Libra - литературное творчество молодёжи, свободная публикация, стихи, проза: Охрiм Впрiй

Libra - сайт литературного творчества молодёжи

Поиск:

Охрiм Впрiй - Денег не дам, сразу говорю

Жанр: Проза: О любви

Прочтений: 0 Посещений: 636
Дата публикации: 20.9.2013

Посвящается Мыколе-Цзы и таким
же Цзунам.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Голо Цмон – бывший гражданин некогда могучего государства, в итоге разделивший его судьбу с остальными гражданами этой страны, но оставшийся недовольный величиной своей доли.
Мнения общества о нём, как об отдельном своем члене, были таковы. Говорили будто:
– это человек с большой буквы, но саму букву, обычно, старались не называть.
– сам чёрт ему во Христе не брат, а ведьма не сестра, но тётка точно.
– ради красного словца, он не пожалеет ни отца Нектария, ни Правду-матку и будет резать её нещадно.
– в последний раз его видели трезвым в тот день, когда родился.
– он с виду неказист, но талантлив очень. Возможно, наговаривали.

А ТАКЖЕ ТЕ, КТО ИЖЕ, И В ЛОЖЕ ТОЖЕ,
БЫЛИ С НИМ ИЛИ ОКОЛО НЕГО

ДЭДИ – женщина настоящая во всех отношениях и особо настойчиво в отношении Голо Цмона. Девушка, видавшая виды, а также имевшая их на него.
ШЕФ – заведующий ведомством шпионско-диверсионного профиля одной неслабо развитой европейской страны. Должностное лицо, но скорее рожа. Толстый и развратный тип. Плотояден и жирообилен.
САШКО ОБИБЗДЯК – друг детства Голо Цмона, бывший его согражданин по бывшей стране. Временный поедатель ранее запретного плода.
ПРЫНЦ АНРИ – сомнительный член королевской фамилии, имя и отчества.
ПАВЛА АНДРЕЕВНА ШАМБОРСКАЯ – наследница графских развалин. В миру Голо Цмона – ЖАННЕТТ. Последняя модель прынца. Блондинка-картинка.
НАСТОЯЩИЕ ПАРИЖСКИЕ ПРОСТИТУТКИ – «Тяжелое детство, сумрачная молодость, безликая зрелость, обеспеченная духовной нищетой старость».
Газета "Правда" 25август 1976 года.
Зудящий прыщ на теле общества, который время от времени нужно чесать, чтобы не зудел.
Голо Цмон.

А ТАКЖЕ, КТО УПОМИНАЛСЯ, НО НЕ ДЕЙСТВОВАЛ

МЫКОЛА-ЦЗЫ – первый поводырь Голо Цмона на Пути совершенствования духа. Неутомимый борец за качество употребляемого на привалах продукта.
ЯН ЮК – сенсей с черным аж до колен поясом, опровергнувший выражение: «рожденный слесарем сенсеем быть не может».
ПОЦКЕЛЬ – индивидуй, о чем и говорит фамилия.
ДЯДЯ БЕНС – главный персонаж романа "В хижине дядя дома".
ТЁТЯ ХАЯ – Кто?! Ха(я) - Ха(я) - Ха(я). Получательница посылок из Шанхая.
БЕССТЫЖИЕ ДЕВКИ ФОТОМОДЕЛИ – Анатомическое строение: голова, два уха, ноги, ноги, ноги и сраму ни в одном глазу. Почему ни в одном? См. "Анатомическое строение". И где тут глаза?

П Р О Л О Г

Вы поезжайте в Киев и спросите, что делал Голо Цмон в Киеве до революции. До какой революции? До той самой, с которой началось рушение Нерушимого. И пусть, по всем отличительным признакам, известным ему из учебника истории она не произошла – не было насильственного свержения власти, никто не провозгласил с броневика конец старого света, и не брал царскую резиденцию – Зимний дворец показательно на камеру, в сознании его она свершилась.
А до революции Голо Цмон давал тринадцать копеек на углу Крещатика и Прорезной, правда, тогда она уже и еще так не называлась, получал взамен настоящее сливочное мороженое, облизывал его со всех сторон, чтобы сначала не капало, а после не текло по штанине вниз, и был счастлив. Но грянул развал, начался разброд, пошли шатания и все, что осталось у Голо Цмона от Родины, это воспоминания, о том, что когда-то она у него была, что также подтверждала географическая политическая карта мира, на которой вместо красного пятна с надписью СССР вдруг появилось белое, без каких либо надписей вообще.
Над Крещатиком, бывшей при всех царях, коммунистах, Петлюре и Бандере главной улицей города, вместо красных знамен замайорiли жовто-блакитнi , которые еще толком не знали, как правильно вешать и вешали кто – желтым вверх, кто – голубым вниз; из аббревиатуры УССР осталась одна только "У"; а самыми популярными телепередачами стали трансляции заседаний Верховной Рады, больше похожие на сборище дурных, которые дорвались, наконец, до халявного мыла, и теперь решают, кто из них и сколько, будет его есть.
Как следствие, перемены в политической жизни страны, пришли в жизнь повседневную. Из привычного списка жизненно необходимых благ исчезли предметы не только первой, но и остальных необходимостей. Деньги из категории ценных бумаг перешли в разряд бумаги для хозяйственных нужд, а оказание различных услуг происходило в обмен на: поесть, выпить или переспать. А если услуга была серьезная, то за все три удовольствия сразу, которые хотел получить оказатель от того, или той, кому эту услугу оказывал. Никаких скидок, льгот и уступок для социально незащищенных групп населения не предвиделось, поскольку практически все население попало в эту категорию.
Среди пострадавших также оказались и межличностные отношения членов новообразовавшегося общества. Из дореволюционного лозунга-утверждения «человек человеку – друг, товарищ и брат», бралось во внимание – только «человек человеку», под которым подразумевалось не так давно осуждаемое: «Ты мне – я тебе»! Ты мне – деньги, я тебе – товар. Я тебе – товар, ты мне – деньги! Как нет денег? Тогда верни товар, сука! И в упор от бедра. Или из гранатомета по капоту. Так «новые» члены напоминали обществу, что у этой фразы есть еще одно прочтение: «человек человеку волк», а значит из ружья, или, что там у тебя, его – щелк!
Такой вот стала в Киеве жизнь после революции.

ГЛАВА I

ПОЧЕМУ ВОДКА НИКОГДА НЕ КИСНЕТ? ПОТОМУ, ЧТО НЕ УСПЕВАЕТ!

Через год после революции, на Соломенке, Голо Цмон со скандалом был высажен из трамвая, за попытку понижения социального статуса контролера, путем публичного обсуждение его качеств, как нерадивого начальника транспортного цеха, а также мужниной жены и матери его детей.
Скандала можно было избежать, но требование контролера предъявить билет, неожиданно прозвучавшее у него за спиной, когда он рассеянно смотрел в окно на пробегавшие мимо рельсы соседней колеи, напугало его, как приказ предъявить документы, чем и вызвало подобную реакцию.
Оскорбленный Голо Цмоном контролер потребовал от вагоновожатого остановиться и запретил ему ехать до тех пор, пока хам не покинет трамвай.
Опасаясь, что в этом ему помогут, начинавшие выражать недовольство остановкой пассажиры, Голо Цмон вышел из трамвая сам.
Причина неадекватной реакции Голо Цмона на требование контролера объяснялась просто: с документами у него на тот момент было не все в порядке.
Меняя паспорт с серпом и молотом на паспорт с вилами (новый герб Украины выглядел, как трезубец), к моменту его получения в паспортном столе, он находился в состоянии именно «того самого» опьянения. Получив паспорт, он сунул его в карман, и пошел поддерживать состояние дальше, тем более что у него появился новый, причем торжественный повод – он стал гражданином суверенного государства – Украины, и не в составе какого-то очередного союза, а самого по себе!
Первый, кому он, хвастаясь, показал свой новый паспорт, посоветовал ему не только другим его показывать, но и самому в него заглянуть. Голо Цмон заглянул. В паспорте под его фотографией значилось: Попэрдяка Явдоха Нечипоровна, 1939 года рождения, мать пятерых детей на пенсии
Возмущенный лишением всех своих первичных признаков, включая половые, Голо Цмон вернулся в паспортный стол, и потребовал выдать ему документ с их прежним набором, к которому привык не только он, но и все, кто его знал. Но работники паспортного стола, не желая признавать своё ротозейство, обвинили его в подделке собственного документа, и взялись за телефонную трубку, что бы вызвать наряд милиции для задержания преступника. Голо Цмону ничего не оставалось, как бежать из помещения РОВД Московского района г. Киева, унося с собой паспорт на имя Попэрдяки Явдохи Нечипоровны с вклеенной в него своей фотографией.
Как вернуть себе прежнее имя, Голо Цмон не представлял. Напуганный работниками паспортного стола, он шарахался от одной только мысли официально обратиться в официальные органы, а вдруг там ему предъявят официальное обвинение? Но как жить с таким документом? Сколько он не всматривался в фотографию, он так и не смог убедить себя в том, что Попэрдяка Явдоха Нечипоровна, мать пятерых детей на пенсии выглядит именно так. Хотя с такой фамилией она могла выглядеть еще хуже. Но пока выхода из создавшейся ситуации он не видел, хуже неизвестной ему Попэрдякы, как ему казалось, выглядел только он.
Помимо самого скандала, дополнительную порчу настроению создавали также его последствия. Выйдя из трамвая, он не доехал до нужной ему остановки, что послужило причиной его опоздания на работу. Но факт опоздания беспокоил его не из любви к точности. Точность, как известно, вежливость королей, а последнего царя на территории нынешнего его проживания расстреляли еще в начале века. Не боялся он также быть отмеченным на заводской проходной в журнале опоздавших, за что его могли лишить премии и профсоюзной путевки на курорт. Своевременное появление на рабочем месте, было для него важным по другой причине.
Едва Голо Цмон вступил в пору труда на благо общества, а себе на пропитание, понятие «работа», представлялась им лишь, как процесс переноски обязательно тяжести и обязательно на большое расстояние. Для этого нужно было напрягать все телесные мышцы, и в этом напряжения находиться в течение всего дня, недели, месяца, а также следующего за ним временного отрезка длинною в год. На компенсационное расслабление мышц отводилось два дня в неделю, неделя в месяц, и месяц в год. Такая работа Голо Цмону не нравилась. Времени на полноценное расслабление мышц, в отведенные для этого сроки не хватало, и он стал добирать его за счет времени их напряжения, что, в свою очередь, не нравилось тем, кто составлял расписание перемены состояний мышц его и остального класса, который назывался «рабочий» или «трудовой».
Учеников этого класса за прогулы без уважительной причины, которыми считались: физические увечья, психические заболевания (в основном хронический алкоголизм), или кто-то из родственников работает в райкоме партии, руководство школы наказывало уголовной статьей «за тунеядство». По мнению руководства, если ученик не ходит в школу, значит, он где-то в другом месте добывает знания, обеспечивающие ему жизненное существование, а это возможно, лишь при помощи способов, не улучшающих показатели соревнования социалистической страны за мировое первенство со своими идеологическими соперниками.
Уголовного преследования за увиливание от процесса создания материальных ценностей в сфере социалистического производства можно было избежать в ВУЗе, который легально «отмазывал» от статьи «за тунеядство», чем Голо Цмон и воспользовался. Тем более что ВУЗ был идеологическим, кадры его готовились сугубо для несения политического просвещения в народ, а это значило, что вся работа по «переноске» производилась исключительно при помощи мышц языка. А языком молоть, как известно, не мешки ворочать. Но молоть им нужно было так, что бы при отсутствии смысла за складно сложенными фразами, этого никто не смог заметить, что мастерски продемонстрировал Голо Цмон на государственном экзамене по научному коммунизму – главному предмету программы его вузовского обучения.
Словосочетание «научный коммунизм» было известно Голо Цмону лишь по названию учебника. А преподавателя данной дисциплины, он чаще видел на доске почета в коридоре института, чем на лекции за кафедрой. Но поскольку членам приёмной комиссии было известно также и то, что стоит за этим словосочетанием, то Голо Цмону, кроме того, как выглядит обложка учебника, нужно было говорить о чем-то еще.
В конце речи Голо Цмона (ответа на билет), которая не была прервана ни вопросом, ни замечанием со стороны экзаменаторов, члены комиссии переглянулись. Знаний по предмету у студента ноль, но как талантливо он это скрывает!.. Уверенный голос, пылающий взгляд, и бесконечная цепь витиеватых пропагандистских фраз на тему: «Партия – ум, честь, и совесть нашей эпохи!», сказанных с маниакальной уверенностью в своих словах. И если бы не положенное им по работе знания предмета, едва ли бы кто из них это понял. Значит, и другие, не имеющие специальной подготовки, этого не поймут. Не так важно слово, как оно сказано. А слова выпускник говорит правильно, ему хоть сейчас маузер и на броневик.
В итоге на государственном экзамене по научному коммунизму – предмету, который тогда выдавал ту пресловутую «путевку в жизнь», Голо Цмон получил пять твердых баллов, после чего понял: «работа» – это не обязательно «мешки ворочать». И такая работа ему понравилась.
Нынешняя работа, на которую он опоздал, пока навешивал на себя ярлык трамвайного хама, не требовала от него даже напряжения языка, так как заключалась в следующем.
Некой мнительной особе женского пола, проживавшей в своей квартире в полном одиночестве, вдруг стало казаться, будто бы квартиру её собираются обокрасть. Однажды, во время безвылазного сиденья особы дома по причине болезни, в квартире несколько раз на день звонил телефон, и совершенно незнакомые ей люди интересовались у неё, такими же незнакомыми ей людьми. К концу дня особа сделала вывод, что это воры, которые уже приготовили для вывоза её материальных ценностей грузовик и теперь проверяют наличие в квартире хозяйки, что бы выяснить, когда они смогут его загрузить.
Больничный заканчивался, особе нужно было выходить на работу, а значит оставлять квартиру без присмотра. Пытаясь себя обезопасить, особа написала заявление в милицию, и до выяснения обстоятельств через общих знакомых наняла Голо Цмона сторожить квартиру в то время, когда она будет в ней отсутствовать.
Утром Голо Цмон приходил в квартиру, особа расплачивалась с ним за предстоящий рабочий день (на этом условии он настоял особо), и уходила на работу, снабдив его необходимыми инструкциями по охране объекта. Для того чтобы в течение дня Голо Цмон не мог отлучиться с работы, ключи от квартиры она забирала с собой. Но в первый же день, дождавшись её ухода, он отыскал их дубликат в прихожей, и сразу же отлучился с неё в магазин за водкой, что бы как полагается начать рабочий день.
В этом и была истинная причина переживания Голо Цмона по поводу его опоздания на работу. Опоздав, он терял не только дневной заработок, но и рисковал потерять довольно теплое хлебно-водочное место, на котором можно было бы сидеть бог весть, сколько времени, учитывая желания милиции разбираться с заявлениями мнительных особ женского пола.
Кстати, за все время его нахождения в квартире, в ней не прозвучало ни одного звонка, кроме звонков самой особы, интересовавшейся его присутствием на рабочем месте, и происшествиями на нем. Едва ли воры узнали о грозном стороже Голо Цмоне, дрыхнувшем весь день на хозяйской кровати, и отказались от своей затеи. Скорее всего, на телефонной станции нашли поломку, и звонки стали поступать по адресу.
Но к концу каждого дежурства, Голо Цмон представлял письменный отчет: сколько и каких звонков поступило за день, кто и чем интересовался: имена, названия организаций или «ой, извините, номером ошиблись…». Особа была довольна той ответственностью, с которой он подошел к исполнению своих обязанностей, и даже, в качестве поощрения, обещала повысить ему жалование, начиная с будущей недели. Но в первый день, который делал из будущей недели настоящую, по дороге на работу, Голо Цмон был высажен из трамвая.
Пытаясь исправить положение, Голо Цмон решил позвонить особе квартиры и предупредить её о своём опоздании. Первый попавшийся телефон-автомат не позволил ему это сделать из-за отсутствия в нем телефонной трубки. Следующий, из-за отсутствия в трубке микрофона. Очередной был укомплектован полностью, но в трубке его непрерывно звучал сигнал «занято». Когда он, наконец, нашел исправный телефон, там, куда он из него позвонил, трубку никто не поднял.
Солнце, разогнав собравшиеся с утра тучи, занималось лабораторными исследованиями в условиях открытой местности городской среды – делало из жидкого дождя – газообразный, выпаривая его своими лучами на асфальте. В их свете легкая дымка пара поднималась над тротуаром и тут же исчезала над ним.
Возвращаясь к трамвайной остановке, Голо Цмон шел по улице имени Николая Островского, названной, так в честь автора новаторского метода закалки стали, разработанного им на строительстве узкоколейки Боярка-Киев в годы гражданской войны, когда молодая Советская власть заставляла брата идти на брата, сына на отца, шурина на швагера, теща в стороне тоже не стояла, припоминая зятю, где его рабоче-крестьянское, а где дворянское происхождение.
С буржуазным подходом к тому размаху, с которым уложили всего лишь около сотни километров рельсов, легко можно было построить еще одну Транссибирскую магистраль, да только за такой подход его инициатора в ту пору самого бы уложили в землю на одном из её участков. Потому работали по пролетарски – самоотверженно, но бестолково.
Описание метода больше полувека рекомендовалась партийным руководством страны, как пособие для строителей светлого будущего – коммунизма, высокая честь строить который, возлагалась, в первую очередь, на наиболее физически пригодную для этого категорию советских граждан – молодежь. Все-таки, закладка фундамента и возведение стен труд не из легких.
Как выполнять рекомендации, какие методы применять при строительстве, это должен был разъяснить главный персонаж литературно-методического пособия – Павка Корчагин, собственноручно проверивший их на практике, в то время, когда большевистская идея: «весь мир насилия разрушить» хозяйничала в бывшей царской вотчине – Российской империи, щедро поливая её голубой кровью, и засевая белой костью.
Советская пропаганда работала ударно, и пособие воздействовало на умы строителей не только печатными, но и визуальными средствами. Едва до революционных вождей дошло, что вместо пошлых буржуазных мелодрам в кино можно показывать гордо реющий красный революционный флаг, как кино сразу же стало «важнейшим» из искусств. Правда, авторитету флага сильно вредило техническое состояние тогдашней киноиндустрии – черно-белая передача изображения. Флаг на экране был, но цвет его для зрителя оставался неясен.
Как родилась идея сделать флаг красным: из желания ли творца запечатлеть эпоху так, что бы самому в ней запечатлеться, или по приказу партии, который был всегда краток, и предельно ясен: «не сделаешь – расстреляем!», но красным флаг в кадре стал. Все вокруг флага было черно-белым, а сам он был именно красным!
Идея была гениально проста, но трудоёмка. В каждом кадре кинопроизведения флаг раскрашивался кисточкой от руки. А если учесть, что одна секунда кино – это двадцать четыре кадра, то можно только догадываться, что случалось с той рукой, которая раскрасила, хотя бы десятиминутную часть фильма. Но в первом случае охота пуще неволи, а во втором: приказ есть приказ, и если хотелось сохранить голову, приходилось плевать на руку.
Пособие было экранизировано и строители уже воочию могли убедиться, с какой неистовой преданностью делу революции, Павка Корчагин и его товарищи в борьбе расстреливал из нагана, и рубили шашками её врагов.
И быть Павке иконой пролетарского стиля, а методическому пособию его священным писанием в веках, но кончилась вдруг, казавшаяся нескончаемой, Советская власть, сама пала, как свергала, и Павка в одночасье стал врагом народа, героем которого до этого был.
Улица закончилась, и Голо Цмон оставил за собой последнюю табличку с именем писателя-революционера – недавнего примера для всякого пионера и его продолжателя – комсомольца.
Подобные экскурсии в историческое прошлое бывшей Родины теперь случались часто, достаточно было включить телевизор, развернуть газету или просто пройтись по городу.
Дождь, видимо, решил дальше спорить с солнцем, кто в этот день будет в городе хозяин и, затянув его тучами, пошел снова. Голо Цмон стал оглядываться, где можно было бы укрыться от дождя, и увидел дом. Судя по пустым оконным проёмам (рамы уже растащили на свои участки дачники), и настежь распахнутым дверям парадных, дом либо собрались сносить, либо капитально ремонтировать. Наличие мусороуборочной машины, стоявшей у дома, также говорили в пользу одной из версий.
Подняв воротник куртки, чтобы холодные капли не падали ему за шиворот, Голо Цмон заторопился к дому. У дома, обойдя замызганную «мусорку» – мусороуборочную машину задней загрузки производства Осиповичского завода коммунальной техники, теперь уже «импортного» производства, поскольку завод находился в Белоруссии, он вошел в парадное.
Парадное было завалено строительным мусором, пустой тарой из-под продуктов, обеспечивающих основную жизнедеятельность человека, а также отмечено последствиями её потребления.
Иные сферы жизнедеятельности этого человека были представлены им на стенах парадного в виде надписей и рисунков, иллюстрирующих его взаимоотношения, как с членами общества в отдельности, так и с самим обществом в целом.
Отношения с первыми были изложены привычным казарменно-тюремным стилем, и, ввиду устоявшихся форм изложения, интереса к себе не вызывали. Давно было известно, что Саша или Алеша – казел, пидор, гандон, нередко штопанный, а Лена или Таня – сука, но чаще всего – блядь. Все это вдобавок было проиллюстрировано рисунками агрессивно-сексуального характера в стиле наскальной живописи эпохи человека первобытного.
Касательно вторых, стиль автора был намного выше, что говорило о неоднозначности его культурно-образовательного уровня: «КПСС – сестра SS»! «СССР нарештi вмер i москалi тепер нулi»! – читал Голо Цмон выведенное на стене парадного при помощи баллончика с краской.
Подобные надписи теперь можно было видеть не только на стенах парадных, но и более открытых для публичного чтения местах: фасадах домов, а также на всех пригодных для написания заборах. Но особо доставалось памятникам недавнего прошлого, расписаны и разрисованы они были, как пасхальные яйца.
Внезапно Голо Цмон услышал голоса, гулкие звуки которых усиливало эхо пустого дома, затем увидел тех, кто их издавал.
У окна парадного стояли двое в замусоленной до сального блеска спецодежде с надписью "Жилкоммхоз" Соломенского района г. Киева. Странно было, если бы стоявшие читали друг другу "Страдания юного Вертера" доверительным шепотом под шум дождя за окном, но то, чем они занимались, не выглядело странным для одетых в спецодежду от районного "Жилкоммхоза", как, впрочем и для других профессий.
«Перед стаканом все равны», – сказал еще в дореволюционном Киеве Голо Цмон, когда член-корреспондент Академии наук УССР, размахивая удостоверением, пытался пролезть впереди него в очереди за водкой.
Реплика его была принята очередью, как лозунг, нахальный ученый позорно выдворен в её конец, а Голо Цмон получил в свой адрес гул одобрения стоявших в очереди, особенно позади его.
– Ты глянь, Павло, сдается мне это – Голо Цмон, – увидев Голо Цмона, сказал один из коммунальщиков, ставя на подоконник стакан, которые собирался выпить.
– Точно, он самый! – ответил названный Кырылом Павло. – Здоров, Голо Цмон!
Голо Цмон посмотрел на Кырыла и Павла – нет, он их не знает, и раньше никогда не встречал. Хотя, вспомнить всех, с кем ему приходилось встречаться в подобных ситуациях, он едва ли смог. Порой их количество за день напоминало прием у совхозного ветеринара в период эпидемии ящура.
– А вы откуда меня знаете?– спросил он Кырылу, адресуя свой вопрос также и Павлу.
– Родина должна знать своих героев в лицо и не только по барельефах на мемориальных досках, – ответил Павло. – Это же ты написал "Пий друже!"
– И "Я сумуватиму колись" , – дополнил его ответ Кырыло.
– А-а-а… – сказал Голо Цмон, заинтересовываясь в продолжение разговора с работниками "Жилкоммхоза".
С утра, как говорится, маковой росинки у него во рту не было. Ну, да бог с ней с росинкой, как и соломкой тоже. Всякое, конечно, бывало, но он, все же, приверженец более традиционного способа изменения состояния сознания. Ему бы сейчас стакан вон той презренной наркологами и ненавистными жёнами жидкости, который Кырыло поставил на подоконник. На свой сегодня он уже опоздал, а привычка начинать день со стакана, может у кого-то и вторая натура, но у него исключительно – первая. Спасибо семье, школе и журналу «Коневодство» – это они виноваты, кто же еще? И, кажется, шанс заполучить этот стакан у него есть…
В то время, когда Советский Союз бредил авторской песней, в частности песнями автора – В.С. Высоцкого, а за умение бренчать на гитаре "блатной квадрат" в дворовых компаниях причисляли, чуть ли не к лику святых, Голо Цмон сочинил несколько песен. Ничего особенного. Простые слова под аккомпанемент трех аккордов, сложенные в приблизительно поэтический слог. Авторский вокал, также не блистал чистотой и стройностью нотного стана, и сводился, в основном, к стенаниям «униженной души в утратившем невинность теле».
Однако песни его стали популярны, поскольку касались темы, находившей мгновенный отклик в местах скопления народа, любовь, к обсуждению которой хлестала через край их разного объема посуды: у пивных ларьков, в закусочных, рюмочных, и везде, где продавали «на разлив». Название этой темы было простым и незатейливым – «Жизнь»! В некоторых случаях к нему добавлялось слово «наша».
Движение – это жизнь! Этот лозунг-утверждение знали все, но не все задумывались, что движет самой жизнью. Когда в поиске образов для своего песенного творчества об этом задумался Голо Цмон, то пришел к выводу, что жизнью движут – любовь и… Он намеренно не хотел употреблять этого слова, заранее настраивая потребителя своего будущего творческого продукта на пессимистический лад, и заменил его словом «водка».
Любовь и водка, как ротор и статор, как цилиндр и поршень – две составляющие одного двигателя, приводящего в движение платформу под названием – жизнь. А что? Влюбился – напился! На радостях или с горя, смотря какая любовь, и двигатель заработал, пошла-поехала жизнь. Напился – влюбился! На радость или наоборот, это смотря, сколько выпил, и опять движении жизни. Кто-то готов был с ним спорить, дескать, как все это грубо и прямолинейно, но остальные всегда готовы были с ним согласиться, поскольку к началу дискуссии всегда уже были «готовы».
Скоро выносить бремя народной любви собственными силами так, чтобы не расплескать, становилось все труднее. Потому приходилось прибегать к силам сторонним, что красило его в глазах общественности исключительно в синий цвет, корпоративный цвет Глевахи – места реабилитации тех, кто не пал в ожесточенной борьбе с «зеленым змием», а был взят им в плен .
– Иди к нам, выпьем, – сказал Голо Цмону Кырыло.
– У нас и закуска есть, – показал рукой на подоконник Павло, где на киевской газетенке «Бульвар», вопреки своему «желтому» духу, раскрашенной почему-то в розовые тона, стояло полбутылки водки и лежало сало.
Голо Цмон уже заметил сало, но прежде он учуял его запах, по которому безошибочно определил: сало было саме те , такое и жевать не надо, само во рту тает.
О том, что сало может таять во рту, Голо Цмон узнал от папы в возрасте, когда, по его мнению, во рту могло таять только мороженное. Он не раз наблюдал, как счастлив был папа, когда приносил с базара молодое, смалене соломою сало, нарезал его тонкими аккуратными ломтиками, также аккуратно нарезал к нему черный «украинский» хлеб, чистил головку лука или зубки чеснока, потом наливал рюмку собственного производства…
Однажды, глядя на счастливого папу, Голо Цмон решил попробовать сало, ожидая получить от него такое же удовольствие, как от мороженного, но скользкий, жирный продукт сильно его разочаровал. Потом, уже, наслаждаясь ощущением таящей на языке ароматной дольки, он понял, почему когда-то не удалась его первая дегустация сала: не с закуски нужно было начинать…
Рядом с салом на подоконнике лежали: зеленый лук, помидоры, огурцы, редиска, и конечно хлеб, так как всей Украине давно было известно, что дурне сало без хлiба . Все продукты, включая газету, были свежими и располагались на ней аккуратно, даже с какой-то композиционной красотой.
Голо Цмон подошел к подоконнику, на котором, как на витрине был разложен стандартный продуктовый набор, извлекавшийся в рабочий полдень из обеденных ссобойек на всех стройках народного хозяйства Советской страны. И если сала в наборе бывало не доставало, то водка в нем была всегда. Не удавалось по какой-то причине укомплектовать набор образцами промышленного производства, на этот случай имелись образцы кустарного. И пусть уже не было той страны, но память о ней продолжала жить.
– Кырыло, – протянул ему руку работник "Жилкоммхоза", стоявший от него слева.
Голо Цмон пожал протянутую ему руку.
– Павло, – пожал ему руку работник, стоявший от него справа.
Необходимости в знакомстве с работниками "Жилкоммхоза", в общем-то, не было, он уже слышал, как они называли друг друга по имени, но не пожать протянутую руку, на то должны быть веские причины. А если их нет, то этой рукой запросто можно было получить в глаз или по зубам. Претензий у Голо Цмона к коммунальщикам не было, и он искренне ответил на рукопожатие каждого, которое оказалось довольно крепким.
– Ну, а я, стало быть, Голо Цмон, – сказал он.
– Тогда, «пий друже»! – радостно-торжественно провозгласил Кырыло словами из его песни, и сделал приглашающий жест в сторону стакана на подоконнике.
Голо Цмон вопросительно посмотрел на Кырыла и Павла.
– А вы?
– Мы после тебя, – ответил Кырыло.
– Стакан-то один… – добавил Павло.
– А, ну да… – действительно, когда это работники жилконтор, да и сходных с ними профессий носили с собой больше одного стакана, если носили его вообще. В обеденный перерыв в бытовке, понятно, а до обеда и после, никаких излишеств – в закутке из горла, рукавом занюхал и сигарету в зубы.
Голо Цмон взял стакан.
– Ну...
Это слово возникает само, как только стакан отрывается от стола, или какой другой поверхности. За ним следуют другие слова, если в них есть необходимость, а в остальных случаях вся необходимость только в этом слове и заключается.
– Давай! – махнул рукой Павло.
Голо Цмон выпил стакан, и поставил его обратно на подоконник. Кырыло внимательно смотрел на него, словно чего-то ждал.
– Хорошая водка, – сказал он, приняв его взгляд, как ожидание благодарности за то, что, в общем-то, на него не рассчитывалось.
– Так ведь плохой водки и не бывает, – сказал Павло расхожую в сфере киевского ЖКХ фразу.
– Это точно, – подтвердил Кырыло. – Водки бывает или мало или очень мало.
Голо Цмон закусил хлебом с салом, отщипнув пару стрелок зеленого лука и надкусив помидор. Кырыло продолжал смотреть на него все тем же взглядом.
– И сало хорошее…
Однако реплики, ставящей качество такого продукта, как сало вровень с таким, как водка, не последовало, хотя и могла бы. По его мнению, символизм этих явлений был одного порядка.
– Ну, а вы?
– Еще успеем, мы же на работе, – Кырыло взял с подоконника бутылку. – Давай, до пары.
– Так, а… – Голо Цмон указал взглядом на бутылку, водки в которой оставалось ровно на стакан.
– Не беспокойся, магазин тут рядом, сбегаем. Когда еще такого человека придется угостить.
– Да какой там человек… – по привычке отмахнулся Голо Цмон. Какие только звания не присваивал ему зритель, на разогреве у которого перед его выступлением всегда была одна и та же группа – группа плодово-ягодных вин. Вначале это ему нравилось, а потом уже и в зубы хотелось дать.
– Настоящий! – с пафосом сказал Кырыло.
– О настоящих пишут в повестях, а обо мне только в жалобах и протоколах.
– Хорошая шутка! – хохотнул Павло.
– Тогда давай, чтобы не только в протоколах, – сказал Кырыло.
Начавшееся приятное помутнение в мозгах делало свое обычное дело, заставляя проявляться качества Голо Цмона, которые в трезвом состоянии работали вяло, или вообще не работали. Конечно, он не откажет Кырылу и Павлу, которые, с уважением, отдают ему всю свою водку.
– Ладно, давай, только половину, чтобы не обрубило.
– Да не обрубит, – уверенно сказал Кырыло, звякая бутылкой о стакан. – Хорошо закусишь, вон закуски еще сколько.
Под одну бутылку закуски, действительно было много, хотя, если магазин тут рядом, то в самый раз.
– Ладно, давай, – на работу сегодня он уже опоздал, а значит, денег за которые можно было бы выпить и закусить, он не получит. Так что нужно ловить момент, пока он, как вражеский агент летает медленно и низко.
Хорошее сало быстро насыщало и есть больше не хотелось, тем более что и бутылка на «Бульваре» уже стала называться «из-под водки» и интереса к себе не вызывала.
– Закуришь? – спросил Кырыло, продолжая сеанс радушного гостеприимства
– Можно и закурить, – ответил Голо Цмон. Если уж повезло с халявой, то нужно использовать её до конца.
Кырыло сунул руку в карман фирменной телогрейки и достал из него алюминиевую коробку из-под кубинских сигар. Такие сигары продавались в Киеве на улице Красноармейской в табачном магазине под названием Havana.
Кубинские революционеры щедро снабжали табаком свои заокеанских товарищей, в обмен на идею о революции, как о средстве избавления трудящихся, гнувших свои спины на плантациях тростника и табака от эксплуататора-плантатора.
Правда, экспортом одной лишь идеи заокеанские товарищи не ограничивались, потому перебои с продуктами в магазинах страны, правительство объясняло необходимостью помощи братьям по марксистскому разуму с далекого «острова Свободы». А поскольку таких островов у СССР был целый архипелаг, то перебои случались регулярно.
Будучи еще не курящим юнцом, Голо Цмон заходил в этот магазин полюбоваться на яркие этикетки заморских сигарет, на деревянные коробки с сигарами, и другие атрибуты курильщика: пепельницы, зажигалки, трубки, сделанные с несвойственным для отечественных товаров народного потребления качеством. Но больше всего ему нравился запах внутри магазина. Вдыхая его, он представлял голубые океанские просторы, пиратские корабли, морские сражения и необитаемые острова с зарытыми на них кладами. В этом его воображению помогал интерьер магазина, оформленный в соответствующем стиле.
Однажды, сэкономив на школьных завтраках, он купил в магазине сигару, которую долго нюхал, не решаясь закурить, а когда решился и закурил, то сразу испортил все впечатление о магазине и о курении вообще. И хотя мнение о курении он потом изменил, сигары так и остались для него продуктом не годным к употреблению.
– Нет, – протестующее поднял руку Голо Цмон, – спасибо, этого я не курю!
– Так и мы не курим. Коробка просто удобная: сигарет больше влазит и в карманах, как пачка не мнется.
Кырыло открыл коробку и протянул её Голо Цмону – в коробке лежала киевская «Прима».
– Ну, это другое дело… – он взял сигарету.
Павло чиркнул спичкой. Голо Цмон кивнул, дескать, спасибо «за прикурить» и прикурил.
Голо Цмон курил, не замечая взгляд Павла, который стал таким же, как у Кырыла. Внезапно он выронил сигарету.
– Ну, вот и обрубило, – Кырыло подхватил обмякшего Голо Цмона.
– Крепкий мужик, – уважительно сказал Павло.
– Крепкий – не крепкий, а любимое средство бессовестных шлюх действует безотказно, сколько ты его не закусывай, – ответил Крыло.
– Все никак не можешь забыть эту рыжую, которую ты снял на Подоле?
– А ты бы забыл, как проснулся в парке на скамейке в одних трусах и без копейки денег. Согласен, что цель оправдывает средства, но мне не хотелось бы чужие цели оплачивать своими средствами. Давай тару, будем упаковывать товар.
Павло вытащил из-за батареи под подоконником мешок.
– По размеру подойдет? – спросил Кырыло. – Ноги торчать не будут?
– Если сунем ногами вперед, тогда точно не будут.
– А голова?
– Не беспокойся, на заказ шили.
– А мерки с кого снимали?
– Со свадебной фотографии.
– Так он же не женат?
– Это была собачья свадьба. Его пригласили туда, как музыкального оформителя мероприятия – играть на рояле «Собачий вальс».
– Насколько мне известно, собачья свадьба – это когда за одной сукой бегает табун кобелей и музыкальное сопровождение им не нужно, у них оно свое.
– Так было до недавнего времени, но теперь появились варианты. К примеру, когда одна сука выходит замуж за одного кобеля. Сука – невеста, это любимая собака своей хозяйки, или хозяина. А жених, тоже чей-то любимый кобель. А поскольку с жиру хозяева новой жизни беситься только начинают, вот они и устраивают для своих любимцев свадьбу с человеческими атрибутами. Качественное улучшение собачей жизни – это еще одно из революционных завоеваний, молодой суверенной страны, – заключил Павло.
Спор разрешился не в пользу дождя, и солнце вновь выглянуло из-за туч, отразившись в зеркале луж и падающих с деревьев капель.
Из парадного дома с мешком вышли Кырыло и Павло и направились к мусороуборочной машине, загрузочный отсек которой был открыт.
Проезжавший мимо милицейский "бобик" сбавил скорость, повернул в их сторону, и, подъехав к ним, остановился. Из него вылез водитель с погонами старшины. Но если бы в украинской милиции звания давали за вес, а должность за «банный» цвет лица, то из «бобика» вылез бы министр МВД Украины в звании генерал-полковника.
– Старшина Репало, – подтягивая форменные штаны вместо козыряния, представился старшина. – Так, что это мы здесь грузим?
Первым свою часть мешка бросил Кырыло, за ним свою бросил Павло. Часть одного упала на землю, другого плюхнулась в лужу.
– Да вот невесту украли, товарищ старшина, – попробовал отшутиться Кырыло старой кинематографической шуткой.
– Киддемпингом, значит, занимаемся, – откликнулся на его шутку своей старшина.
– Нет, нет, товарищ старшина, – испуганно вступил в разговор Павло, – мы нормальные! Мы этим не занимаемся! У нас и жены есть, и дети!
Старшина довольно и громко захохотал.
– Киддемпинг – это международный термин, обозначающий похищение людей. А не то, что вы подумали.
– А-а-а-а?! Так вы имели в виду, киднеппинг, товарищ старшина! – с готовностью просвещать старшину и дальше, обрадовано сказал Павло. – То, о чем вы говорите, называется – киднеппинг.
Готовность Павла старшине не понравилась. Прежде, чем это сообразил Павло, понял Кырыло, предупредительно наступив на ногу заигравшемуся напарнику. Но слова Павла уже были услышаны старшиной.
– Что надо, то и имел! – лицо старшины приобрело выражение «при исполнении». – И не ваше это дело! А ну-ка, предъявите содержание мешка к осмотру.
– Да пошутили мы, товарищ старшина. Там мусор, бытовые и строительные отходы. У нас подряд на вывоз мусора из этого дома, – голос Кырылы вмиг утратил всякое веселье.
– Я приказываю предъявить содержание мешка к осмотру! – повторил старшина неприрекаемым тоном обличенного пусть не министерской, но абсолютной властью на своем участке.
– Ну, товарищ старшина, ну что вы, в самом деле, – заканючил Павло. – Потом опять его собирай. А нам уже на обед пора. А пока до столовой доедем, знаете, какая там будет очередь?
– Я сказал выбросить все из мешка! Быстро! – старшина сорвал с пояса дубинку.
– Выбрасываем, – сказал Кырыло.
Павло развязал мешок, и вместе с Кырылом они вытряхнули все, что было в мешке на землю. У ног старшины выросла куча мусора, поверх которой легла газета с портретом президента вымазанная чем-то цвета шоколада.
– А я вам что говорил, товарищ старшина? Сами видите, ничего противозаконного тут нет, один мусор, – с упреком глядя на старшину, сказал Павло.
– Разбросайте кучу!
– Ну, товарищ старшина, – вновь заканючил Павло, – это же его еще дольше придется собирать, а у нас обед скоро закончится. Что же нам голодными до самого вечера ходить. А мне по расписанию нужно питаться, у меня желудочно-кишечное заболевание, могу и справку от врача показать. А у напарника моего…
– Я сказал разбросать кучу! Выполнять! А то, что я имел в виду, то сейчас вам введу, поочередно каждому, – потряс дубинкой старшина. Дурная работа хорошо мозги прочищает, вот граждане коммунальщики пусть и поработают. В следующий раз будут знать, как образованность свою показывать. Киддемпинг, кидненппинг… украли и все тут.
– Эм пэ сорок, – еле слышно сказал Павло, и вместе Кырылом они стали разгребать кучу, пиная её ногами.
– Ну, и где ваша невеста? – язвительно спросил старшина, когда мусорный холм был превращен ими в равнину.
Кырыло и Павло изображали из себя незаслуженно обиженных, и чтобы не смотреть на старшину, смотрели себе под ноги.
– Вы свободны, граждане. Можете обедать. Приятного аппетита, – повернувшись к ним спиной, старшина издал громкий и продолжительный звук, который к исполнению его служебных обязанностей уже никакого отношения не имел, и удовлетворенно помахивая дубинкой, направился к машине.
– Мусор к мусору притягивается, – сказал Кырыло, когда «бобик» уже разворачивался в сторону проезжей части.
– Так это только в физике однородные тела отталкиваются, а тут жизнь, – ответил Павло. – А жизнь одними законами науки не объяснишь.
– Ну, да… ну, да… Слушай, а тебе твое учительское образование жить не мешает? – вдруг спросил его Кырыло.
– Так оно же ко мне в постель не лезет, когда я сплю. А ты это к чему?
– А к тому, что на кой черт ты пристал к этому старшине с его киддемпингом? Мы с тобой говновозы, и о таких высоких материях знать нам не положено, – объяснил Кырыло. – А эта твоя фраза: родина должна знать своих героев в лицо и не только по барельефам… Давай выйдем на улицу, найдем настоящего коммунальщика и спросим его, знает он что такое «барельеф»?
– Да само как-то вылетело, автоматически… – в ответ попробовал оправдаться Павло.
– Автоматически даже пуля с автомата не вылетает, для этого кто-то должен нажать на спуск. А из закуски на подоконнике, зачем композицию сделал, как для рекламных съемок? И где ты видел, что бы коммунальщики носили с собой столько закуски, и по такой цене? Ты сало почем брал? На базаре по пять баксов?
– Ну да. После революции цены на него резко подскочили.
– И, в связи с этим, зарплата коммунальщиков сразу выросла? Покажи мне народ, который после революции вдруг зажил хорошо? Отдельная его часть да, та, которая ради этого её и затевала. Но коммунальщиков в ней никогда не было. Кроме того, хохол, конечно сало любит, он не до такой степени, что бы за раз съесть его недельный запас, при этом еще с кем-то делиться. Его же первого жаба задушит. Так, между прочим, и спалиться не долго. Будь этот Голо Цмон «казачек засланный», он бы сразу это дело просек.
Павло молча выслушивал критические замечания Кырылы, вместо того, что бы заявить ему: «Сам дурак»! Кырыло в их паре был товарищем старшим, которому для профессионального роста дали товарища помладше. А младшим всегда полагалось помалкивать и ждать, когда они, наконец, вырастут и сами начнут вытворять то, что сейчас запрещают им делать старшие. Тем более что замечания его были не беспочвенными придирками, а вполне обоснованными претензиями.
– Виноват, исправлюсь, – без возражений дослушав Кырылу, ответил Павло.
– А куда ж ты денешься… – как подобревший наставник к концу внеклассного часа со смазливой двоечницей, Кырыло похлопал по плечу Павла. – Хотя, могу сказать куда, если этого не произойдет.
– Нет уж, лучше я исправлюсь.
– Да… – словно спохватившись, спросил он, – А МП сорок здесь причем? У него же, кроме дубинки никакого оружия не было?
– МП – это мент поганый, – пояснил Павло
– А сорок тогда что?
– Сорок раз поганый.
– Хм… Ну, пошли за Голо Цмоном, придумщик.

ГЛАВА II

ИЗ ПЕСНИ ОСЛОВ НЕ ВЫБРОСИШЬ, ЕСЛИ ПЕСНЯ ПРО ОСЛОВ

Голо Цмон проснулся. Он лежал на кровати одетый и обутый. Голова гудела, как, обычно после того, когда сначала хорошо пилось, потом пилось, как моглось, а не моглось, все равно пилось. Такие перепои не планируются, они возникают случайно и протекают стихийно. Вдруг слово за слово, потом воблой по столу, и вот уже очерчивается круг новых знакомых, куда быстро начинают попадать и становиться знакомыми все новые лица. И скоро, любой из кружковцев уже мог сказать: «Ба! Знакомые все лица!» и просить знакомых занять ему до получки.
Потом хмурое, независимо от прогноза телевизионных синоптиков утро, пугающая своей неузнаваемостью обстановка, тревожное чувство, что вчера ты сделал что-то не так, и привычные, как «здрасьте» мысли: «все, пора завязывать… но сперва похмелиться»…
Его новыми знакомыми в этот раз стали коммунальщики Кырыло и Павло. Встретился он с ними в парадном какого-то заброшенного дома на Соломенке, куда зашел переждать дождь. Там они предложили ему выпить, налили стакан, он его выпил, закусил салом с хлебом, сало, кстати, было не плохим, потом ему налили еще один стакан, он его тоже выпил – а чего ж не пить когда дают, потом закурил… Дальше свою память, он может охарактеризовать, как чёрную дыру в бесконечном космосе – пустота, темнота, тишина и не у кого спросить: «Где я»?
Однако, странно, что он отрубился всего лишь от двух стаканов водки. Такое с ним было только раз в пионерском лагере, и то в начале смены. Может быть, так на его способность противостоять алкоголю повлиял стресс: скандал в трамвае, плюс опоздание на работу? А может в «Приме» из сигарной коробки Кырыла была шмаль? После стакана, хороший «косяк», бывает вырубает. Да ну, он что – запах шмали забыл? Это же не список тех, кому он должен.
И вот первая осознанная информация после прихода в состояние: «если я мыслю о том, что нужно похмелиться, значит, я существую», это место, где он сейчас находится. Но как он здесь оказался? А как однажды он оказался в сборочном цеху мясообрабатывающего комбината в Житомире, если до этого в Киеве зашел в генделик на Прорезной?
Гэндэлыком в Киеве называли то место, куда всегда можно было зайти похмелиться, а если похмелье не мучило, то набраться, что бы потом зайти похмелиться.
Происхождение слова «генделик» до конца так и не было выяснено. Существовала версия, будто бы оно образовано от польского слова «handl» – торговля. С таким же успехом, происхождение его можно было приписать и к фамилии немецкого композитора Генделя. Гэндэлык – так ласково называла его мама и первая горничная, от которой он добился благосклонности в темном чулане отчего дома, благодаря купюре, украденной из папиного кошелька. Но Голо Цмон на этот счет имел свое мнение. Гэндэлык, считал он – это искаженное слово «гундэлык», произошедшее от слова «гундеть».
Сидя однажды в одном таком заведении, он обратил внимание на общий шум, который производили такие же, как он сидельцы своими отдельными разговорами. По громкости шума можно было сказать, что народ в зале галдел, а вот по тону, именно – гундел. Тон был низкий, тягучий, так доверительно, не во весь голос, а в его половину разговаривают о жизненно важных вещах. Именно в гэндэлык народ приходил посидеть и «погундеть» на жизнь. И даже, если разговор начинался с бодрых тонов, заканчивался он все равно гундежом: на семью, работу, политический строй и Бога, который крылья не дал и соколом не сделал.
Голо Цмон поднялся на кровати и осмотрелся. Так, где он, все-таки, находится? На гостиницу не похоже. Что он привык видеть в номерах гостиниц, куда обычно попадал: раздавленные в блюдце окурки, липкие от портвейна стаканы рядом с остатками закуски – хлеба, сала, колбасы. Носки под кроватью, сетка с продуктами за окном. Два солиста без ансамбля – сами, бля… обнявшись, слезливо ноют хвалебную оду украинскому материнству – "Рiдна мати моя" …
На общагу чулочного комбината тоже не похоже. Там картина хоть и схожая, но свои отличительные признаки у неё, всё же, есть: цветочные горшки на подоконнике, разбросанное, где попало белье, кошка, гоняет по полу любимую игрушку – шелестящую упаковку от презерватива, и стук поутру в дверь с вопросом: девки, трихопол у кого-нибудь есть"!
Мысли Голо Цмона о месте его нахождения прервал звук открываемой двери. В комнату вошли Кырыло и Павло. Работники "Жилкоммхоза" теперь были одеты не в запятнанную в борьбе с коммунальными недостатками спецодежду, а в строгие, деловые костюмы, рубашки и галстуки. Кроме того, каждый был чисто выбрит, аккуратно причесан, и совершенно трезв, по крайней мере, с виду.
– Здоров, мужики? – поздоровался с вошедшими Голо Цмон. – А где это я нахожусь? Никак понять не могу?
– У нас, – ответил Кырыло.
– Где это у вас?
– У нас в конторе? – уточнил Павло.
– У вас в конторе? Так это вы меня к себе в контору привезли?
– А что, нужно было тебя оставить там, где ты отрубился? – спросил Кырыло. – Ты хоть помнишь, где это было?
– Смутно. В каком-то парадняке…
– Вот именно.
– И, спасибо, что не оставили, – Голо Цмон окинул взглядом сильно преобразившихся коммунальщиков. – А чего это вы при параде? У вас какой-то праздник?
– Пойдешь с нами, узнаешь.
– Куда это с вами? Дайте сначала похмелиться, а то…
– Башка трещит, сил нет, – подсказал Кырыло.
– А во рту, как эскадрон переночевал, – дополнил его подсказку Павло.
– Ага…
– Вот и пошли. Там тебе все дадут.
– Ну ладно, пошли, – Голо Цмон встал с кровати и в сопровождении Кырыла и Павла вышел из комнаты в коридор.
Вид одетых в официальное цивильное Кырыла и Павла его насторожил, как и тон их разговора с ним. Вместо радушно-добродушного, каким они предлагали ему выпить в парадном, теперь в их голосах звучала граничащая с сарказмом ирония, и где-то даже угроза. А как они его вели по коридору: Кырыло впереди, Павло сзади. Так и хотелось заложить руки за спину, а при остановке выполнить команду «лицом к стене»!
Голо Цмон обернулся на идущего сзади Павла.
– Под ноги смотри, тут полы кривые, – сказал Павло так, словно толкнул его в спину.
Внезапно появившееся у него ощущение того, что он арестован, после реплики Павла, усилилось. Но имеют ли право арестовывать работники коммунальных хозяйств? Есть ли у них такие полномочия? Есть! Все у них, наверняка, есть, судя по наглым рожам и пиджакам от кутюрье какого-нибудь Готье.
Вот, что значит, не интересоваться жизнью общества. Видимо, пока он пытался убедить Луноликую, Венерогрудую, Сатурнозадую монголку Биндерью в том, что у него к ней чисто культурологический интерес, в Киеве образовалось новая организация, которая вылавливает злостных нарушителей жилищно-коммунального порядка. А Кырыло и Павло – бойцы её подразделения ХРОН – хозяйственных работников особого назначения, на которых возложена работа по их обнаружению и аресту. Теперь понятно, почему он обрубился всего лишь от одной бутылки водки. Ни стресс, ни шмаль тут не причем. Скорее всего, ему сыпанули в водку какого-нибудь проститутского клофелина, что бы без труда его взять. А ведь, правда! Хрен бы они его взяли, будь он при памяти, да еще после двух стаканов. В ход бы пошли и серп, и яйца, и ушел бы он от них огородами в обход.
Говорят, нет такого предмета, который не послужил бы еврею для фамилии. Так вот, нет и такого предмета, который еврей не превратил бы в оружие. Есть такая еврейская борьба, использующая все, что под руку попадется .
Однажды, опять же из гэндэлыка, но только уже из «Квинты» на Большой Житомирской, внутри которого можно было выпить, а снаружи «курнуть», курнув, он попал в Умань на празднование еврейского Нового года. И там ему удалось нахлебаться не только кошерной водки, но и познакомиться с приемами этой борьбы.
С серпом вопросов не возникло: металл, режущая кромка, острый конец, а с яйцами пришлось повозиться. Используя яйцо в качестве оружия, им, непременно нужно было попасть противнику в лоб. Яйцо разбивалось, и содержимое заливало ему глаза: желток – правый глаз, белок – левый, или наоборот. Лучше было использовать яйца с двумя желтками, тогда глаза противника заливала однородная, непрозрачная масса. И пока хулиган был лишен зрения, нужно было обезвреживать его серпом.
Но за какие преступления в коммунальной сфере его арестовала новообразовавшаяся служба? Ну, упер он сразу после революции несколько канализационных люков, что бы сдать их в металлолом? Так тогда все перли! По району в темное время суток ходить вообще было опасно, а пьяным, так и среди бела дня.
Еще сдал туда же пару мемориальных досок с портретами героев коммунистов. Так коммунисты на то время уже стали врагами. Врага же, как известно, нужно уничтожать, если он не сдается, а бронзовые доски сдавались в пункт приёма цветного лома очень даже хорошо.
Что еще? Если дворники относятся к ЖКХ, тогда придется отвечать за Витку с Рогнединской, которую он снасильничал. Ну как снасильничал? Вечером пообещал жениться, а утром об этом забыл. Витка в крик: Обманул! Воспользовался доверием, и обманул, значит изнасиловал! Ну, за такое преступление практически всех мужиков под статью можно подвести. Да и замужество Витке не нужно было, ей нужны были обещания. Замужеств сколько может быть – 1,2,3,4,5? Ну, еще пару, а обещаний? У-у-у… тут, как говорится, и не сосчитать, столько их может быть.
А то, что пропили с ЖКХашным (ЖККакашным, как называл его Голо Цмон) сантехником Мыколой Цюрой его казенный инструмент, то тут, действительно, оправдываться нечем. Едва ли то, что «очень хотелось выпить», суд примет за смягчающие обстоятельства, скорее наоборот. Значит, все-таки отвечать придется. Интересно только, как и перед кем? Может, спросить? Вдруг ответят, и он хотя бы будет знать, к чему готовиться.
– Мужики, а мы вообще, куда идем? – спросил он.
– К шефу, – ответил идущий впереди него Кырыло.
– Какому шефу?
– Нашему, – услышал он ответ идущего сзади него Павла.
– А …
Не дав ему договорить, Кырыло открыл дверь, у которой его придержал Павло и втолкнул в неё Голо Цмона.
Прежде ему не приходилось попадать в кабинеты высокого начальства, но по окружавшей его обстановке он сразу понял, хозяин этой "юдоли административной скорби" , сидит так высоко, что из его кресла виден Магадан. А это значило, отправить Голо Цмона валить таежный лес под присмотром автоматчиков с собаками, для него не составит труда.
В ожидании выяснений, Голо Цмон разглядывал шефа, которого Кырыло и Павло назвали «своим».
Шеф представлял собой образ «мирового капитализма в последней стадии своего разложения и последующего за ней непременного краха». Портреты его, в сопровождении подобных цитат, еще недавно он видел на страницах дешёвых газет ("Правда" – 5коп., "Известия" – 3коп., "Труд" – 2), в местах не столь отдалённые от ванны, если с ней они были не совмещены. Они заменяли туалетную бумагу, дефицит которой, обыватель объяснял тем, что её добавляют в колбасу, компенсируя, таким образом, украденное из неё мясо. Это былы единственные места, где партийное руководство страны настолько близко соприкасалось с народом, что это оставляло заметный след на его печатных изображениях.
Не интересуясь политической жизнью страны, газет Голо Цмон не читал, но всегда с интересом рассматривал напечатанные в них портреты своего классового врага, к борьбе с которым, он должен быть готов всегда и везде. Всегда – значило в любое время, а везде – в любом месте. К примеру, мочить врага в сортире на рассвете, если застал его в это время там. Это можно. Голо Цмон, бросал скомканный портрет врага в унитаз и спускал воду.
Портретная графика острого, как революционный штык, советского сатирического пера, изображала "мерзкого посягателя на мировое господство" (а на меньшее он был не согласен), как правило, в виде толстого американского буржуя, одетого во фрак, цилиндр и полосатые панталоны. Во рту буржуя обязательно торчала сигара, а на пальцах сверкали бриллианты. Звали его всегда одинаково – дядя Сэм.
Заокеанский Сэмэн, словно император на троне, сидел на туго набитых мешках со знаком американского доллара. Рядом с ним стоял стол, ломившийся под обилием мясных, рыбных и плодоовощных блюд, в то время как остальной мир где-то мер с голоду.
На любовь Сэмэна не только хорошо поесть, но при этом еще и выпить, указывала также находившаяся на столе бутылка «viski», как было написано на её этикетке идейно выдержанным, но плохо образованным автором портрета.
Не последнее место уделялось нравственному облику дядьки Сэмэна. Для характеристики его на рисунке присутствовала "порногрудая" и крутобёдрая прелестница в предельно открытом купальнике (слово «бикини» было чуждо понимаю советского человека), с похотливым взглядом и порочной улыбкой. Женщина, безусловно, продажная, но только не за советские рубли. Советский рубль капиталистические пороки не оплачивал, не мог.
Подобные картины призваны были будить в Голо Цмоне пролетарское сознание, растить классовую ненависть, и желание пройтись революционным шагом с южных гор, до северных морей, чтобы освободить миллионы трудящихся от гнета капиталистов, дав им взамен равенство, братство и плановую советскую экономику.
И полотна, действительно, будили в Голо Цмоне желание пройтись по указанному маршруту, но только с целью согнать капиталистов с насиженных на денежных мешках мест, и усесться на них самому. Так, предлагаемое ему бытие, формировало его сознание. Были подозрения, что и на остальных оно действовало также.
Но больше, чем схожесть шефа с газетным буржуем, Голо Цмона удивляло, то, как чиновник, не так давно клеймивший с трибуны позорным клеймом этого буржуя, сумел так быстро приобрести его облик.
Голо Цмон стоял посреди кабинета шефа, будто ротный старшина со строевым уставом во дворе женского монастыря, где, состарившиеся в ожидании жениха христовы невесты смотрели на него, как на неведому зверушку с картины "Семь смертных грехов. Именно так разглядывал его сидевший за своим начальственным столом шеф.
– Т-а-а-к, – шеф медленно перевел взгляд с Голо Цмона на Кырыла и Павла.
Взгляд шефа был немногословен, но красноречив. Обычно при таком взгляде подчиненным рекомендовалось сразу написать заявление об уходе и этим избежать более сурового наказания. Но пока шеф сделать это не предлагал, Кырыло и Павло продолжали стоять, как два кола в рассаде дачных помидоров – прямо и неподвижно. К тому же, им хотелось бы знать, по какой причине они должны были лишать себя работы, особенно тогда, когда в стране неудержимо растет безработица. И шеф эту причину назвал.
Из ящика стола шеф достал фотографию.
– Это кто, по-вашему? – спросил он, показывая фотографию Кырылу и Павлу.
Посмотрев на фотографию, первым ответил Кырыло:
– Вообще-то, это женщина.
– Женщина, говоришь? Хорошо. А что скажет твой напарник?
– Женщина, – ответил Павло и осторожно уточнил: – девушка… голая… не совсем, правда...
На фотографии, предъявленной шефом к опознанию, пухлая брюнетка в небрежно наброшенном на голое тело кителе солдата недавней Советской Армии и пилотке с красной звездой, задирала вверх ноги, обутые в солдатские сапоги. Качество фотографии было отменным и детали можно было рассматривать бесконечно долго, но шеф вернул фотографию в ящик стола.
– Выходит, ваши глаза только на одних голых баб и реагируют.
– Нет, и на мужиков тоже, – ответил Кырыло.
– Да, – поспешил ответить за ним Павло.
– Тогда, этому есть только одно объяснение, – шеф развел руками и откинулся в кресле. – На протяжении всей операции они были залиты настолько, что оказались не в состоянии отличить одного лоха от другого. Вот этот, – шеф ткнул пальцем в сторону Голо Цмона, – совсем не тот, кого вы должны были сюда привести. Не тот! Вам понятно!? А сколько времени заняла проводимая вами операция?
Считая вопрос шефа риторическим, Кырыло и Павло молчали.
– Я не слышу ответа? – изменил статус вопроса шеф.
– Полгода, – нехотя ответил Кырыло.
– Шесть месяцев и двенадцать дней, – уточнил его ответ Павло.
– Вот значит, куда на протяжении столького времени уходили деньги, на недостаток которых вы постоянно жаловались, требуя увеличить финансирование. Дескать, объект труднодоступен, и нужны дополнительные средства для дальнейшей его разработки. Что тут разрабатывать? – шеф вновь показал пальцем на Голо Цмона. – У него вся жизнедеятельность на роже одним словом написана – стакан! Или это ваш третий, с которым вы проматывали казенные деньги, а когда пришло время отчитываться за проделанную работу, притащили для отмазки, дескать, как-нибудь пронесет. Так вот, господа хорошие, не пронесет, а скорее вынесет вас со службы!
Кырыло и Павло продолжали играть молчаливых виновников торжества административной справедливости над производственной халатностью, пока шеф распекал их по всем пунктам должностных обязанностей и служебных инструкций.
Наблюдая начальственный разнос, который устроил Кырылу и Павлу «их» шеф, Голо Цмон, наконец, понял, что произошло: его с кем-то спутали. Как выразился довольно свободным для бюрократического языком шеф: «вместо одного лоха привезли другого». Следующее, в чем он уже не сомневался, контора Кырыла и Павла никакой не "Жилкоммхоз". Скорее всего, она типа той, которую когда-то до смерти боялась не только собственная страна, но и добрая половина остального мира, а может, это она и есть, только под другим названием. Хотя, если он попал в неё по ошибке, то чего ему бояться? Однако, страх перед словом из трех букв, приобретенный им в прожитой до недавнего времени жизни, сильно ему мешал. Даже если за ним так и не пришли, это не значило, что он ни в чем не виноват, может, до него тогда просто не дошли руки. Был бы человек, а статья найдется, как любили шутить работники этой конторы.
– Значит, так, – заканчивая разбор «залетов», сказал шеф. – С этой минуты вы под служебным расследованием. А оно даст оценку вашим действиям, учитывая сумму, потраченную вами на операцию и её результаты. Руководить расследованием буду лично! Оружие, документы,

Ваше мнение:

Добавить своё мнение

Обсудить на форуме

Комментарий:
Ваше имя/ник:
E-mail:
Введите число на картинке:

Украинская Баннерная Сеть

Оценка

Партнеры сайта

{v_xap_link1} {v_xap_link2}

Наша кнопка

получить код

Статистика