезапно, молниеносно стала той собой, про которую только что сказала. Пауза оцепенения в несколько секунд сменилась истошным коротким криком. Мужским! Перед ним стояла его жена. С распущенными волосами, но без глаз. Вместо них зияли две глубокие дыры, из которых сочилась кровь. Одна её рука была полностью без кожи, а от второй осталась только кость с обвисшим на ней гнилым мясом. От его любимой женщины воняло. - Да! Гнию я, и гниёт моя душа. Мне приходится быть такой в ожидании твоего верного решения! Посмотри и подумай!!!! Тут же всё исчезло. Степан закрыл глаза, перевёл дух. В его голове была пустота. Сжигающая и причиняющая боль! В висках тупо стучало. Когда он вновь открыл глаза, то перед ним предстала опять та же мозаика, в которую он попал вначале. В беспрепятственных метаниях цветов снова стали появляться какие-то очертания. Стал преобладать зелёный. Ещё несколько секунд и явно появился коричневый. Вот-вот и уже понятна картина. Эта мозаика стала похожа на лес. Степану даже показалось, что он слышит, как лес живёт. Где-то чирикнула птичка, подул ветер и лес зашуршал, зашумел. Правда эта картина так и оставалась, как будто её кто-то вылепил из мозаики. Где-то вдалеке показалась такая же мозаичная фигура. Она быстро приближалась к Степану. Вот подошла вплотную. Степан обмер. Это был его сын. Убитый сын. - Зря ты сделал это, папа. – Сказал он со спокойной и уверенной интонацией. – Твой единственный секрет пора бы уже выбросить на помойку. Он ни кому не нужен. Даже тебе! – он немного помолчал. - А ведь мы могли бы встретиться и быть вместе. Но теперь уже вряд ли! Это было всё, что сказал Павлик. Он только ещё посмотрел на отца, серьёзно, с грустью, болью и упрёком. Совсем так, как ещё не умеют смотреть дети 12-ти лет. Посмотрел и пошёл дальше. Степан так и остался стоять как вкопанный. Очнувшись через несколько секунд, он повернулся туда, куда ушёл сын, да только того уже почти не было видно. - Павлик! – крикнул он. Но его крик мгновенно рассеял ветер. Степан даже сам его не услышал. Мозаичный Павлик так и растворился в мозаичном лесу. Степан хотел уж было закричать ещё раз, но тут же почувствовал, что кто-то стоит сзади и хочет сказать ему что-то на ухо. Он резко обернулся. Никого нет. Почувствовал опять то же самое и опять обернулся. И опять никого. Только звон в ушах, а сквозь него слова, проносимые мимо ветром, звучащие голосом Павлика: «Ты всё ещё можешь исправить». Степан зажмурился. Ему показалось, что простоял он вечность. Хотя вряд ли это было так. Открыв глаза, он увидел всю ту же разноцветную мозаику. И никакого леса. «Чёрт» - всё, что он успел подумать, как в это же мгновение всё куда-то исчезло. Пребывающего в столбняке Степана как будто что-то перевернуло. Подхватило за ноги, подбросило вверх, сильно дёрнуло и отпустило. Степан больно ударился обо что-то головой, раздался глухой звук. В памяти постоянно повторялась, как на потёртой пластинке, последняя фраза жены! «Посмотри и подумай! Посмотри и подумай!» Голова сильно болела и кружилась, то ли от боли, то ли оттого, что всё вокруг него тоже кружилось и вертелось. Степана охватил страх! Где-то во всём этом хаосе круговерти раздался удар колокола, который болью отозвался в ушах Степана. За первым ударом последовал второй. Он был громче. Потом третий, четвёртый - ошарашенный Степан потерял им счёт. Его перепонки готовы были лопнуть, а глаза выскочить из орбит. Опять та самая мысль, которую он не мог вспомнить, стала его разъедать изнутри. И тут всю эту кашу из звуков, разноцветного окружающего пространства и полубезумного Степана, летящего в причудливой позе, прорезал дикий крик. - Я вспомнил!!!!!! – Взревел Степан. – Я понял! Понял! Всё понял! Ему было плохо. Глаза слезились от ряби разноцветных картинок, вертевшихся вокруг него. Эти картинки были словно фотографии из его жизни. Они пролетали быстро мимо глаз, крутясь во всех плоскостях. В памяти же только застревали картинки, где были изображены его жена или сын. Его нутро рвалось выбраться скорее из этого разноцветного бреда. В этой круговерти Степан и не заметил, как высоко перпендикулярно ему неспешно пролетала старая знакомая старуха с коровой и уже найденным где-то ведром молока. В это ведро со всего размаху, на всей своей скорости Степан влетел головой. Молоко всё разлетелось по сторонам. Корова испугано замычала, а Степан услышал до боли знакомый вопль бабки: «Опять ты, окаянный, под ногами, гад, вертисся!!!» Звук пропал, свет исчез, и больше не было ничего. Только тишина, темнота и полностью отключенное сознание Степана. ***** Малахов сидел на стуле возле окна и пристально смотрел на Панфилова. За эти тринадцать минут, что он здесь, Малахов продумал план разговора со следователем. «Основные вопросы есть, а остальные всплывут по ходу разговора. Всё зависит от его ответов» - думал юный следователь. – «Хотя всё может быть и бесполезно. В коме порой и годами лежат. Не могу же я тут год провести? Это глупо. А дело терять жалко!», - Малахов вспомнил своё детство, откуда и пошла его тяга к расследованиям. Детские игры выросли в работу во взрослой жизни. За окном моросил дождик; мерзкие осенние слёзки капали откуда-то сверху и заставляли людей грустить, ёжиться и быстрее бежать по своим норкам. Ему было немного страшновато. Как впрочем, в любой момент жизни, когда делаешь что-то в первый раз. К тому же всегда мог зайти кто-нибудь из персонала, и тогда был бы скандал, но всё это его не столько волновало, сколько придавало ему азарта и делового огонька. Тот страх, который он сейчас испытывал, был скоре сладким, посасывающим где-то то ли под сердцем, то ли в животе. Вдруг Малахов заметил, что пальцы на руке у Степана Игнатьевича дрогнули. Юный следователь насторожился. Нет, ему не показалось. Сначала только кончики пальцев, а потом уже и вся кисть Степана стала двигаться. Она сжалась в кулак и разжалась! «Неужели..», - подумал Малахов. Рука медленно приподнялась над одеялом и опустилась. В то же время раздался лёгкий сиплый возглас, небольшой поворот головы и Панфилов открыл глаза. - Чёрт! Где я? – хрипло и устало произнёс Степан. – Ммм, как голова раскалывается!! - Здравствуйте, - внятно и осторожно произнёс Малахов. - Здравствуйте, здравствуйте. – Медленно прошептал Степан. Голос его был ещё слаб. – Позовите сиделку. - Вы не дома, Степан Игнатьевич, вы в больнице. - Да? – отрешенно спросил Степан и огляделся. – Действительно. Хотя и разницы никакой, где я. – Его голос постепенно становился крепче и глуше. – Голова моя! Поганое бабкино ведро! Помогите мне встать. - Что вы? Не надо! - Помогите, я сказал! – Дрогнувшим голосом, но приказным тоном прозвучала просьба. – Или я сам это сделаю. Опешивший от такого оборота событий, Малахов подошёл к больному, взял его под руки и помог ему встать. Держась за спинку кровати, Степан сказал: - Где-нибудь должны находиться мои вещи. Поищите. - Но… - Поищите, я вас прошу. – Глаза Степана выражали отчаяние. И нынешняя его просьба уже была похожа не на приказ, а на мольбу. – Вы даже не представляете, на сколько мне это важно. Малахов, глядя на Степана, немного прищурил глаза, как будто пытался забраться взглядом в самую глубь души следователя, вздохнул и отправился на поиски одежды. В палате её естественно не было, пришлось на свой страх и риск выйти в коридор. Идя по коридору, он увидел дверь с надписью «камера хранения». Дверь на счастье оказалась открыта. Малахов зашёл, огляделся. На полках лежали вещи, а над полками висели таблички с номерами палат. Быстро найдя нужную полку, Малахов взял с неё вещи и вышел в коридор. «Пусто» - с облегчением подумал он, увидев, что никого нет! - Вот ваши вещи, - кладя их перед Степаном на кровать, сказал Малахов. Вам помочь? - Да, да! Конечно! Самому мне трудно последнее время это делать. Они стали одеваться, потратив на это минут пятнадцать. - А теперь пойдём, – не громко сказал Степан и направился к двери. - Постойте. Ну, остановитесь и объясните в чём дело. – Малахов, ничего не понимая, взмолился Степану. – Ведь вам нельзя сейчас выходить. И тем более нас могут заметить, и тогда будет очень много проблем. В конце концов, хотя бы узнайте кто я!!! И что делал у вас в палате. - Мне, молодой человек уже всё равно кто вы и что здесь делали. И тем более на те проблемы, про которые вы говорите, мне абсолютно наплевать. Мне надо идти! И вы мне в этом поможете. Вот для этого вы здесь и есть. Ничего случайного. Малахов немного опешил от такого ответа. А Степан в это время, немного неуверенно, но твёрдой поступью отправился к двери и открыл её. Малахов пошёл за ним, решив, что сперва можно и пойти на уступки больного человека. А по дороге всё и выяснить. Они вышли в пустой, светлый коридор. Скорой походкой, насколько позволяла болезнь Степана, они вошли на лестницу, спустились. Малахов пошёл первым. На его огромное удивление возле выхода никого не было. Даже той сестры, которая его пропускала внутрь. Они быстро вышли и направились по прохладной мостовой к трамвайной остановке. Тут Степан заговорил: - Нам надо к ближайшей церкви. Сейчас мы на трамвайчик, а там, если верно, всего несколько остановок! – Степан сильно закашлялся. Они остановились. Ветер сильно подвывал в подворотнях, задувал под подол пальто и раздувал волосы. Было довольно прохладно. Немного постояв, подождав пока Степан закончит кашлять, Малахов стал говорить. Он не мог потерять время. Он чувствовал, что у него последние минуты для того, чтоб всё подробней разузнать у старого следователя, который очень плохо выглядел. Болезнь полностью атаковала его организм. Не давала ни малейшего шанса на выздоровление. А эта прогулка под сенью мрачного октябрьского неба могла очень быстро довести больные лёгкие до полного разложения, а самого Степана до летального исхода. - Меня зовут, - Степан поднял руку и не дал договорить Малахову. - Не стоит. Мне не важно. А вот то, что я вам скажу это важно. – Они подошли к остановке. – Вы не представляете, молодой человек, что со мной произошло. Много лет я жил как обычные люди. Рос, учился, в армии отслужил! Там я, кстати, друга близкого очень потерял, - глаза Степана сделались очень грустными. Он немного помолчал, – и это очень изменило мою жизнь. У меня тогда девочка умерла на руках. Я её нёс до самого лазарета, а она всё равно умерла. – Слёзы выступили на его глазах. Его речь была бессвязной и немного сумбурной. Малахов не очень понимал, о чём говорит этот молодой, но на вид уже очень старый человек. - Ведь это они её убили. Они и меня убили. Хотя… нет! Это я сам себя убил! Но тогда у меня появилась ненависть к таким людям. Передо мной на протяжении жизни периодически являлись её глаза и лицо. Невинное, хрупкое, оно было обезображено побоями, с синяками и кровоподтёками. – Он жестикулировал, демонстрируя на своём лице, как выглядели эти побои. - Я тогда не понимал одного: почему они за всё должны так страдать. Ведь это мы, взрослые делаем этот мир таким, какой он есть. А они страдают. – Степан заплакал. Мелкие капельки сочились из его глаз по щекам к уголкам губ, спадая на подбородок и теряясь где-то в щетине. – И я выбрал профессию следователя. Я хотел находить таких людей, которые творили это. Жестоко, ненавидя людей! Я хотел вершить над ними расправу. В суде их приговаривали ко многим годам лишения свободы! Ах, эти суды, это наше государство. По мне, так таких людей сразу убивать надо. – Он вдруг сильно закашлялся. Малахову послышалось, что между истеричными припадками кашля кто-то на остановке сказал «прости, Господи». Он обернулся, но никого на остановке кроме них не было. «Значит, это он сказал» - подумал Малахов. В этот момент кашель отступил, и к остановке подошёл трамвай. Оба сели. Слёзы Степана сошли, и он продолжил, немного задыхаясь и хрипя. - А потом, одним днём у меня всё перевернулось в жизни окончательно и бесповоротно! У меня сына убили. Моего единственного. Любимого и родного. Сволочи. А потом и жена умерла. Всё разом. Никогда ничего не приходит по одиночке. Всё только разом. Я и свалился. Я никак не ожидал, что судьба меня одарит таким испытанием. Именно в тот период жизни у меня и родилась эта отвратительная мысль. Мысль, которая испортила всё окончательно. Я хотел сделать миру лучше, а получилось, что и в мире ничего от этого, что я сделал, не изменилось, и у меня в жизни стало всё только хуже. Я поддался этому жуткому искушению. Да!!! Это было именно искушение! Я свою слабость, слабость в том, что не смог смириться со словом божьим выплеснул в так называемое доброе деяние! Это я так тогда считал, что я добро делаю, а ничего подобного. Молодой человек, запомните, никогда не делайте так, как я! Это не приводит к добру. Поверьте. А для начала просто посмотрите на меня. Мне всего лишь 41, а выгляжу я на все 60 и умираю от болезни, которой никто названия и не знает. Поздно я спохватился. Вся беда в том, что о боге и воли его я никогда и не задумывался. – Степан говорил не останавливаясь. Его дыхание стало ровным и спокойным. Кашля не было. Лицо приобрело здоровый оттенок. Только глаза его остались сильно впалыми и с синими кругами под ними. – Так вот! Я решил, что найду всех тех, кого смогу найти после выхода их из тюрьмы. Они ведь могли бы всё начать заново. Так обычно и происходит. А тогда ещё и не известно, скольких бы детей они загубили. Завёл большую тетрадь, стал туда записывать мысли свои и все сведения о них, подсчитывать все сроки и подводил итог – кто, когда, откуда выходит. Потом начинал отслеживать их местонахождение. И когда ситуация позволяла, - тут Степан резко понизил голос, потянулся к уху Малахова, который слушал его всё более и более изумляясь, и прошептал, - я их убивал! Представляете. Убивал жестоко, не щадя фантазии и времени на подготовку. Хотя на неё уходило не более двух недель. И чем больше я убивал, тем больше мне хотелось. Я вошёл во вкус. Я возомнил себя великим «очистителем мира», так как я очищал его от этого дерьма, падали и навоза - людей, не достойных быть на этой земле! – Он резко вскрикнул. Его глаза были безумны, они почти выкатывались Ваше мнение:
Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
||||||||||||||||||||||||||||||||||||
Олег Борд - Рассказ следователя. Блуждающий.
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |