|
    Прочтений: 0 Посещений: 854 Дата публикации: 24.3.2011 беспредметно. смутные расчлененка с эротикой прилагаются. Запах и свет здесь дымны и влажно-лиственны, воздух терпко рычит эхом циркулярных аутопсий древесины, отцветают последние зябкие дни сентября. Ржавый терновник забора перехвачен тяжелой неуместно-сверкающей цепью, как погребальным ожерельем. Достаточно прыгнуть, чтоб, увязнув в похожем на шоколадный пудинг с пожелтевшей кокосовой стружкой месиве из раскисшей земли, прелых опилок и красно-кирпичной хвои, опьянеть нереальностью. Едва различимы шаги через траурно-сонный двор, мимо груды сливочно-рыжих на срезе бревен, поросших свежим лиловым батистом фиалок и неожиданно-ярким мхом, мимо походного котелка на утлом распятье, затянутого тусклой патиной топора и смазанной проплешины антрацита, впитавшей копоть и жир сотен рабочих обедов, мимо стоящего на торце гроба-сторожки с рыбьим пузырем давно погасшего фонаря над входом и табачно-наивным кружевом занавески в мутном окне. Прямо по курсу сквозь небо цвета лунного камня и четко-глянцевую тень выпотрошенный омарий панцирь лесопилки образует неровный крест с тяжелоъ параболой моста, по которому ежечасно на ладан дышащие товарняки грохочут затейливый ритмик нойз. Парень опускает на землю дряхлый кассетный магнитофон, - сколиозная антенна и фосфоресцентный маркер по алому пластику - чтоб повернуть старинно-массивный вентиль на соборного вида двери. Поудобнее перехватив неоднократно латанную сумку, Рю глядит на него, как в кривое зеркало. У них одинаково ветхая выцветшая одежда, разбитые и стертые до матовой гладкости протекторов берцы, допотопные, но надежные варгские бронекуртки и слабоумно-голодный вид. Ни капли не похожи, каждый выточен своими одержимостью и одиночеством до идеальной функциональности, формы узкопрофильного инструмента. Андрогинные черты - резко-азиатские и почти европейские, кожа - золотисто-ореховая и молочно-бледная с росыпью светлых веснушек на высоких скулах и вздернутом носу, раскосые глаза - черные, словно космические воронки и горьковато-зеленые, как лайм на срезе, пряди - короткие огненно-лимонные и гладко-аспидные на костлявых плечах. Смотреть на него, как в самое четкое, чистое зеркало, на свои деформированные карандашом и кистью средний и указательный правой руки, на его плоские, отшлифованные ласками пластинок и клавиш кончики пальцев. - Пошли, Чосон, - справившись с вентилем, говорит Син с нездоровой веселостью. "Не называй меня Чосон", девушка оскорбленно показывает язык ему в спину. Внутри гул металла, диковинные арфы ажурной паутины, сиплая медь бликов, набатные потолки и мрачные машины - помесь доисторических амфибий с инквизиторским инвентарем. Магнитофон приводится в действие щелчком кнопки и фамильярным пинком, из похмельных динамиков - залихватский поп, 5/4, Gorillaz. Син ловит брошенную бутылку, исполосованный тонкими скользко-снежными шрамами и червонными зайчиками, его лицо - хэллоуинская маска в мазках индиго на фоне стрельчатого окна. Отступает двумя пружинистыми шагами, словно пробуя мышцы с тяжелого сна, разворачивается в прыжке, все еще вертясь на месте, скидывает куртку. Покачиваясь, запрокидывает голову, жадно пьет - так, что чайно-дешевый бренди чертит шею и нижнюю челюсть блестящими полосками. Подоткнув расшитую набивными цветами юбку, Рю опускается на чахнущий от бетонной оспы пол, лезет в сумку за хрустким пластиковым пакетом - там толстый потертый альбом, карандаши, резинки, флакон чернил и разнокалиберные перья. Как и играть, ее напарник может танцевать часами, похожий одновременно на дервиша и дикого зверя, - наверное, потому что больше ничего толком не умеет. Для него ритм и музыка - мантры, единственно верный путь к просветлению, а для нее этот путь - рисование. Девушка задумчиво переворачивает плотные листы, местами нежно-воздушные от акварели, местами - гротескно-тягостные от туши или гуаши, изредка - призрачные и хмурые от графина, находит чистый, замирает, отвлеченно посасывая карандаш. Смотреть и вспоминать; как шелково скрипели синовы волосы под ржавым охотничьим ножом, мягко опадали на прогнивший до арматуры пол их квартиры сброшенной змеиной кожей. Его сосредоточенное и разъяренное лицо, сведенные брови, судорожно закушенную губу, дрожащие руки, когда парень остервенело кромсал единственное, что ценил в своей внешности. Булавки и иглы, целовавшие прозрачную кожу, бритвы, вылизавшие ее вдоль и поперек, драгоценный гранатовый бисер, белизну, серебристую сталь, шепот ее и влажной беличьей кисти, когда Рю лихорадочно передавала все это на холсте. И еще - как мерзли до хруста ее сожженные напалмом руки, тело на вкус было кислотным и холодно-синим, нестройный хоровод пурпурно-белых огней в расколотом сиреной грязном небе, лаково-серые комбинезоны и зимний присвист масок тех, кого девушка тогла сочла могильщиками. Палату, полную горчично-желтого привкуса серы, прозрачно-лазурного - спиртового пламени, электронного писка, плексигласа и скрежета. А потом - боль из кристального света и новых сплавов, карамельно-алого гемоглобина и дурманящей механической силы. Боль и эйфория, от которых она до сорванной глотки и звона в висках кричала бы, если б могла. Девушка быстро моргает, заметив, что продолжение стремительно возникает под автоматическим скольжением карандаша. Больная улыбка мальчика в экзоскелете, их неумелое и настороженное рукопожатие; черно-белые лишенные полутонов наброски - узлы и петли улиц Догтауна, острый отравленный дождь, головокружительная перспектива старомодных рогатых крыш, головастиков смога и кошачьей колыбели проводов с вершины Цапли. В полупрофиль - горяще распахнутые глаза, росчерк горько-безумной ухмылки и липко-угольные от тягучей воды сосульки волос, костлявые руки в гремучих браслетах на маслянисто сверкающей шкуре ангельхакена. Огнестрельная вспышка фейерверком лепестков сакуры, знобяще дернувшееся отдачей мальчишеское плечо, свинцовый свист черной мухи, вдогонку - раскат винтового грома. Створками пульсирующей адреналином раковины сомкнутые ладони, одна пропахла винилом и порохом, другая - маслянной краской и ацетоном. Синхронный прыжок сквозь белый шум жгучих капель и рокот вызревающей грозы, приземление хлесткой отдачей в усовершенствованных телах. В углу заваленной перспективы - расхлябанная кукла из блеклого мяса и розовато-студеного сока, глядящая в сети бледно-неоновых молний тремя шершаво-слепыми зрачками. Следом - неловко скачущие бубенцы и фонарики передвижной кухни, ночь отфильтрованная пестро-целофановым тентом, краболицый старик-продавец, китайская еда в чуть влажных коробках, бутылка тягуче-пьяного маотая и скрежет Tourette's в разрисованных скарабеями диджейских наушниках. В скованной темноте крупным планом - осколки двух переплевшихся жаждой и яростью, перехваченных ядовитой водой и пламенем подростковых тел. Резкая пластика диковинными иероглифами, лаковые царапины, сквозные ранения криков и сбивчивое дыхание в панцирные микрофоны. Угловатые плоскости под будущие цвета - палевый, молочно-зеленый, нефритовый - запахов полудетства, зеленого чая с жасмином и жимолости. Тахикардийный и загнанный взвизг откуда-то справа заставляет девушку дернуться, с широко распахнутыми глазами обернуться на своего компаньона. - И-иита-ак, момент, которого все вы ждали! - лихо-рекламно выкрикивает он, с видом ярмарочного завлекалы раскидывает тонкие жилистые руки, вынырнув из липких от грязного масла кишок одного из местных пыточных агрегатов, - Диджей Ири Син снова-а с вами!! Инфантильно задрав нос, парень медленно поворачивается на месте, позволяя воображаемой публике получше себя разглядеть, лениво-благосклонными кивками отвечает на ее овации. Рю беззлобно закатывает глаза, с головой ныряет в уютно линялое ненасытное брюхо своей сумки - под руку попадаются бесконечные кассеты и диски, холодно-гравюрный томик Акутагавы, взлохмоченный и импрессионистский - общепитовского киберпанка, кавайно-хромированная ракета термоса с термоядерно-крепким кофе, закатная в карамельных узорах ракушка, точно вычурный инопланетный корабль. Найдя, наконец, крохотный саркофаг, чей мятый и темный металл покрыт пестрыми ацтекскими пиктограммами, не без труда раскрывает, извлекая одну из мрачно дремлющих в нем багряно-матовых боеголовок - самокруток из гибискуса и местного облученного табака. Закуривает, глубоко вдыхая вяжущий, с карминно-антрацитовым привкусом дым, выдыхает, щурясь на плотно плетущиеся колдовские узлы. - Эй. Рю! - от сально-наждачных стен отражаются хриплый тягучий вокал, пьяная скрипка и страстные злые гитары неизвестного ей неофолка, - Иди танцевать. Поперхнувшись, художница отчаянно трясет головой; у нее гиенья сутулость и контужено-дерганая пластика сенокосца. Она настороженно наблюдает за легкомысленно-разболтанными, почти непристойными па товарища, его гибкими и угловатыми, как у кузнечика, суставами, нервной сексуальностью движений, обветренными темно-розовыми губами, когда он подпевает, растягивая иностранную речь своим сладковатым акцентом, высоким и хриплым, точно у грубо сработанной флейты голосом. В качестве компромисса Рю беззвучно формирует слова, подражая синовой мимике, хоть и не знает, каково их произносить. - Эй, вы! - уродливый голос скрежещет влажным ударом хлыста, и напарники вскидываются, костлявые руки Сина непроизвольно дергаются к сверхчувствительным ушам. Человек на пороге выглядит так, будто его вылепили из комковатой тускло-бордовой глины чьи-то толстые неумелые пальцы, чтоб потом, не дав как следует высохнуть, в гневе скрутить, измять свое неряшливое творение. Теперь, опершись о косяк своей жабьей ладонью, последнее изучает вторженцев мутно-желтыми, словно у старой козы глазами, щерится кривым ртом, оценивая ситуацию. - Де-етки, - наконец, цедит человек с гнилой приторностью, - Что это вы тут забыли? А, детки? Он неуклюже подтаскивает свое неаппетитное тело ближе к незваным гостям, заливая помещение вонью пота и браги, дряблые складки при каждом жесте глумливо колышутся, и в простудно-обманчивой светотени Рю не сразу узнает в них одежду. - Катился б ты отсюда, папаша, - с легкой досадой советует парень и, подобрав давно опустевшую бутылку, заинтригованно изучает калейдоскоп размытых лучей и янтарно-тяжелых капель в ее многогранном нутре, - И так весь кайф наломал. - Ах ты, с-сученыш, - сторож плюется неверяще-чавкающим смешком, его мосластая трость очерчивает неуклюжую траекторию - но Син быстрее, сильней, смертоносней любого атлета. И черные пряди с металлическим свистом взлетают юбками траурного кордебалета, воздух церковно гудит в прозрачно-лиловой стеклянной глотке, когда бутылка в четче и чище имитирующей движение противника руке взрывается у чужого виска каплями жалящей сирени и липко-бурой соли. Кореянка торопится, напоследок любовно разгладив похожие на пластины тоскливого кварца и зернистого хрипа в костяных кабелях листы, заталкивает альбом в укрытие ткани и пластика, подальше от лишних крапповых и гразно-серых мазков, - заедает крысиные челюсти молнии, тормозящим сверхчувствительным кадром - быстро косится на товарища. Ломкой параболой, спиной и локтями Син ударяется в громоздкие жвала временно заменившего пульт станка - тот все так же ритмично скулит и скалится, дробя перспективу гидрофобически-черной слюной, резким спектром собственных перебоев немилосердно вытягивает замороженную композицию, вновь вскинутую для удара трость и, точно стайку золотисто простреленных солнцем летучих семян, соскобленные циркулярной пилой с синова рукава ворсинки. Яростная дурашливость на запрокинутом мальчишеском лице, трескуче-казенным пробелом сменяется трек, A Perfect Circle, тонкое тело подбрасывает, упруго-скользяще вперед и вниз под сучковатую руку. Миксованно наслоившиеся рваные в клочья звуки-движения озоновыми диаграммами вспыхивают на резинисто-блеклой изнанке черепа Рю, крошащий суставы захват и колено жестко в крестец, кислород и шипение вылетают из морщинистых легких залпом гранитного бисера. Стемительно-смазанно сторож рушится в жадную пасть механической твари, неряшливым перисто-лаковым ирокезом его трупная жижа раскидывается над тухлым яйцом головы. Батиково ею расцвеченный, Син зверино-заинтересованно скалится, по-рысьи расширив глаза, слизывает с костяшки мутную каплю чужой крови и с отвращением морщит нос. - Лучше нам здесь какое-то время не появляться, - с сожалением говорит, отстегивая от пояса полный алхимической зелени пузырек. Встряхнув пару раз, неспешно поворачивается, распыляя содержимое на темно-студеные лужи и обмякшее тело сторожа - смотрится это продолжением его шаманского танца. Покинув свой тесный каземат, прожорливые нанороботы шампански шипят, пузырятся, раствпряя органику, чтоб, насытившись, уснуть на пятнистом полу студенистыми комарами. Вопиющее расточительство, неизбежно отметила бы их начальница и, щуря кислотно-кошачьи глаза, скрипуче черкнула бы что-то в худосочном блокноте. Кореянка расстроенно одергивает воланы юбки, прощаясь с заброшенной фабрикой - на неделю, не больше, потому что, когда останки нанороботов, точно мягкая кожура подвальных пауков, растают под медово-солнечными языками, оставив после себя лишь пару светлых пятен и слабый запах лакричного ликера, они вернутся в поисках сувениров. Угловатых, как странные семена позвонков и фаланг - ей на бусы, гладких и сивых костей для его ксилофона, рожденного мусором, полным страшных историй, как темным жгуче-южным ромом, и, возможно, разбитого черепа, как никогда прежде чистого, сияющей новорожденной устрицы, чьи створки готовы принять их общее знание цвета муара и зимнего дыма. Рю на секунду жмурится, думая об их казенной некогда комнате, шальных пулях туманных огней на бронзовых в сумраке стенах, дисках по полу сверкающе-радужной чешуей воздушных драконов, свежих карминных бусинах на осиных жалах ресниц, а потом - упущенное глазом движение пробелом между двумя чернильными скетчами. Голодные руки вверх по спине, сквозь тяжелую сеть ее майки, атласная выпуклость шрамов, шершавый язык и прозрачные тени опущенных век, climax жарко-кипенной белизны. Упрощенный до пары по-детски кривоватых линий, скраденный ворсистым холстом интерьер, медная тушь вздохов, бесконечные крупнокалиберные очереди пульсов так громко, что зубы немеют, хребты затылкли обдает электрическим холодом. Сплетенные провода-волосы-пальцы, ритмичный и взбудораженный стук боевых топоров о щиты, стоны тревожно-синих сполохов, чеканно-скинхэдское рявканье - нежно-пугающий, бесполо прекрасный сквозь помехи вокал холодной ладонью за голые шеи. Смотреть и честолюбиво восхищаться, каждый раз с чистого листа, до крови в сведенной восторженным спазмом глотке и на кончиках прокушенных притягательной стужей пальцев. И только музыка-свет кривыми когтями когтями под ребра, сдирая механическое и фиктивное вместе с клейким смогом и кашистой дробью реплик не в такт, музыка-цвет, добела, дотла, до пепельно-розовых, как глухо-туманный ноябрьский рассвет углей и колючих близко-далеких зарниц. Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
Нервный Гробовщик - Близнецы
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |