|
    Прочтений: 0 Посещений: 754 Дата публикации: 24.3.2011 чертова перемена ролей. а почему в списке жанров нет эротики? или это триллер, почем мне знать. Город лесов и камней, дождя и тумана, ветра и серости, холода и заброшенных домов, и безумия, и ярости. Весна все не наступает, и Вермонт давится вязким дымом вечно сырых сигарет, обжигается едким спиртом, мерзнет даже в тяжелой мотоциклетной куртке, слушает бесконечные перепалки сестер, злится и тщетно мечтает о солнце. Чувствуя себя гончей, - тощим, жилистым и свирепым воплощением голода - шагает среди иззелена-белых огней, дрейфующих в грязной воде. Затравленно щерится на расплывающиеся перед глазами фигуры, слепые окна и язвительные вывески. Поводит головой, щурится, вдыхая пряно-горячий до спазмов в желудке аромат крови. Здешние жители пахнут смертью и бешенством, красивые, ядовитые, пугающие. Их взгляды оставляют язвы, слова рыбьими костями застревают в глотке, пальцы льдисто вспарывают кожу. К черту охоту, решает девушка, встряхивает флягу, обнаруживая, что та удручающе пуста. Сворачивает в проулок из смога и угловато-алых неоновых рун, спускается по крутым ступеням во мшелый бильярдный зев. Облезло-цветные шары грохочут пушечными ядрами, глухо звенят заросшие сонной патиной гранчаки, туберкулезно кашляет в бумажный пакет поношенный джентльмен. Зеленочные от пыльных абажуров лампы трепещут глубоководными блеснами, заливая бар тошнотворно-неприкаянной ирреальностью, а посетители растут прямо из обосранного мухами интерьера, и Вермонт решает поскорее убраться. Сгибающийся под весом пирсинга стеклянноглазый бармен дерет с нее дикую цену за бутылку текилы, к которой девушка жадно прикладывается прямо у липко-коричневой стойки. - Вы тоже за барабанными палочками? Бархатисто-высокий усталый голос и следующий за ним взрыв пьяного гыгыканья заставляют рефлекторно обернуться, и шатенка покачивается, дезориентированная нахлынувшим дежавю. В эфемерном детстве у нее был том европейских сказок, неслыханная роскошь для опаленного радиацией и болезненно-белым солнцем Нью-Мексико, подарочно украденная доком у богатых клиентов. Когда в обеденные часы воздух обращался раскаленным свинцом, и весь цирк уродов замыкался в персональном безумии, Вермонт растягивалась на скрипучем полу башни-голубятни, в полосатой тени соломенного навеса, листая плотные ореховые страницы. Слова зачастую были ей незнакомы, лишь навевая смутные образы изящества и жестокости, и девушка, теряя терпение, переходила к иллюстрациям. Те, чуть выцветшие, распахивались на косматые холмы и угрюмые замки, азарт королевской охоты и тролльи мосты, летящие драккары и рощи бессмертного народа. Несмотря на драную джинсу и гримасу брезгливости, замеченное существо разительно напоминает Титанию, хрупкую, светлую и смутно-печальную. Хм, Титанию без сисек. - Ну ты чё-ё, ма-ась, - мычит один из покачивающихся перед ним спортивнокостюмных амбалов, интимно опираясь о столик, - Ну давай оттянемся! Другой, в котором прикрытые вобляные глаза и приоткрытый рот выдают заядлого пикапера, лишь изучает намеченную жертву с претензией на эротичность. - Ну у нас пивасик есть! - продолжает было увещевания спортивный костюм, но спотыкается о приступ издевательского хохота. - А семок и Круга у вас случайно нет?! - стонет блондин, отсмеяшись, и прибавляет, - И вообще, я парень. Вермонт этот факт кажется вполне очевидным, но гопник алкоголически жмурится и неодобрительно машет пальцем: - Да ла-аана! Чё те, жалко? - А нам, чиста, похую, - авторитетно вступает его пикаперский компаньон, выходя из транса, и смыкает сосискообразные пальцы на подростково-остром плече. Сунув бутылку в карман, девушка твердо решает вмешаться, но, прежде чем она успевает пересечь зал, перо со свистом и хлюпаньем рассекает перегарную глотку. Визжаще-свиная туша оседает на пол, и парень, уворачивась от второго противника, поскальзывается в студенистой крови. Имплантанты отзываются механическим стрекотом, пьянящим током в костном мозгу, бросая вперед, челюсти лязгают в чужой клейкой плоти, складчато-плебейский затылок хрустит под ударом. - Enjoy your homosexuality! - с ясной улыбкой предлагает блондин неудачливым трупам, глядит на нежданную помощницу вопросительно. Та коротко кивает, проверяет алкогольную тару, - цела - буднично предлагает валить. - Ментов вызову, - скучающе грозится бармен, не трогаясь с места. Парень глядит подозрительно, и девушка, поймав его за узкое предплечье, тянет наружу, во враждебную золяную ночь. Рябой тротуар отдает дробным цокотом, звездное крошиво скрипит на зубах, а пейзаж облезает масляной краской, и шатенка блуждающе ухмыляется в адреналинном ознобе. Когда замок с инфантильным пристрастием выбранного байка - мощного, стройного, хищного - сдается под напором гитары, она ловит на себе непонимающий взгляд, приглашающе хлопает по истертому седлу. - Пое-ехали, я тебе кое-что покажу, - тоном профессионального завлекалы предлагает шатенка и, отметив высеченное в расширенных зрачках смущение и земляничный румянец, удивленно хохочет, - Да нет, другое. - Леди, вы меня раздражаете, - с обезоруживающей честностью признается парень, - Очень вам благодарен, нно... - Я что, оскорбляю твое мужество? - хмыкнув, девушка приваливается к стене, тянет ему бутылку, отвлеченно разглядывает. - Я бы и сам справился, - гневно стряхивает с лица гладкую челку, но тару полсе некоторой запинки, все же, принимает, подумав, добавляет, - Макс. Слишком живой и горячий для местного, черезчур забавен для ебаного хиппи. Земляк? Пригоден, как бы то ни было. Невысокий, курносый, настороженный, сексуальный - после пары глотков замирает, покачиваясь и запрокинув голову. Цепляясь взглядом за трепещущие горло и кукольно-каштановые ресницы, Вермонт непроизвольно скалится, шумно втягивает горько-голодную слюну. Синее пламя турбин упругим штопором скручено далеко позади, в запоздалых раскатах заводного дыхания, азбуке Морзе царапин, целлулоидных призраках и ломтях двумерных картин. Пластины червонного света, гуашевой тьмы, острые срезы аспидных бликов и латексный скрип заторможенных кадров. Раскаленный вой несется вдоль скользящей автострады, изломленных столбов, ревущих и медных, плетущихся узлами проводов. Соленые тучи подернуты лаймом, сочатся тяжелыми каплями, рассыпаются дробью и холодом, и стеклянная зелень застывает в стыках и трещинах. Дождь медной тушью сечет крутые бока в угловатых рисунках, огненными гроздями летит со скрежещущих сочлений и хлещущих кожу волос. Конские скелеты - сливочные кости и хрустально замороженные параболы движений - врастают в ершистые прерии черными сетями лоз. Механический стихийный гул режет-лижет пересохшие губы, вступает высоким арпеджо на украшающих уши английских булавках. Чужое тело, будоражаще-незнакомое, жмется сквозь одежду, и Вермонт задыхается хрипло-вороньим хохотом, посылая байк наперерез огроподобной фуре. На секунду жмурится, наслаждаясь гипотетическим хрустом костей, виолончельным ми лопающихля сухожилий, визгливой фальшью металла, дробно-пурпурной капелью, ржавой и приторной вонью, вязко плещущейся по асфальту и лобастой морде невольной убийцы абстракции. Затем слева мелькает искрящий бортик, гремуче дрожат камыши, жирно-податливые ухабы съезда взметаются тягучим фонтаном. Канареечный лоскут далекого зарева, пенный рокот на гальке, остро-терпкость тины и водорослей. Спрыгнув, девушка машет рукой в сторону поставленного на торец гроба: - Милости просим в Скворечник. - А что показать? - На мысу. Не расстаешь? Жжено-красной гуашью грязь пестреет на шмотках, медузьей плотью обвивает протекторы, простудно и мокро дрожит горизонт. Костлявый хребет выгнут над горькой водой, весь глухой антрацит и колючий кустарник в цветах-конфетти. Острые волны в кремовой бахроме бьются о ребристый гранит, сверкают морозной бутылочной чистотой, свистящими криками чаек вспоминают извечные тайны. А над самым обрывом, на голой площадке, подобрался перед прыжком свинцово-серый гигант. Металлолом с плексиглассом рифлено изогнуты хирургической точностью, увиты сверкающей гладкостью шрамов, карнавально расцвечены оспой ржавчины и окисления. Кабели змеятся боевыми косицами, заунывно гудит арматура, болты и заклепки щетинятся трибальными украшениями, а грозовая слюда отраженно горит в матовой стали. Треугольно-звериная морда увенчана мощной ветвистой короной рогов, оскалена заревом бритв, а напряженные витражи глаз в игольчатых коростах обращены на север. - Оберон, - поясняет Вермонт с кривой ухмылкой, - Ждет свою невесту. Макс хмурится, задумчиво прикусив губу, безотчетно-ласкающим движением ведет вдоль плетей и узлов металлических мышц. Медленно улыбается, решив для себя какую-то головоломку - мистический, хрупко-платиновый. Бледные стрекозы с крыльями из хрусталя и китайского шелка, ясные искры и лимонные звезды лютиков льются узорчатым вихрем за фотозатворами век, карбункулы-кабюшоны вишневой наливкой скользят в горло Вермонт, лишенные горечи дизеля и бензинной резкости. Привычное чувство, сходное с вибрацией тетивы, звериным духом на крохком снегу и серебристым эхо ее пульса в надежной усмешке лезвия. - Пойдем. Массивные сваи, как и поникшая крыша, поросли хрупкими бутонами ракушек и глянцево-шоколадной травой, украсились экзотичными колье чешуи. Сучковатые доски сварливо бормочут, щетинятся ржавыми гвоздями и пузырящейся краской, а окна за желтыми сетками слепо глядят в океан. Рыбацкая хижина приветствует их шорохом, хмуростью, сплетническим шепотом, и девушка, привычно потянувшись к крюку у двери, поддевает керосиновую лампу. Когда с третьей попытки ту удается зажечь, опускает на застеленный холщевиной стол, за которым ее спутник и устраивается, завороженно изучая пахнущее топливом и окалиной пламя, пляшущее в пыльной колбе. Шатенка же готовит кофе, вполуха слушая старческое брюзжание газовой плитки и тоскливо-драконий рев волн, с отвлеченной улыбкой натукивает пальцами прерывистый ритм, ведет острым ногтем по тесаку в неизбежно багряной крапи у рукояти. При виде вулканически дымящей кружки и чайно-граненой бутыли в довесок блондин беззвучно шевелит губами, греет пальцы на бугристом фарфоре, опиатно расплываясь в молочном пару. - Тут не все сумасшедшие, и не всегда холодно, - неожиданно произносит. - Просто я смотрю через призму, - раздраженно подхватывает девушка, и лезет в подпольный тайник за сигаретами, - Разумеется. Но с какой стати ты это говоришь? - Тут пахнет одиночеством, которое ты не любишь. Дым отдает черным перцем, немного - сушеными водорослями, отчасти усмиряя зародившийся было в гортани спазм. Некий сумрачный, давно позабытый инстинкт велит девушке перечеркнуть свои планы, хотя бы остановиться и подумать, но она, отмахнувшись, в два шага достигает стола; отобрав бутылку, твердой рукой заправляет кофе кониной, - по кайму - прикладывается к горлу и отпивает примерно на треть. Острый бромистый вкус, возможно, излишне спиртовый окрашивает безнадежную мглу за висками теплой медью. Родственницы, как пить дать, вновь примутся за нотации, особенно старшенькая. Если, конечно, выползет из своего киберготского кокона. - А что, если продать их в бордель? - сурово интересуется у самой себя. - Уже, - лениво-зомбирующим движением помешивает ложкой, хотя сахар давно растворился, - Не грусти. Тебе просто следует съездить к ведьмам. Тени в углах осыпаются табачными лепестками, прячут скрипичные мумии сверчков, крапповой глазурью мерцают лохматые цветы, и его слова зучат словно из-за поверхности зеркала. - Ты МТ? - спрашивает блондин после паузы. - Угу. А ты откуда знаешь? - Это моя работа. - А я-то думала, ты служишь гейшей. Болотно-гобеленовый диван, полный трухи и стонов, визгливо прогибается под ее весом, и парень животно вздрагивает чужим ладоням на шее и плече. - Ты меня боишься? - губами к ванильно-теплому уху в мелких родинках, - Боишься? Истошно-гейгеровский треск в позвоночнике, когда он по-беспризорнически жадно-робко целует, сладким женственно-ярким ртом. Янтарно-августовские луны радужек, тяжелый солнечный атлас прядей в шершавой ладони, его запах, свеже-мартовский - ландышей, горьковатый - ковыля, нежный - жасмина. Жаркая гибкость, мальчишеская нетерпеливость, сбивчивое дыхание, осторожность тонких пальцев, узких ладоней на чернильно татуированных змеями руках, в жестких черно-бурых кольцах волос, под липнущей к телам тканью на сиськах и спине. Лихорадочность, с которой парень выгибается под ее языком, бархатистая медовость кожи, бледные маленькие соски, впалый живот, хрупкие ключицы и косточки, четко-сахарный узор ребер. Угольная рябь пигментных ожогов на лопатках отзывается каленым железом, солнечное сплетение - электрическим снегом, и девушка шипит, матерится, впиваясь зубами в худое плечо. У его крови вкус ягодного вина, сладко-крепкого, молодого и мягкого, от пары глотков которого вены наполняются жарким хмелем, чувства - насыщенным цветом, а голова наутро - колоколами и сверлами, так что жалеешь, что не умер вчера. Макс протяжно стонет, жмется всем телом, цепляется за нее со смертнической отчаянностью - тупое неосмотрительное блондинко, реагирующее на шорох стали у самого горла лишь вялым интересом. Широкий охотничий нож синей ртутью отражает эльфийскую скулу и уголок полусонной ухмылки, со свистом вонзается в спинку дивана. - Ккак девчонка, блять, - сообщает ньюмексиканка изьеденным молью подушкам. - Я привык, - косится с неизбежным кокетством, тянется и жмется губами к виску. Настойчиво-мягкий толчок заставляет их увязать в колыбелях паутинного времени, росистые нити отражают осколками дыма и снов. Шестеренки грозы за окном тормозят, цепляясь за калейдоскопические нити, мох, камыш и моллюски пожирают города и машины, лишая апокалипсис киношной зрелищности. Изморозь скальпелей покрывает их кости прозрачной филигранью шаманских заклятий, и проснутся они уже по одну сторону границ. Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
Нервный Гробовщик - trollz and fairiez
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |