|
    Прочтений: 0 Посещений: 1595 Дата публикации: 28.7.2007 Глава "Мышуля" - часть книги. Помидоры Я – гружёная в обе руки сумками. Сумки – большие, выше меня ростом. Забираюсь я по лестнице на второй этаж, наверх. Универмаг маленький, а лестница – крутая, большая. Люди – вверх - вниз. Как всегда. Вечер, все – с работы, и – бегом по магазинам. Толпой. Не люблю ходить отовариваться из-за этой толпы, попадаются в ней "страшные" люди, просто мерзкие типы, потому покупаю всего много и сразу. На неделю. И, к тому же, инфляция: не купила сейчас – никогда уже не купишь, всё дорожает с каждым часом. Есть, говорят, в жизни такая вещь, как везение. Мне, лично, не знакомая. Не повезло мне элементарно: поскользнулась на ступеньках, банально, и растянулась я со своими сумками прямо на лестнице, фрукты-овощи покатились, что – куда. По порожкам вниз запрыгали. Догонять? Сил нету. А я только-только помидоров на засолку купила, август – самая пора! И сижу вот на этих помидорах, на порожках, в землю клювом, злюсь на весь мир, и – сама на себя! И стыдно мне, прямо хоть плачь! Ну, что за жизнь такая! Всё из рук валится! Вдруг слышу над собой: "Девушка, чего сидим? Собирайте ваши помидоры, пока их не растоптали, я помогу, ага?" Поднимаю клюв, лицо, в общем-то, и вижу: стоит такой малый, рубашка линялая, бывшая синяя, ничего не выражает. И – не страшный малый-то. Не внешне не страшный, не на фэйс, а просто "не-стра-шный". Ну, не мерзкий тип, абсолютно. Я страшных людей такими "холодком" в животе чую. Мне – самое главное, чтобы человек был не страшный! Чтобы он меня не пугал! А этот был как раз "никакой". Толпа его обтекает, толкает, а малый согнулся и возле себя и меня помидоры собирает. Ха! Собрали их вместе с ним, и всё остальное кое-как собрали. Пораспихала я манатки опять по сумкам, спасибо сказала, и пошла себе…вниз по лестнице! И слышу, он мне – вдогонку, очень тихо, "Успокойтесь, он вас не стоит". Бряк! Тут я сумки ещё раз упустила! Руки ослабели! Я – ослабла. Мой бойфрэнд меня бросил, наконец-то. На прошлой неделе. С ним, с бойфрэндом, мы с самого первого курса вместе были. Пять лет. Он меня и женщиной сделал, и замуж у нас с мамой было решено выйти за него. И распределили нас в один город. И даже в одну контору: в Управление, к Главному архитектору. Вот только женился он, свинья, на машине и на квартире. И на хорошей должности. И не на мне. Пришёл в позапрошлую среду, и говорит: "Я, видишь ли, много думал и понял, что нам с тобой будет не очень удобно вместе. Мы – разные люди, дорогая, и я это понял только сейчас. Прости". Как поленом по голове. Среду я ревела лёжа, четверг я плакала сидя, пятницу я ныла и себя жалела стоя возле полок в своём архиве. Субботу валялась на диване. Всё было ясно и тошнотно. Короче говоря, ему сделали предложение, от которого он не смог отказаться. Мля, мля, тра-ля-ля. И ведь я знала, к чему всё идёт! То у него "времени нет", то "работа заела", то "выезд на местность", и глазики так: бегают по физиономии, как у кошки на часиках-ходиках… Просто у директора фрэндова департамента дочка "засиделась". Секрет небольшой, всё Управление знало, одна я витала где-то. Тварь! Тварь! Тварь! И он, и она! Я – вне себя! Всё из рук валится! И, вот, бряк! Сумки мои! Помидоры – опять, к чёрту, по лестнице запрыгали! "Он вас не стоит". Я на этого синего малого снизу вверх и выставилась: " Ты почём знаешь, кто кого стоит?" А самой страшно стало: весь городок, что ли, обо мне говорит, раз человек не знакомый, а слышал где-то, что меня бортанул фрэнд? –А ты его откуда знаешь? Этот, в линялой рубахе, улыбается, смешно ему, что ли, как я опять сумки потеряла? – Не знаю я его. Я в городе почти никого не знаю, человек десять. Я тут – без году неделя, на заводе работаю. Меня все Викентием кличут, а тебя как? На "ты" тоже перешёл. Ну, что, – "Мария меня зовут", так просто говорю, мол, "Просто Мария". – Слушай, просто Мария, а давай я тебе сумки донесу, куда скажешь, а ты мне местную географию покажешь, ага? Мне Дом культуры надо. Если тебе по пути? Опять помидоры собираем. Собрали.., пошли вниз по лестнице, на выход. Нет, не по пути мне с ним, и не к Дому культуры мне, а в другую сторону, мне вообще не до чего, но повела я этого малого: не страшный, и, главное, долг платежом красен. И сумки он понёс, а не я. Ладно.., цивилизованный. Идём, молчим. Дом культуры не очень далеко, я ему показала, где. Остановились мы напротив этого дворца, мне домой надо. А у самой-то вопросик вертится: откуда он знает, что мой фрэнд-брэнд "меня не стоит", тварь? – А откуда ты знаешь, что он меня не стоит? – Да ты смеяться будешь, если скажу. – Давай, говори уж, попробую не смеяться. – Я, на самом деле, не знаю. Но ведь у тебя на лице всё написано! Что тебе плохо. Что у тебя что-то произошло. Не буквально "всё видно", а как "впадина" в лице, в тебе. И правда, он тебя не стоит, ты, должно быть, другая, только какая-то "размазанная" сейчас. И ты, вообще, не то, что людям показываешь. Ну, как, не очень смешно? – Пока совсем не смешно. Да мне и вообще – не смешно. Пошли до дома. Сумки не забудь. Мне ещё уборку надо успеть сделать до "Санта Барбары". Опять идем, опять молчим, а я думаю, что делать? Домой не пускать, точно. Пусть проводит, сумки донесёт до подъезда. Хоть он, вроде, и не напрашивается. Я одна живу, мало ли что? Страшно! И что значит "потерянная"? И "впадина" во мне – это что? Я, хоть и мелкая, но всё при всём, выпуклости, где надо – есть, никаких "впадин" нету. А насчёт того, что я, по большей части придуриваюсь, это он угадал. Опять угадал. А если он ещё что-нибудь угадает, если угадает ВСЁ?! Нет, стоп! – Слушай, как тебя, Викентий. Стой, а. Спасибо тебе за помощь, конечно, дальше я сама дойду, тут не далеко, я к сумкам привычная. – А про себя думаю: "И соседей не надо возбуждать…" – Ну, как знаешь. И тебе спасибо. Ты во сколько спать ложишься? – Как получится. Часов в одиннадцать. А что? – Да нет, так. Всего тебе… счастливо?!… Он посмотрел куда-то, вроде бы на меня, но и не на меня, не в глаза, а как-то сквозь, через лоб, повернулся и пошёл себе назад, а я – к дому. Ничего, дошла, поела, кино посмотрела, убралась, помылась, и – в люлю. Заснула – как в мягкий сеновал рухнула. И приснилось мне море, солнце. Остров. Песок. Пальмы. Ветерок тёплый, ласковый. И я – на острове этом, под пальмой, в тени, на песочке, и хорошо так, и спокойно мне там, как нигде и никогда! Может, это рай был? Первый раз за две недели выспалась! Как в отпуск съездила в Египет. И снились мне эти пальмы и покой как реклама, каждый день, пока я не сказала "хватит, отдохнула". И всё прекратилось. После этого "отпуска" живу я себе дальше, фрэнда один раз видела, на их машине возле рынка, со свежей женой и со второй свежести тёщей. Он в мою сторону и не смотрит. Заноза. И я на него не смотрю. Принципиально. А у меня, где-то в уме, в глубине, возникает временами тот Викентий. Так, мимолётно. Как простое событие, картинка. В универмаг зашла – а он возник, мимо Дома культуры прошла – а он возник. Дорогу ремонтируют, грузовик песка под окнами моей хрущобы вывалили – а он возник, в рубашечке своей. Ничего особенного, но что он возникает? К чему бы? Я с детства знаю, если человек "возникает" передо мной часто, то это "к чему-то", обязательно. У меня все эти прошлые годы только фрэнд и был, ни с кем больше не встречалась, и, так сказать, тесно не общалась. Привыкла к нему, и чувствую на его месте пустоту. Теперь – одна. И фрэнд за всё это время никогда не "возникал". Жила я всегда по плану, как на автомате, всё рассчитано: мама, школа, институт, фрэнд, распределение, замуж, семья, дети. Сломался мой план. Рассыпались помидоры. И что-то во мне такое открылось, после месяца, как меня "кинули", открылось постепенно, как форточка с чистым воздухом. Я даже курить почти перестала! Я даже похудела!! Но, представляете, появилось чувство "иду, куда хочу"! И вот, проходит долгое время, от тепла всё к зиме ближе, холодать стало заметно. Ледок на лужах. Раньше в это время были праздники ноябрьские. Как по графику, топаю вечером на недельную закупку в универмаг. А на серой его стенке висит огромный красно-белый плакат: "ПОГОВОРИМ О ЛЮБВИ, А?" И внизу некрупно: "Д.К. завода, вход свободный, начало в двадцать ноль-ноль". А сейчас сколько? Смотрю на часики. Почти восемь?! Меня как в спину ладонью толкнуло: пойду, погляжу?! Что толкнуло? Не любопытство, не интерес, а просто слово "любовь", если хотите. Любовь. Любовь: это как? Как было у меня, или как у людей? Разворачиваюсь от магазина и спешу до дома, переодеться, а сама думаю. Я так не скажу, что "любовь" меня очень занимала, но, всё же... Был фрэнд, старше меня на три года, взял он меня, как девочку: внаглую, "наездом". Я ростом маленькая, изящная то есть, глазищи большущие, карие, волосы до колен, чистый каштан, фигура хорошая, вот только ноги в икрах и щиколотках слегка подкачали. Но когда я сапоги надену – просто модель! Какому мужику не захочется? И началось после того-самого у нас с боем-фрэндом некое "что-то", просто жизнь. "Я тебя люблю, ну, и я – тоже тебя люблю". Очень просто. По расписанию: понедельник – среда – пятница. Пикник. Поели шашлычка из свининки, все сыты. Оч. хор. Смотрю на подружек, как студентки мои по мальчикам сохнут, сгорают, переживают, маются, и кажется мне, что мой покой – то самое, что нужно! У девочек – такие проблемы огромные, а у меня – никаких! Нервная система в порядке, спасибо "зарядке". Не любовь, а как утюгом полотенце проехали, всё так складно и ладно, ровно. Но тогда почему у меня, у самой – присамой-то складной, такой "провал" получился в этой наглаженной любови? Любила ли я его, любил ли он меня? Или мы просто вместе спали и вместе ели? Привыкли? До дому дошла – почти добежала. Куртку, кроссовки, джинсы, – долой, платье надеваю более-менее приличное, вместо кроссовок – туфли. Волосы чуть подправить, душки, душки куда надо, так, косметичка, быстренько губки помазать, пальто на плечи и – вперёд! Уже опаздываю! Хорошо, что начало – в восемь, глядишь, часов в девять всё пораньше и закончится, а то обратно домой бежать страшно одной по темноте! Выхожу из подъезда, опять спешу. Подхожу к ДК. Ну.., ни одного огня. Вокруг темно, пусто. Голый асфальт. Ошиблась временем? На часы смотрю, какое сегодня число вспоминаю. Нет, всё чётко, сейчас про любовь должно было быть. Или там кто-то стоит, у входа, курит, в пальто до пят? А! Не одна я такая растеряха! Вот ещё один, кто-то "перепутавший-опоздавший". Подхожу, оборачивается человек. Ну, что вам сказать? Всего, чего угодно ожидала, даже фрэнда бывшего могла представить, даже – говорящего о любви. Но обернулся ко мне, на мои шаги, тот самый Викентий тогдашний. Возникал, мерещился и, вот, – возник! – О, привет. Мария. Куда спешишь-то так. На свиданку? Говорит, но как-то вяло, устало. – А ты сам-то чего стоишь здесь? Не пустили? Малолетка, что ли? Без билетика не прошёл? – Не то, чтобы не пустили… не пришёл никто. – А кто должен был прийти? – Да те, кому интересно о любви поговорить, – бросил он сигарету недокуренную в лужу, и – руки в карманы, – Никому не интересно, оказывается, в целом городе. М-да… А ты куда летела? – Туда же, куда и ты стоишь. А чья, вообще, это затея? Психологи какие приехали, или как? – Я затеял. – ? – У меня способ собрать людей такой: сначала поговорить, а потом – тренинг. – А куда собирать-то? Чего тренинг-то? Любви, что ли? А ты что, психолог, что ли? – Любви, не любви, ... а вроде того. А я – вроде психолога. Дождь начнётся. Может, пойдём отсюда, ждать некого. А? Ну, что делать? Обернулись к тёмному ДК спиной и пошли потихоньку, спешить-то уже не за чем, я к дому иду, он – со мной, рядом. Чувствую, просто так идёт, проводить, как цивилизованный человек. Руки в карманах. Прошли мимо пустого уже универмага, и тут я вспомнила сны с пальмами. И как он о тренинге каком-то говорил, тоже не забываю. – А что у тебя за тренинг такой? Насчёт чего? – Насчёт попытки понять, Мария, что с нами происходит. Для чего живём, куда идём, откуда идём, и было ли там что-то. Если тебе это интересно. Э, куда загнул. Тут люди всю жизнь кино ставят, книг об этом полон магазин, и диссертации пишут об этом, деньги куют на этой теме. Для чего живём? Для счастья, само собой же. А у меня – конкретный "облом". Хоть кучу книг прочитай, ничего не изменишь. Уже "всё". Но я его слушаю. У меня, таки, образование, какое-никакое есть, пару журналов "науч-поп" прочла, могу тему поддержать. Особенно насчёт того, куда идём. Никуда. Прошла моя любовь, – "нести тяжело, и бросить – жалко". Одни воспоминания, "Маша, не горюй". – А что должно быть "там"? Любовь, как на плакате, что ли, по-твоему? Или – что? Какие-то… чувства? – "Там" много всего, да,…и чувства там тоже есть, и будут. И были. Видишь ли, Мария, я могу тебе сказать такую идею, что мы очень зависимы от нашего прошлого. Я хотела тут же ему заметить, что идея эта, вообще, не новость, а та самая мелкая банальность, но Викентий мысль продолжил. – Мы, Мария, в нашем "сейчас", обдумываем что-то, делаем что-то, и что-то с этого имеем, понимаешь? – Понимаю. Мы же все так поступаем. – Вот! Слушай: мы привыкли что-то думать и, – после этого, – делать. Но способы думания и делания, которые мы освоили с детства, СОЗДАНЫ НЕ НАМИ И НЕ ДЛЯ НАС. Я подозреваю, что нас этому просто научили, как решать и что делать. Поэтому мы в "сейчас" получаем совсем не то, что действительно нужно нам, Мария. Мы имеем то, что задумано и создано в прошлом кем-то другим в его "тогда". Для него. И вот так, несчастно, мы, с чем-то чужим и жутким в руках, обнаруживаем, что именно оно нам и не нужно в нашей жизни. И эта жуткость занимает место того прекрасного, которое мы бы хотели иметь для себя. В нашем личном "сейчас". На самом деле монолог был длинный, Викентий мне всё разжевал. Получалось так, что, вроде бы, моя мать мне вредит. А вот это для меня стало новостью. Я ещё понимаю, что мама даёт мне советы, как и что сделать, я понимаю, что я – её дочь и ею воспитана. Но чтобы мать специально советовала мне что-то вредное? Ненужное? Не для меня? И чтобы она меня учила делать для меня же что-то плохоё? Мы идём с ним мимо парка, тёмного, колючего, недружелюбного. Не парк, а просто лес какой-то. Сосны старые, тяжеленные. На лапнике – облака сидят, ветер сырой. Пальто, накинутое поверх платья, внезапно перестало греть. В рассуждениях Викентия что-то не складывалось, не совмещалось с тем, как думала я. А он продолжал говорить, как будто слышал от меня вопрос. – Люди обманываются, Мария, когда принимают за свои личные мысли то, что им нашёптывает их прошлое. Мы действуем подобно заводным куклам, которых послали в жизнь сумасшедшие кукольники и дали негодную карту местности. Мы ошибаемся, пользуясь этой картой, попадаем в лесные ямы-ловушки, и выбираемся из них с огромным трудом. Если, вообще, удастся выбраться и не провалиться в следующую яму. И всё это – вместо того чтобы идти своим путём, оставив чужие карты, используя только собственные мозги на полную мощность. – А как же я, я же училась!? Мой институт – это же мозги, высшее образование! Ну, вот, на тебе, снова – здорово! Мария, образование – это то, что в твою голову впихнули для служения профессии! Для служения функции! Но не для служения тебе самой! Посмотри: ты пять дней в неделю что делаешь? Восемь часов работаешь, восемь – спишь. А остальные восемь часов ты живёшь! Но как ты их живёшь? Ты – счастлива? Тебе нравится? Викентий тут попал в копеечку! Я и правда, свою нынешнюю жизнь так и называла: провал. – Институты, школы, Мария, – это здорово, в них нам дают науки. И всё это благородно именуется "социализацией"! Но вот нет такого института, в котором нас учат жить, различать своё и не своё. Свои цели и цели чужие. Свои пути и чужие пути. Свои мысли и чужие мысли. Которые созданы не нами и не для нас. И нет такого института, в котором нас учат понимать себя, вслушиваться в себя, нет такой школы, где нас учат любить себя! – Постой, разгорячился! – Викентий говорил запальчиво, как учитель – бестолковой школьнице: ну, как ты не понимаешь, ведь задачка-то лёгкая! – А как же про то, чтобы возлюбить ближнего, как самого себя? Я же должна к ближним хорошо относиться, сделать сначала что-то для других…а потом и для меня этот ближний что-то сделает!? – Вот! Это же и есть ловушка, Мария! Возьми две чашки, твою и ближнего. Твоя чашка пуста, потому что ты ничего не сделала для себя, себя не полюбила. Так что же ты можешь из твоей чашки налить ближнему, который так же пуст, как ты? Он ведь тоже думает, что сначала нуждаешься в любви ты, и его чашка так же пуста, как и твоя! Так что, сначала себя возлюби, наполнись, а уж потом у тебя будет, что дать другим, Мария! Викентий шёл чуть впереди, вполоборота ко мне, старался, чтобы я его услышала, потому что слова относило ветром. – И эта идея "пустых чашек" создана кем-то для тебя и для меня, создана когда-то давно, и мы её усвоили, и получаем в нашей жизни несчастья, нелюбовь. И ничем не можем ни с кем поделиться, можем только передавать свои несчастья другим, или – отнимать… И тренинг мой, как раз, для того и сделан, чтобы человек мог проникнуть в своё прошлое и осознать хотя бы его кусочек. Чтобы понять, как были созданы в "тогда" те способы мышления и делания, которые не приносят нам пользу в "сейчас". Способы нелюбви. Которые загоняют нас в ловушки. Понимаешь? Иду, подмерзаю, но слушаю. "Проникнуть в прошлое"? Пытаюсь сообразить, о чём речь. В общем, я не ручаюсь за точность перевода с викентьевского языка на мой, но смысл для меня был примерно таков: "пойми прошлое – изменишь настоящее". А моё "настоящее" меня придавило. "Разбитое корыто" – вот моё настоящее. И что – впереди? Ещё одно, или сколько там, "корыт", ловушек и ям, и в них – клювом? Или – что? А мы идём себе дальше, а облака всё ниже. А ветер всё сильнее. И всё холоднее. – Ну, и что мне теперь делать со всем этим, с картами, с ямами? – Что. Первым делом, наверно, взглянуть на карты и понять, что они устарели. Потом попробовать отказаться от чужих целей и от чужих мыслей. Мария, тебе сколько лет было, когда ты решила, что твой приятель с тобой – навсегда, и ты с ним навсегда тоже? – Тогда? Было где-то лет семнадцать-восемнадцать, а что? Викентий опять забежал впереди меня. – А ты посмотри в это прошлое время, в то, откуда ты пришла. Ведь там были чувства, там были эмоции, и там было решение, мысль: "будет всё навсегда"! Чувства и эмоции опустим, пока, для простоты. Ты можешь сказать сейчас, что это твоё решение было правильным? И было ли оно твоим? – Нет. Наверно, не могу так сказать сейчас, ведь всё разрушилось.., хотя надеялась я и хотела того, что всё будет гладко, и что всё будет оставаться таким всегда. Так что, выходит, что загадывать о будущем нельзя, что ли? – Выходит, что загадывать о будущем можно и нужно, но и нужно понимать, что всё меняется. И ты меняешься, и друзья твои меняются, и все другие обстоятельства – тоже меняются. В той, или – в иной степени. А карты– прежние! Вот, представь, что тебе сейчас не очень хорошо. Почему? Может, потому, что тебя держит и давит сейчас то, что ты не можешь отделить себя от прошлого решения, идёшь по старому пути, но ведь ты сейчас совсем не та, которая ты была в прошлом, так? А какая я была в прошлом? Может, наивная, книжная девочка, "ботаничка", и что-то во мне изменилось, а что-то осталось? – Ну, не знаю. Я и та, и не та, наверно. – Ну, хорошо. Давай тогда разберёмся, Мария. Хочешь? В чём ты сейчас – та, которая была… сколько лет назад? Пять, шесть? –А ты можешь не так официально: "Мария"? – А как надо? – Как хочешь, но только не "Мария", – мне моё имя никогда не нравилось. – Ага. И ты, как хочешь, только не "Викентий", ладно? – Годится. "Вик" – так можно? Или этот слишком фамильярно? – А "Маша"? Это – не фамильярно? – Нет, Вик, не фамильярно! "Маша" – это Маша, нормально. Пошёл дождь, и если кто не видел ночного осеннего дождя в ноябре, то это просто холодище и водище. Что там пальто! Зимнюю шапку надо надевать! А зонтика-то нет ни у кого! И как быть? Под дождём идти? – Ну, что, Вик, бежим до подъезда? Дом почти рядом! И вот, смотрите: я, женщина двадцати пяти лет от роду, в туфлях и по лужам, бегу к подъезду, как школьница! С кем?! Вместе с полузнакомым мужиком! Зачем?! За тем, чтобы просто поговорить с человеком! Я отвыкла от такого, чтобы просто поговорить, не о работе, и не о магазинах, а о проблеме, которая для меня мучительна. И не о нём, Викентии, поговорить, а обо мне!! Со мной никто ещё так не разговаривал, ни мама, ни фрэнд, тот – всё больше о себе, любимом, и о зарплате, или – как бы на пикничок съездить! Мама – так та, вообще, – одни нотации! А этот Вик: – "какая ты стала? а какая ты была"?! Добежали до хрущобы, в двери проскользнули, отдышались, нашли чистое место на лестнице (опять лестница?!). – Ну, так, Маш, в чём ты сейчас такая, какая ты была в семнадцать лет? Свет в подъезде тускловатый, мне Вика не слишком хорошо видно. Стоит напротив, стенку подпирает, на меня смотрит, роста среднего, лицо обычное, волосы ежиком, мокрые. Что мне сказать ему о себе, в чём я какая? – В привычках, если подумать. Я "та" – в привычках, наверно? – О! Умница! А что такое "привычка", как по-твоему? – Не знаю... То, к чему привыкаешь? То, что идёт само собой...? – Ага. Значит, у тебя есть кое-какие привычки, которые ты носишь при себе, и принесла ты их сюда из твоего прошлого. И что-то в твоей жизни делается "само собой". Но, ты ведь понимаешь, что среди привычек есть полезные, а есть вредные. И вредные привычки, "самособойчики", – они как раз те, которые осложняют сейчас твою жизнь, усекла? – Усекла; а какие привычки – вредные, в таком случае? Я ведь ем что-то такое, что и раньше ела?! Это, что, плохо? – Да ешь, ради Бога. Хуже то, что ты привыкла думать, как раньше, по-детски, а детство-то, того, прошло! Ты же уже не ребёнок, чтобы кто-то водил тебя за руку и за тебя решал, что и как будет в твоей жизни, усекла? Как-то меня это обидело, что я по-детски думаю. Стою, клюв к полу. Что ж во мне такого детского? А он говорит: – Хочешь, я тебе стишок прочту? Совсем короткий? О прошлом, хочешь? – оторвался от стенки и стал читать сразу: Я, в детстве, ржавещий гвоздино В морозный ствол вгонял, в звенящий, Хотел узнать, что будет, если… Но… ничего и не случилось. Мой бедный тополь, как ожёг, Остановившееся время Так сторожит, так бережёт, Несёт в себе такое бремя… Перестал читать, тоже остановился:– Маш, ты не обижайся. Тут люди и не такие, как мы с тобой, а всё той же "прошлой" болезнью страдают. Опять стену подпёр своим пальто. – Я, вот, тоже думал, что у меня всё и навсегда. Оказывается – нет. И, ты знаешь, покуда не воткнешься в проблему, ты ведь её не видишь, так, нет?! – А у тебя – что? – Да, то же, примерно, как и у тебя… И, пока не лопнуло, ничего я не видел, никакой проблемы. Всё было прекрасно… Он отлип от стены и быстренько вышел из подъезда на улицу, молча, и, похоже, там закурил. Мне тоже вдруг захотелось сигаретку. Давно не курила, но тут что-то внутри меня сделалось таким жалким, что слёзы из глаз выкатились прямо здесь, в подъезде. "Покуда не воткнёшься в проблему…" Я спустилась вниз, к дверям, и, чтобы не зареветь, каким-то хриплым, не своим, голосом попросила: – Вик. А давай, что ли, покурим, а? – И тогда я вдруг поняла, что он, наверно, ушёл на дождь и ветер: чтобы я не увидела его лица. Точно так же, как я сама не хотела, чтобы он увидел моё лицо. А моё лицо было бы ещё "красивее": тушь бы потекла, и помада размазалась.., хорошо, что платок в кармане. Он не оборачивался, а просто услышал мои шаги. – Знаешь, Маш, мне себя не жалко. Когда я так думаю, как сейчас, я тогда понимаю, что проблема – не в ней, а во мне. Что это я был таким, что она не захотела дальше со мной жить. Хорошим я был, или плохим. И мне за это отвечать, вот. И мне, и это я тоже понимаю, мне нужно со всем этим жить дальше и не повторять прошлое, вот. И что я буду только самим собой, и ни кем другим. И если уж я, такой, как я есть, придусь по сердцу тому, кто придётся по сердцу мне, то только тогда что-то у меня сложится. Вот и вся любовь. Держи сигарету, Маш. Он, наконец, посмотрел в мою сторону и протянул пачку. Ничего, всё нормально. Сигарету я взяла, размяла, еле прикурила. Дымим стоим, дождик моросит. То, что Викентий говорил про его жизнь, то же самое я могла бы сказать и о себе. Что это я была "не такой", что это мне теперь жить, жить, и ждать, когда мне придётся по душе кто-то, кому, хотелось бы надеяться, придусь по душе я сама. Со всем "моим", что есть во мне и будет. И эта крохотная блестящая звёздочка моей ответственности освободила меня на мгновение от злости, от горя, и впереди показалась новая дорога. Сделала я пару затяжек, сигарета была сырой и не вкусной, но я выкурила половинку, с Виком за компанию: авось вдвоём – веселее… Мне подумалось, что Вик не опасен. Не страшен, я знала. Неужели я, переживающая и страдающая, и что-то понимающая, и, даже смешно сказать – чуток просветлевшая, могу показаться кому-то страшной или опасной? А у него? Ведь у него – то же самое, и тогда не может он, Вик, быть опасным. – Э-э? Сэр? Вы накурились? Может, пошли ко мне, хоть чайку попьём, согреемся, а? "Сэр" посмотрел на меня так, как будто спрашивал: "Это ты серьёзно, или спятила, или мне послышалось?" – А как же соседи? – Слушай, я же не девочка семнадцати лет, и потом, у соседей пусть будут их проблемы, а у меня – мои, ладно? – Годыдзэ, пошли. Какой этаж? Не второй, случаем? – Случаем второй, туши сигарету и – за мной. Только не топай сильно, ладно? Время – одиннадцатый час ночи. Тихонечко ключи достала, дверь открыла, – "Заходи, можешь разуться, у меня чисто". Зашли, дверь закрыли. Разулись, разделись, теперь можно и на кухню. В подъезде внизу ветром захлопнуло дверь. У-меня-всё-всегда-прибрано. Хорошей женой хотела быть. Ни соринки, ни пылинки. Прихожая стерильная. Стол в зале зеркальный, полированный. Кухня – "операционная", сплошная нержавейка. Когда приходил фрэнд, я его курить на балкон отправляла. Вик прошёл в "операционную", сел на табурет, ноги под стол. Руки под голову подпёр: – "Машуль, а у тебя колбаски какой не найдётся? Или просто чего-нибудь?" Так обычно спросил, а мне стало приятно: Машулей меня отец называл, когда жив был. – Погоди чуток. Сейчас чайник поставлю, и колбаски найдется, и чего-нить ещё найдётся, холодильник большой! – Чайник я и сам могу поставить, а ты пока в холодильник загляни, ага? Этот чайник Викентий частенько ставил следующие полтора года. И сейчас мог бы ставить, если бы не моя дурь и не моя трусость. Принесла я колбаски "два кусочека", сырку, огурцы солёные поставила, "от мамы". Торт ещё начатый у меня был, вот, собственно, и всё. И ещё хлеб. Пока ели, вскипел чайник, свистнул, что готов, мол. Ели мы тихонько, молча. Что-то боялись вспугнуть? Вот, вспомнила: "Ел он крупно, но не быстро, отдавал закуске честь". Вот так и ел Викентий: чувствовалось, что голоден, но не по-свински. Видела бы мама! Она б меня убила за то, что я, тут, у меня дома, сижу с чужим мужиком! И кто бы чувствовал, что в этот ужин у меня творилось в душе?! Мама! Я! Говорю! С человеком! На одном языке! И не о шашлычке! Ура! Я себя забыла, и, вот, вспомнила! И ещё одна вещь была, тайная. Мне причудилась семья. Моя. Вы понимаете? Мне не к мужику "прислониться" захотелось. Не повиснуть на нём. Мне стало вдруг, а, может, не совсем "вдруг", так как-то хорошо, что, вот, сидит напротив, за столом человек, которого не надо бояться. От которого не надо ждать подлянки, потому что он – это ты. И как ты – к нему, так и он – к тебе. На моей белой кухне запахом оттаявшей ёлки витало чувство, что мы с Виком давно знакомы, и не только из-за того, что у нас одинаковые проблемы. Я там, внутри себя, нашла "зерно", и это было не простое ощущение близкого знакомства. Это было больше: мы – родственники, и – не кровью, не роднёй. В универмаге-то, помните, я мгновенно поняла, что он "не страшный". И понимание это родилось во мне без вопросов или рассуждений, без всякой логики, без прикидок, а пришло само по себе, безмолвно, из ниоткуда, пришло и встало якорем. А он так же мгновенно понял, что у меня "произошло". Вот оно и есть – семья. Ну, что, поели не спеша, тихо чайку попили, я посуду взялась мыть. Время – двенадцать ночи уже, вода еле идёт. Понятно, что топать человеку домой либо сейчас, либо никогда. Стою у раковины, повернуть голову к нему боюсь: и так – неловко, и так – плохо. Кран шумит потихоньку, и как он подошёл ко мне, я не услышала. – Маш, я у тебя на коврике переночую? Автобусы уже кончились, а мне идти к чёрту на рога. ? Не прогонишь? Господи, слава Тебе! Хоть кто-то из нас смелый нашёлся! И завтра – суббота! – Почему на коврике? Это, что, обязательный аттракцион? – ну я и дура, что я несу, а у меня диван есть, и не один! – Не на коврике, а на диване переночуешь, но ты ведь не сейчас спать собираешься, Вик? – Да я вообще могу не спать! Хочешь, ещё поговорим? – Хочу! Давай разговаривать! Только чашки домою! Насчёт "пустых чашек" вспомнила, меня эти "чашки" сильно удивили. Домыла всё, подтёрла, опять стерильно! Вот полезная привычка! Я, вообще-то, не педант, а как мама приезжает в гости – так и совсем не педант, напротив! Всё бросаю, где хочу, мама всё равно будет убираться и всё переложит, как ей захочется, но – порядком. Так чего стараться-то?! И в зале она всё уберёт, а убирать-то не много, квартирка-то однокомнатная. Руки полотенцем вытерла, фартук на место повесила, – Ну, что, в зал пошли? Я готова. Пошли с ним в зал, сели на диване, который поменьше. Я с ногами забралась, платьем колени накрыла, так как-то теплее, телик включила. Там – кино, непонятно, какое. А у меня – своё кино. Викентий залез плотно в угол, хотя на диване и не тесно, – Ты хоть наелась, а то я всё слопал, как бобик голодный? – Наелась, естественно. Я тебе вопрос задам, Вик, только ты не смейся, ладно? Лет тебе сколько, если не секрет? – Я – с тысяча восемьсот двенадцатого года, Машуль. Посчитай? – Ну, не хочешь говорить, как хочешь. – Я боюсь. – Чего? Что тебе тридцать три, а мне – двадцать пять? Это не важно, я не прицениваюсь. Я просто думаю, откуда ты знаешь про тренинги, про "вчерашний день", это ведь так просто не появляется в голове, на это нужно время. Так когда ты успел? – Маша. Мне – тридцать восемь, я дважды был женат, и всё – на одних и тех же граблях. Теперь понятно, когда он успел. Вот тебе и "опыт, сын ошибок трудных". А сам Викентий – "гений, парадоксов друг"? Но: мне опять не страшно. Не чувствую я в нём вреда для себя. Хоть тресни! Нет у меня "холодка" в животе! – Маш, я всё представляю, что ты сейчас думаешь, вот, мол, он, какой "фрукт", но я не могу тебя не предупредить, ты понимаешь? Да, я понимаю; и понимаю, почему он не лезет на рожон, не торопится: он и не такое видел. А я? Всю жизнь – за одним фрэндом единственным, и с проблемой разбега в разные стороны я тоже первый раз за всю жизнь в лоб состыковалась. Сама себя поймала на каламбуре: "состыковалась с проблемой разбега…" У нас в Управлении редко кого найдёшь, чтоб он – женат, или она – замужем были по одному разу, и чтобы всё было прилично. А если кто и по одному разу, так любовник или любовница на стороне есть, втихую… а то, что Викентий – "в открытую", – так это даже хорошо. – Ну, ты и ветеран… семейной жизни… –Точно, ветеран. Ты, Машуль, понимаешь, что жизнь идёт вперёд, и годы уходят впустую? Раз – проблема, два – облом, уж хочется понять, почему так? Потому и тренинги нашёл, вернее сказать, меня к ним привели… но ведь сам бы не захотел – не стал бы этим заниматься. И тут, у вас, в городке, была у меня группа, я тренинг вёл. Пробовали "дышать" прошлым летом. Ты знаешь, что там мы надышали – пока неизвестно, результат бывает отдалённым, но то, что люди после процесса стали ближе друг к друг – это совершенно определённо. Сейчас группа собирается иногда, чай пьют, делятся жизнью, помогают решать проблемы, и разве это плохо? Нет, это, конечно, хорошо. И тут до меня начинает доходить: у нас в Управлении летом женщины и кое-кто из мужиков ходили на какие-то "дыхания". Что я слышала? Как девочки наши, в шутку, судачили на тему: кто первая переспит с инструктором!? Так это они всегда так: за работой – о сексе, за сексом – о работе. Что парень интересный, необычный, что знает о таких вещах, которые только по телевизору видели?! Что, в общем, все остались довольны, и деньги потратили не зря? И это – тоже. И мужчины наши, двое-трое, стали чуть-чуть другими? Что же с ними произошло? Ругаться при женщинах перестали? Мягче стали, мужская грубость у них уменьшилась, вот это, что ли? Опять я решилась пошутить не к месту: – Ты знаешь, что о тебе говорили тогда? С кем из девчонок ты переспишь сразу, а с кем – потом! Забавлялись! – Забавлялись.., – голос его сделался тихим,– Насчёт такой "забавы" я знаю. И даже кое о чём догадываюсь. Поскольку эти дела я заметил: не в первый раз начинают дышащие женщины такие темы. Мы тут люди взрослые, так я тебе скажу, без задних мыслей и не называя имён: женщины в дыхании, ты уж извини, "кончают". Как мужики – не знаю, никто не говорил, а женщины – говорили. Пугались сами себя: дышать, просто дышать и – "кончить"?! Пугались и спрашивали, – "Что за болезнь?" И это – не забава, увы. Это факт. И, боюсь, что это, вообще, момент работы организма. Я переваривала… вот почему было столько трёпа-то?! Их, девчонок, что, это дыхание до такой степени" заводило"? – Маш, ты что-то знаешь о чакрах? Ну и вопрос. И с какой стороны он к этому дыханию? Пересела, ноги по-другому переложила, чтобы не затекали, платье опять сверху на колени натянула, уж больно тема пошла, как сказать, особливая, да и теплее ногам-то. Викентий тоже пошевелился в своём углу. О каких то "чакрах" я слышала что-то, мельком, вроде, в программе "Третий глаз". Там этот глаз на заставке нарисован был. Давно не смотрела ничего на эту тему, передача шла поздно вечером, едва ли не ночью, для пущего страха, что ли? Там о тайнах каких-то показывали…? Да, ещё было в "Третьем глазе" что-то о "лучах", "инопланетянах", о "целителях"… Мама сказала, что это программа для больных людей, а я, вроде, ничего, здорова. – А ты не смотрел такую программу про "третий глаз"? – О! Маша! Попала в точку! Можно сказать, попала в глаз! Этот "глаз" и есть чакра. Это такая штука, её связывают с гипоталамусом в голове. Слышала про гипоталамус? В этот момент он взглянул на меня, как тогда, не в лицо, а куда-то в лоб, между глаз. – Слыхала что-то… – Но гипоталамус-чакра в тебе не одна. И во мне – тоже. И во всех людях тоже. Есть ещё такие места в теле, которые тоже чакры. – И он взял, и посмотрел, опять не в лицо, а просто прошёлся взглядом по мне, не очень быстро. И, представьте, у меня возникло такое ощущение, как будто он меня погладил! Очень легко погладил, как ветерком провёл тёплым. – И вот, есть такие эти самые чакры, которые находятся внизу тела. Я так подозреваю, что, когда человек начинает "дышать" особым образом, тогда чакры "заводятся", как будто к ним энергия поступает от дыхания. Вик говорил, а моя энергия что-то улетучилась. Если я правильно думала, то время уже было к часу ночи, и телевизор перестал показывать. Белая метель пошла по экрану. Значит, пора его выключать, раз – и нету телевизора. И – света. И мне захотелось уже не сидеть, поджав ноги, а лечь во весь мой мелкий рост на диване. И хотелось ещё послушать про чакры. – Ты не возражаешь, если я принесу подушечку и лягу, Вик? – Нужно было устроиться к нему ногами, чтобы головой не оказаться на его коленях. – А потом продолжишь? – Давай, ложись, как тебе удобно будет, я ещё посижу. Ты же у себя дома?! Встала, принесла подушку, – Ты тоже не стесняйся, если захочешь спать, то скажи, я тебе вон там, на том диване, постелю. Ага? Пристроила подушечку и легла, как хотела: к нему ногами. – Ну, что там про чакры? – Про чакры вот что: ты знаешь, что такое "массаж стопы"? Это когда тебе нужно ноги привести в порядок, а то за целый день они бегать устали. Хочешь попробовать на себе? Не бойся. Я все сделаю мягко. Ты меня кормила и ночевать пустила, я же должен отплатить тебе чем-то, адекватно хорошим, а? Давай, давай.., только сделай так, чтобы мне была доступна именно кожа, а не… Это он про что? Это он про то, чтобы я сняла колготки? Дошло. Ну, парень, подход у тебя … "опыт, сын парадоксов"... Девки бы мне позавидовали! А мой фрэнд, после, как в ресторан сходим, чуть – в квартиру, так и грязными руками – под подол… "Привычка свыше нам дана, замена счастию она", и правда сказано. Но у Вика подход не традиционный, пойду в ванную, посмотрим, что будет дальше.., но мне это нравится! И в правду, парень интересный! Пришла из ванной, Вик сидит, как пришитый, на месте, ждёт. Ложусь опять тем же манером: – Ну, что, ноги – хотел? Забирай… – Стопы хотел, – тут же меня и поправил. Да, оригинально. Смело. Самобытно, если можно так сказать. – Давай мне одну стопу сначала, левую. Лежи и ни о чём не беспокойся, и щекотно не будет. Начало было таким: он тихонько приглаживал верх стопы, потом взялся за большой палец и стал его разминать, медленно, осторожно. После перешёл на подошву, и мягко нажал на какое-то там место, потом ещё на какую-то точку, ещё… В стопе стало жарко, песок под пальцами на ногах растекался струйками, а я лежала под пальмой, и солнце, и море, и ветерок… Проснулась я от запаха. Но не от морского. Пахло кофеем. Глаза открыла. Лежу на диванчике, под одеялом, в платье. Вика – нету. Меня с дивана как ветром сдуло в прихожую! Ушёл?! А дверь за ним кто закрывал? Мама! Моя квартира – открыта! О, Господи, он ведь на кухне, тихонечко там что-то поёт! А я-то хороша! Переспала! С интересным мужиком! Первая из всего Управления! В одной квартире! В одной комнате! И на диване – одна! У-ф-ф! Тря-ля-ля! Пицца Вот такое было начало нашей с Викентием жизни. С массажа стопы, не банально. Через какое-то время он мне позвонил: – Машуль, привет. Это Викентий. Я его и так узнала. "Машуль" – только Вик так меня называл, после папы. Когда он уходил, тогда, он ведь кофе сделал там, на кухне. И еду какую-то придумал из того, что в холодильнике было. Сам себе он навряд ли стал бы готовить, тем более – в гостях. Для меня придумал?! А уже в дверях поцеловал "по-пенсионерски" в щёчку: – Ты уж, того, прости меня, если что не так. Я подумала, что этот человек воспринимает меня как такую "женщину наполовину". То есть, как не совсем взрослую. – Я не могу тебя… тебе жизнь осложнять, Маш. Машуля. Давай договоримся так: если захочешь меня видеть, то позвони мне на работу,– и телефон записал на газетке,– спроси "Викентия из новой координатки". А я ему – мой телефон записала, домашний. С этим он и ушёл. Честно, я не знаю, что делала дальше. На работу ходила, в магазин, спала ночью без всяких там снов, стирала, гладила, в телик заглядывала, ну, как всегда и каждый день. Пять дней в неделю по двадцать четыре часа. Читать вот только не могла. И всё это время меня не покидало чувство, похожее на то, когда вы пьёте дистиллированную воду. Нет, это не "никак". "Никак" – это было бы хорошо! Дистиллированная вода – это противно! Потому что вы выпиваете "вкус самой себя!" Что это было, такое отвратительное? Разные думы во мне сидели. О себе самой: что мне делать и как мне быть теперь с этим цивилизованным знакомством. Вроде бы, всё было нормально, и расстались мы нормально, но как бы что-то не договорили. Ощущение такое, когда вы разъединяете два магнита между собой: вы их – врозь, а магниты тянутся друг к другу. Мне нужно было его тоже поцеловать, я так и хотела заранее, но как-то быстро он ушёл, я не сообразила сразу. А не поцеловала я его потому, что внутри меня сработал такой запрет: "Нельзя! Ты же его совсем мало знаешь!" И вот это "нельзя, мало знаешь" было произнесено во мне ма-ми-ным го-ло-сом. И я его послушалась. Правду говорит Викентий: "ты – не ты, а кто-то другой". Но если бы Викентий мне об этом тогда не рассказал, когда мы с ним шли вдоль парка, то я бы и не додумалась сама, или думала бы очень долго. Скорее всего, и внимания бы не обратила. А тут – "усекла", что называется! И стало мне ещё противнее. Дело в том, что Я ХОТЕЛА выразить МОИ чувства! Но выразила-то чужие! Со старых карт срисованные! А где же здесь я и мои чувства? Мне симпатичен стал этот человек! Потому что он говорил свои слова и делал свои дела, но: с оглядкой на меня! И когда прошло какое-то время, эти "магнитные" чувства, нашедшие свою дорогу, упрямо тащили меня к телефону. Звонить Викентию на работу. И ещё: мы друг другу не договорили "нечто". Меня не влекло к Вику по-женски, точнее сказать, такое влечение, признаюсь, естественно, было, несколько позднее, но не оно определяло поведение моё и мои желания. Когда я рассматривала его, сидящего на кухне за столом в тот вечер, мне вдруг пришло в голову, что он вовсе не красив. И, я бы даже сказала, что и не очень привлекателен для женщин. Для меня. Но, знаете, в какой-то момент, то ли свет изменился, то ли я пересела на другой табурет, за его лицом я увидела Личность. Эта Личность сидела в его глазах. В обоих сразу. И глаза его были цвета фиолет. Вот тогда я поняла одну очевидную вещь, как открытие сделала: он тоже видел в людях, в их глазах, не лица, а Личности! Или – не видел. И тогда личности в человеке, для Вика, не имелось, а было просто лицо, и уже не важно становилось ему, красиво это лицо, или – не красиво. Так вот: это наличие Личности (опять каламбур вышел сам собой!) в самом Вике меня к нему и привлекало. Элементарно, Ватсон. Потому он и сказал мне тогда, в универмаге, что я "придуриваюсь": он видел во мне Личность, уж не знаю, какую, может, убогую, пришибленную, со "впадиной" на месте проплаканных глаз, но – видел. Я это поняла, и это понимание меня, представляете, сильно обрадовало и прибавило настроения! Да, меня привлекало в нём и не старшинство годами. И не его какой-то "опыт". Там было ещё то самое, недоговорённое "нечто": его и моя способности "схватывать" налету такое, о чём нельзя сказать словами. Это я тоже "усекла". И потом, что за "пальмы"? Было просто интересно, откуда в моём сне – пальмы? Мне в жизни такие сны не снились! И что там с "чакрами"? И не было в нём ничего, что меня бы оттолкнуло. Кроме его двух! женатостей. Но и они не отталкивали, а рождали вопросы. Например, почему приличный, кажется, парень не живёт со своей женой? Что за изъян такой в нём, который не даёт ему жить в его семье? Какая в нём "антисемейная тайна"? Бабник? Слишком просто и не похоже на правду… И, чтобы получить на все эти вопросы ответ, я принялась однажды вечером ходить вокруг телефонного столика. Но что толку бегать перед ним туда-сюда? На дворе темно, поздно, Вик, кто знает, где он сейчас, а время-то самое романтическое, после программы новостей… В общем, взялась я за трубку, решилась, посмотрела на листок от газетки с его рабочим номером, и… трубка зазвонила сама! И выпала у меня из ладони! Я испугалась! Серьёзно! Такого со мной ещё не было! Осторожненько так подняла я трубочку с ковра, она звонит, я на кнопочку жму: – Да? – Машуль, привет. Это я, Викентий. Собирался всё тебе позвонить, да как-то неудобно… ты говорить можешь? – Смотря, что говорить, кому говорить, и смотря, что ты хочешь услышать!?,– вот дрянь девчонка, опять я с остротами неуместными! Я же рада его звонку! Ну, Манон! Решайся: сейчас, или – никогда! – Вик, ты приехать сможешь? – А это смотря, что ты хочешь услышать! – вот юморист, мигом понял, в чём "соль"! Я тоже поняла! Но: не всё блюдо одним куском есть надо! – Я хочу услышать…– тяну "резину", тяну, –…про "чакры", и я хочу увидеть…– и ещё одну "резину" тяну,… ну, сейчас!…– Берег Слоновой кости! Мой коронный номер! Поймёт? – Молодец! Машуля! Как догадалась? – Ну, ты же знаешь! – Всё! После смены буду! – Тогда тебя ждёт ужин! Пока!? – Пока!! Тебя ждёт массаж стопы!! – у-у-у-у… Ладненько, с юмором у него всё в порядке, посмотрим, что будет дальше. Глянь, разбежалась! Еды надо сделать, себе приличный вид создать. У меня есть ещё часа два, готовлюсь к празднику?! Какое внутри ощущение, когда ребёнок в полночь ждёт Деда Мороза, вы знаете? Я, кажется, хотела себе подарок, я ждала объяснений всех моих вопросов, которые выскочили сами неизвестно откуда. И мне было очень хорошо оттого, что я "разгрызла" загадку острова! Это пришло мгновенно, прямо в разговоре, и, начиная этот разговор, я никак не могла знать загодя, что я Вику буду говорить! Меня просто осенило: остров, песочек и пальмы – это он! Как он это сделал, эти "сны златые"? Так. Посмотрим. Чем кормить Викентия? Что у меня есть в холодильнике и в столе? Да ничего почти! Сегодня четверг, а не пятница! И магазинный день – только завтра. Что делать, что делать? Не раскисать. Пошарим по холодильным сусекам. Так, шпроты. Ещё раз сусеки. Так, яйцо. Полбаночки сметаны. Кусочек масла. И ещё раз по закромам... Так, торричеллиева пустота. Пустота, пустота, вакуум, физики говорят, это – то самое "ничто", из которого рождаются частицы-кварки, кварки-шкварки…шкварки.., и "авральные" идеи! Ура! Теперь – в стол. Смотрим. Мука там должна была быть. Только бы была мука… Чашки, стаканы. Рис есть. И это – неплохо, но нужна мука. Это – мученье. Муки нет. Что есть? Есть соседи, с которыми я не очень-то и вожусь. А зря: ради такого случая, придётся повозиться. Вперёд! С очень весёлой и решительной физиономией выхожу на лестницу. Опять лестница, только бы не "растерять помидоры", только бы соседки были запасливыми хозяйками! Передо мной, на площадке, две двери. Моя, третья, за спиной. Оставляю её открытой, чтобы свет был: лампочка на лестнице хронически не горит. Теперь проверим моё невезенье: оно всё ещё на месте, или испарилось от страха? В какую дверь позвонить? Время – десять вечера, даже больше десяти, приличные люди все уже спят. Так. Звоню в правую. Там бабушка одинокая. Жду. У бабушки – никаких звуков после моего звонка. Нет, идёт, кричит издалека: – "Кто там?" Кричу в ответ: – Баба Шура, это Маша из шестой квартиры! У вас мука для пирогов есть? – только бы была мука! Дверь приоткрывается, баба Шура выглядывает из своего гнезда вспугнутым воробьем: – Чего тебе, Марья? – Баба Шура! Выручайте! Мне мука нужна, пирог сделать, пожаааалуйста! – Видок у меня сменился с весёлого на жалобный. На колени встать? – Очень нужна мука, баба Шура! – Что ты, на ночь глядя, пироги ставит вздумала, девка? – Это чтобы к утру подошли, – вру, не моргнув глазом! – А-а, щас, посмотрю, была, кажись, мука-то. Ну, Маня, не спугни удачу! Есть пицца! Вернулась от бабули с начатым пакетом муки, радость – больше, чем от пакета жемчуга! Будет, что поставить на стол! Эй, Викентий, держись: объешься! Внезапно меня схватила мысль, что в моей жизни появился, или – почти появился, – новый друг. Моя прежняя компания была разношерстной, каждый имел свой интерес в том, чтобы время от времени собираться в стаю и лететь развлекаться куда придётся. Развлекаться мне нравилось. Но однажды я вообразила, что развлечение следует за развлечением не прерываясь. Работа стала тягомотным развлечением, поскольку я никогда не представляла себе, для чего я работаю. Что конкретно получается из того, что я делаю в архиве тридцать пять часов в неделю? Зарплата? Очень смешная. Вязание? Общение? Не менее смешное. Удовольствие? Вообще абсурд! А другие развлечения: ресторан, пикник, телик, видик, фрэнд, походы по немногим магазинам шмоток? Столь же тягомотные и обязательные, как работа. Что конкретно я получала от этого всего? Очень смешное ощущение вместе проведённого времени с людьми, которые собрались здесь случайно. И только для того, чтобы иметь то же самое, что и я. Искусственное продолжение жизни. И это тоже – абсурд. Одно развлечение сменяется другим "нон стоп". Что я сделала для себя за всё это время? А для других? Для матушки, для брата, для соседки? Кому стало лучше, – хотя бы – не хуже!, – из-за того, что я живу? Мне? Им? Я что-то делаю, но это не приносит мне удовольствия, это не приносит в мою жизнь движения. Мои отношения с чужими людьми и с родными людьми застыли. Потому что я не изменяюсь. Прав был Викентий, говоря, что я осталась маленькой маминой дочкой. В какую помойку я засунула мои двадцать пять лет? Тут что-то переставилось у меня в уме, совпали два ощущения: "я поскользнулась в универмаге" и "я поскользнулась в жизни". И эти совпадения показались мне совсем не совпадениями! Пока я так блуждала в мыслях, руки делали своё дело механически. "Тесто под шпротами" оказалось на противне. Смотрю на часы: ровно пол-одиннадцатого вечера, вернее – ночи. Противень в духовку, таймер на двадцать пять минут. И – в ванную! Под душ! Чтобы в одиннадцать все, – и я, и пицца, – были готовы к приёму го…гостя? Викентий? Ты Кто? Иллюзия Я прождала все жданки. То сяду на кухне, то сяду в зале. Пол-двенадцатого, – тишина. Двенадцать, – тишина. Пицца замёрзла. В голове запела Алла: "…весь день, не отходя от двери…" Весь день? Всю ночь! Пол-первого. Тишина. Ведь сказал же "буду"! Ну, так "будь" же, Вик! Около часа ночи услышала, как хлопнула дверка в подъезде! Ну?! Я – в прихожую бегом, и – затаилась возле входа. Шаги вверх по лестнице, всё слышнее и ближе, у двери. Звонок! В глазок не смотрю, ключ – в замок, дверь – настежь. Стоит в своём длинном пальто, холодный, мокрый, и смотрит: – Ага. Привет. Через порог будем? – Что "будем"? – Я – мгновенно: злая, раздражённая неизвестностью, жданками. Опять, что ли, меня подменили? Я же не то хотела сказать! А что? – Ну, если ты не хочешь меня видеть, то я, пожалуй, пойду. Пока? – Нет, ты скажи, что "будем"? Начал – говори! Я чувствую его движение ко мне, хотя он не переступает порога и вообще не трогается с места. Как будто его пальто – за порогом, а сам он – уже у меня в прихожей. Рядом со мной, вплотную ко мне. Но это– иллюзия. – Говори, Вик, что значит "через порог будем"? Договаривай! – Договорю. Закрой глаза, пожалуйста. Глаза – закрой? – закрываю глаза, что сделает? Ничего. – Ты же ждала меня, – говорит шепотом,– Я тебя "прочитал" по голосу. Не открывай глаза, просто дай мне руку. Дай. Мне. Руку. Медленно поднимаю руку. – Молодец, – говорит тихонько, – А теперь осторожно протяни её ко мне. Протягиваю. – А теперь, Машуля, пожалуйста, сделай то, что ты действительно хочешь сделать. Давай… – Я почувствовала его ладонь в своей. Беру его ладошку за пальцы, и, как во сне, отступаю в прихожую вместе с ней. Слышу, как закрывается дверь за нашими ладонями. – Не открывай глаза, Маша, теперь я буду делать то, что действительно хочу сделать я, ладно? Ты не против? – Делай… – Ага. – Что он сделает? – берёт мою свободную ладонь и кладёт её себе… на лицо? Да, на его лицо, я чувству его нос, овалы глаз, потом переводит мою ладонь ниже, на шею, потом – на мокрое плечо вправо, на другое плечо, и – опять на шею. – Машуль, теперь открой глаза. – Открываю, и вижу свою левую руку лежащей у него на шее. – Теперь сделай то, что ты действительно хочешь сделать, давай, я подожду. Экскурсия моей ладони с закрытыми глазами по его лицу и плечам застаёт меня врасплох. Гнев куда-то делся. Притягиваю, наклоняю едва слышно его шею к себе, Вик послушен и лёгок, фиолетовые глаза приблизились к моим… – Вик. Хочешь пиццы? Одними губами, без звука, я почти не слышу: – Действительно, хочу… Инстант Он немного рассказал себе. Что живёт в комнате, у хозяев, их двое – старая Петровна и кот, и для этого кота он ходил летом на реку ловить рыбу, слушать растущую траву, смотреть на текучую воду. – Это, – говорит, – так японцы написали: – Слышать растущую траву, – Видеть текучую воду, – Любить женщину: – – Что может быть лучше? – Вот, у тебя теперь есть женщина, да, Вик? – Он промолчал, – какие там слова? – а во мне, со дна моего тела, всплыл бессловесной рыбой конец фразы: "Тебе осталось только её полюбить. Да, Вик?" Сохранилось в памяти очень острое ощущение невозможности прожить минуты без него, когда он уходил на работу. Или куда-то ещё – без меня. Вик, почему у тебя на пальто нет кармана, как у кенгуру!? А следующий месяц прошёл у нас явно не как у людей. Вик выдавал мне, временами, кое-что о чакрах и прочем, но, в основном, он рассказывал о том, что такое "дыхание". Как но работает, что делает "в процессе " сам "дышащий", что его поджидает на пути, как нужно входить в дыхание, выходить из него и много чего ещё. В конце концов, однажды Вик позвонил и предложил мне "дыхнуть". – Машуль, ты в субботу что делаешь? Может, давай, вечерком "подышишь?" – Мне как-то страшновато. Боюсь, что я не справлюсь, Вик. Может, ну его, а? – "Справлюсь – не справлюсь", – это будет нам с тобой видно только после процесса. Я, ты же знаешь, буду рядом, и я буду тебе помогать, и ты справишься, ага? Моё "чувство безмолвного понимания" сигналило о том, что меня ждут перемены, в животе поднывало, но не от страха перемен. Я вспомнила, как ещё маленькой девочкой, в Центральном парке, каталась вместе с папой на серебряном самолётике в аттракционе "петля Нестерова"! Это падение из верхней точки петли приносило такое же захватывающее ощущение невесомости и ускорения, которое я испытывала и сейчас: чувство тревоги не от страха, а от непривычной быстроты жизни. И это стремительное нарастание скорости движения в неизвестность заставляло ныть и сжиматься мой живот. В нём сидело сопротивление переменам. Викентий знал, вероятно, что я чувствую, он не давил, не настаивал, но всякий раз, заводя разговоры о дыхании, побуждал меня "испытать". Мне нужно было решиться, и это оказалось нелегко. В общем, он меня почти "уболтал". Настала наша "страстная суббота", вечер, темень за окном, настала маета и ожидание "поезда", и нетерпение, и страх пропустить свой "вагон", и страх "потерять билет", и страх "не доехать".., запахло "шпалами". Самолётик вновь вылетел из детства, и я подумала: "Почему бы не принять "дыхание" за детский аттракцион? Прокатимся разок, посмотрим, что там"? Я одела спортивный костюм. Но, всё равно, хотелось взять назад обещание и отказаться от "дыхания", пока не пришёл настойчивый Вик: – Ну, что спортсменка, я смотрю, ты готова?! Тогда, давай-ка, неси одеяло, расстелим его здесь, на ковре, между диванов, погасим лампочки, а ты уляжешься, как я говорил. И вот ещё: сотри помаду и тушь, ладно? – Я теранула помаду наружной стороной ладони, туши не было с утра. Поезд подошёл к перрону. Самолётик вышел на старт. Я улеглась, Викентий укутал меня одеялом, и мне ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться. И об этом стоит рассказать. Как только я сделала два-три бешенных глотка воздуха, меня унесло вверх, под потолок, и я оказалась рядом с люстрой. "Унесло" – это слабо сказано. Просто я возникла около люстры. И видела всё сверху. Света в зале не было, но все предметы издавали жёлто-зелёное сияние, как стрелки на фосфорных часах. Видимость прекрасная, и свет не нужен! Мне, вот удивительно, совсем не было страшно висеть "без ничего", то есть, не держась ни за что! Я огляделась, и в низу, под собой, нашла Вика, всего облитого сиянием, сидящего подо мной, на ковре возле меня, такой же сияющей, завёрнутой в сияющее одеяло. И я знала, что там, внизу, на полу, лежу именно я. Что-то во мне, в той, нижней, показалось для меня странным. О, это же были мои глаза, сияющие, как два одуванчика! Почему "одуванчики"? Что случилось у меня с глазами? Стоило только забеспокоиться о том, что одуванчики – это "неправильно", как они сразу же выросли до размеров подсолнечника! И я мигом очутилась спиной на полу. С закрытыми глазами, в темноте. И в глазах моих, оказывается, стояли слёзы. Почему?! Своего тела я не чувствовала. Чувствовала давление. Меня быстро и неумолимо сжало со всех сторон. Лицо перекосило. Я поняла, что застряла внутри какой-то жестокой резиновой трубы. Западня?! В этой ловушке я услышала глухой и далёкий голос: – "Дыши, милая, дыши", – он приказывал, настаивал, я послушалась, стала дышать сильно и резко, всем горлом, всем телом, но это, – "дыши, милая", – был не Виков голос!! И не голос матери! Куда я влипла? Мама, где я? Хотелось крикнуть "Мама!!!", но я дышала, как проклятая, и не могла остановиться! Сжатие стало сильнее и перешло на голову. Голова наполнилась ощущением огромного, нечеловеческого горя, и я – распластана, прибита, раздавлена этим горем, а тело моё скручено! Всё горе мира намертво и тяжело пришпилило меня к земному шару, который был пуст внутри и снаружи. Никакого полёта! Я была одинока во Вселенной. Я потеряла всех и всё. И тут я зарыдала так, как не рыдал ещё никто и никогда. Меня трясло крупной тряской, я рыдала и рыдала, "в голос", каждой клеточкой тела, и кто-то гладил меня по волосам, по руке, выпростанной из-под одеяла: – О, бедняжка, как тебе трудно, как тебе плохо, как мне тебя жалко, – от этих мягких слов я зарыдала ещё сильнее, хотя, казалось, сильнее уже некуда! Я была водопадом слёз и лавиной горя! А! А! А! А! Но я дышала и дышала без остановки, как воздушная машина! Меня стало давить так, что, казалось, выскочат рёбра! И через дыхание, постепенно, из меня, из середины, прорвались горловые хрипящие крики ужаса! Моего ужаса от того, что я попалась в такое место, из которого нет выхода и смерть неминуема. Шею сжало, горло перехватило, нос заложило, рот не мог открыться, я перестала дышать. Могла не дышать вовсе: воздух мне был не нужен, лёгкие не работали! На своей горестной голове я ощутила холод прикосновения твёрдого, и это твёрдое схватило мою бедную голову и, отрывая её, потащило меня через трубу вперёд. Вдали, сбоку, показалось светлое пятно, голова освободилась от тяжести. Рукам было холодно, но телу – легко, я вздохнула, но уже не как машина, а как свободный человек. Я вообще могла не дышать, совсем не дышать, и я так и сделала. И я не дышала вообще минут пятнадцать! Когда мне удалось прийти в себя, я проснулась. Глаза не открыла, лежала ничком на полу. Не было никаких чувств, кроме прожитых только что. Всё то же одиночество, то же горе, только тихое и неизбежное, пропитавшее меня насквозь. В голове крутились фрагменты из только что прожитого триллера. Мне захотелось перевернуться на спину. С трудом перекатилась по одеялу, почувствовала ковёр и открыла глаза. Вик сидел рядом со мной, он взял меня за руку. – Привет, Машуль. Ну, ты как? – Его рука была тёплой. Я нашла его глаза. – Угу, – губы не слушались, как замороженные анестезией, – я – никак. Ты всё видел? Ужас, правда? А рёбра мои целы? – Да, уж. Проплакалась ты знатно. Рёбра целы, не волнуйся. Давай я тебе слёзы вытру…Полежишь ещё, или надоело? Вот, то-то и оно. Сейчас мы с тобой поднимемся... Айда на кухню, потихоньку, кофейку горячего глотнёшь? – Кофейку, и – покурить потом, а? Пошли. – Встала с трудом, как больная, Викентий помог. Поплелись на кухню. Вик поставил чайник на газ почти пустым, на пару чашек кофея, и вскипел он мгновенно. Я погрузилась на табурет, и старалась найти в себе тот момент процесса, под потолком, который меня поразил тем, что я не чувствовала абсолютно никакого страха. Я всегда чего-то, хотя бы чего-нибудь, но опасалась. А тут, на тебе: полное блаженство и любопытство! Если бы было можно, я хотела бы туда ещё разок! Но не сейчас. Сейчас мне было плохо. – Вик. Вика? – я назвала его именем растения с фиолетовыми цветами, мне так захотелось. – Вика, – проговорила я жалобно, как больная, – ты мне поверишь? – он разливал воду в чашки и сыпал в них "инстант". – Что, милая? Я, конечно, тебе поверю, правда. Что бы ты ни сделала. Что бы ты ни сказала. Бери кофе, пока не остыл. – Ты мне поверишь, даже если я скажу сейчас чушь? – Чашка с кофе прилипла к моей ладони, пальцы свело, под ними было горячо. – Давай, скажи сейчас чушь, – он прикурил себе сигарету, сел за стол, – ты поосторожнее, Машуль, обожжёшься. – Ты знаешь, где я была, а? – он оторвался глазами от моих заледеневших пальцев, – А где ты была, а? – и воззрился куда-то на кухонный плафон, безучастно выпустив вверх колечко дыма. Меня это добило, я взвилась! – Вика, пожалуйста! Ты же видишь, мне не до смеха! Мне страшно! Викентий! Быть не может так, чтобы человек мог летать! Это бред! Быть не может так, чтобы я была в двух местах сразу! Быть не может так, чтобы вместо глаз у меня были подсолнухи! Быть не может так, чтобы всё сияло! Это просто не может быть, Вик, а? А? Ну, Вик!? – я уже смотрела на него из-за решетчатого окна психушки, – скажи, я – шизик? Он встал со своего табурета, подошёл сзади ко мне, сидящей, и обнял меня, в макушку поцеловал. Я притихла. Викусь, скажи честно, я – спятила? Мы – спятили оба? – мои пальцы медленно разжались чашка стукнулась о стол. На белоснежную скатёрку пролился кофе, а мне это было абсолютно безразлично. Я сошла с ума. Бедная мама. – Нам бы лучше сейчас помыться и поспать, а завтра будет видно, и мозги у тебя будут в приличном состоянии, тогда и поговорим, ага? – я обречённо тряхнула головой, – Ага… – Ну, тогда ты первая в ванну. Доктор Меня мотало всю ночь из стороны в сторону, я и сама не спала, и Викентию спать не давала. То на кухню вылезу, покурю, то к нему под бок ткнусь, всё никак не успокоюсь. К утру задремала, и так проспала почти до обеда. Викентий уже приготовил поесть, была его любимая яичница с помидорами, а я похлебала кофе без сахара и ничего больше есть не стала. Не могла. Сонная, запутавшаяся баба. Ближе к вечеру у меня что-то прояснилось в мыслях, Вик всё это время не лез ко мне с помощью, всё пришло само собой и отстоялось. Я отчётливо поняла, что под потолком висела я. Улегшись в зале на диван, накрывшись одеялом, прокручивала я эти странные мгновения до тех пор, пока не восстановила в точности всю последовательность событий. И мне показалось, что под потолком висела именно я, но – вся сосредоточенная в моих собственных глазах. Ничего другого возле Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
- Мышуля
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |