|
    Прочтений: 0 Посещений: 2334 Дата публикации: 28.4.2006 Предисловие вынужден писать в форме оправдания. Нет, в моем рассказе я вовсе не хотел показать: какая гадость - этот наш народ. Наоборот: все богатство столицы - и финансовое, и человеческий фактор - родом из провинции. Столичным жителям, особенно так называемой элите, не надо отрываться от корней народных. Без этого самого "быдла" не было и ваших дач-джипов-випов. Да и вас самих. Если наша страна когда-нибудь и выздоровеет, то только провинциальной вакциной. Не надо просто народ доводить до последней грани. Георгий НАСТЕНКО КОРОТКИЙ ОТПУСК Рассказ журналиста Снилось, что мне звонят и хотят сообщить что-то важное и радостное. Но какие-то нехорошие люди схватили меня за руки и не пускают к телефону. Не позволяют услышать благую для меня весть. Что же это за негодяи такие? Всю жизнь я этого добивался, ценой больших, немыслимых и долгих усилий добился чего-то … И тут эти подлые люди не допускают меня к «раздаче». То, чего я ждал, по два раза не предлагают – любой другой с радостью из рук выхватит. Теперь всё это проскочит мимо меня. Ужас!!! Когда я проснулся, телефон продолжал звонить. Я почувствовал большую радость. Так резко вскочил и подбежал к аппарату, что в глазах потемнело, и голова закружилась. Оно и понятно: я ведь только что находился в горизонтальном положении. А тут резко подскочил, да ещё побежал. Кровь и отлила от головного мозга. — Ало, Игоря, пожалуйста, позовите! — Я и есть Игорь, - ответил я, продолжая ожидать чего-то радостного от невидимого собеседника, вернее - собеседницы. — Родной! Ты знаешь… Игорь помирает… — Женщина, что за шутки?! Я, слава Богу, здоров. Я посмотрел на часы. Пол-четвёртого. Ночи, дня? За окном темно. Значит – ночи. — Женщина! Что за шутки?!— я бросил трубку. Через минуту – снова звонок. — Ало! Родной! Игорь вправду помирает! Не бросай трубку, телефон не наш, время на счету кончается. Я Игорю трубку передаю… — Алё, родной… Я вправду помираю … срочно приезжай. Я боюсь, что умру и тебя не увижу. Обещай, что срочно приедешь … Да ты меня слышишь?! Да ответь что-нибудь!.. Это я, Гришин!.. В трубке пошли короткие гудки. Странно всё это… Голос вправду Игоря Гришина. Я его сразу узнал, хотя звучал слабо как-то. Говорил с большим трудом. А женский принадлежал его жене Анжеле. Но это я уже потом догадался. Позвонить им я не мог – телефона у них никогда не было. Сон пропал, но никаких мыслей долго в голову не приходило. Спать совсем расхотелось. Но я вспомнил. Когда три месяца назад я приезжал на Кубань, Игорь Гришин из дома не выходил. Не выходил, но пить продолжал. Впрочем, чтоб залить в себя пару стаканов водки, не обязательно быть ходячим. Лежи себе — да заливай. И водку Гришин пил самую плохую. На его улице каждый второй либо самогон делал, либо те, кто имели машины, закупали на заводе 200-литровые бочки спирта, разводили водой и разливали по пустым бутылкам у себя в подвалах. Потом наклеивали водочные этикетки и акцизные бумажки. На бочках же честно были нанесены надписи на английском языке – «не для пищевого употребления». Три месяца назад Гришину никто в долг водку уже не продавал. Только соседка тетя Жанна, по прозвищу Броневичок. Но у Броневичка водка была … совсем отстой, в прямом смысле слова – тоже. Мало что из технического спирта, так ещё нефильтрованная, с мутным осадком. Но зато тётя Жанна отпускала её Гришиным в долг, и с оплатой не торопила. Дождавшись семи утра, я позвонил Дутовым. Набрал код, потом номер. — Здоров, родной! Как вы там?.. У меня нормально. Что там с Гришиным? — Ты у меня спрашиваешь? Ты как приезжал, мы с тобой к ним заходили, больше Гришина я не видел. Анжелу видел пару раз на рынке. А Гришина и видеть не хочу. Я ему говорил: почему пьёшь перед Пасхой, во время Великого поста? А ему плевать – пьёт дальше. Ну ему плевать на святую церковь, а мне плевать на него… Я бросил трубку … Во, русский народ! Это - свои, родственники а что же от чужих ждать? Я набрал другой номер. Московский. — Ало, здравствуйте! А Игорь Волков в Москву когда приедет? — Здравствуйте, а он здесь. (Столь певуче говорящих и столь томно придыхающих дамочек обычно набирают на службу «Секс по телефону»). Уже отъезжал, вы его успели застать… Щелчки в трубке, потом бодрый мужской голос: — «Армаггедон» рад приветствовать вас!.. А, это ты, родной? — Не рад меня приветствовать? — Да нет, что ты!.. И читать, что ты пишешь, всегда рад. Всем говорю: «Вот мы с Найдёновым, который пишет про футбол,– друганы». Вот только почему ты написал, что «кони» показывают хорошую игру? Ты так меня больше не обижай. Ты лучше следующий раз напиши, что … — … Подожди! Что там с Гришиным? — Квасит … А какие ещё у него могут быть новости? Полгода назад, когда увозила скорая, его еле откачали. Я забирал из больницы Гришина, при мне врач сказал: ему даже пиво нельзя. Нельзя сливочное масло, свинину, соленья, сахар. На рентгене смотрели: там труха уже вместо печени … А Гришин водку каждый день продолжает глушить. Сам он захотел. Он сам плевать хотел на своё здоровье, а чего я должен переживать? Короче, не грузи меня. Мне сейчас некогда – по делам тороплюсь. — Подожди, Волков. Я, наверное, поеду к Гришину. Он меня по телефону просил приехать. Надо сегодня нам ехать… — Слушай, Найдёнов! Езжай пока без меня, если тебе так хочется... Хотя я тебя тут не понимаю. А у меня в Москве дел ещё минимум на неделю. Ну ты если уж так настроился ехать, то лучше — не на поезде, а с нашим шофёром. Он сегодня после обеда большегруз домой гонит. Мой тебе совет. На поезд билет стоит восемьсот, а шоферюга наш за шестьсот тебя довезёт. И быстрее. Запиши его мобильный, скажи, что от Волкова. Разговор с Волковым меня ещё больше убедил: надо ехать. Уж если Волков о Гришине не позаботится, то кто? Я, наверное, и не рвался бы сейчас. Но мне вдруг стало стыдно: когда три месяца назад я приезжал, если так можно выразиться – «в гости к себе домой», я Гришина и не видел. Он потом мне звонил и выражал обиду. Я к нему за две недели пребывания дома, в своем городке, всего лишь один раз тогда и зашёл. Старший его сын Серёжка сказал: папа спит. Подходящее время нашёл глава семьи для сна – среда, два часа дня. Нельзя было не заметить, что Серёжа очень переживал, когда приходилось гостям, взрослым людям, объяснять: «папа спит – устал». Вместо того, чтоб просто сказать: папа (частенько на пару с мамой) опять ужрался, отрубился, да ещё под себя сходил… Так уж получилось: в 1993 году мы вчетвером переехали из Грузии в Краснодарский край. Мы – четыре Игоря: Гришин, Волков, Дутов и я. Чтоб не путаться, в своей компании мы друг друга обычно только по фамилии и называем – посторонних это порой удивляет. Первый переехал Гришин – у него здесь жила бабка. Бабка его прописала. Жена Дутова – Нина - приходилась сводной сестрой матери Гришина, хотя она была на год младше Игоря Гришина, т. е. своего племянника. Бывает так. Гришины прописали у себя Дутовых. Потом, когда Дутовы купили себе дом, Гришины их выписали и прописали меня. Потом я купил себе дом и выписался – они прописали Волкова. Каждый раз прописывали как близкого родственника. А потому как Дутовы и Волковы и вправду приходились Гришиным родственниками, а я – нет, то они в шутку так потом меня и именовали: если не по фамилии, то «родной». А Гришина сыновья – Сергей и Саша – называли меня «дядя Родной». Гришин в Тбилиси жил побогаче каждого из нас. Да и здесь, на Кубани, ему бабушкин дом достался бесплатно, и знакомства какие-то к моменту переезда были, и дальняя родня в сёлах по району проживала, и профессию денежную имел: делал «навороченную» мебель для местных бандюков. Мы же, остальные трое, жили поскромней. Но Волков, какое-то время проработав участковым, стал осваивать разного сорта бизнес – и ментовские старые связи ему в этом деле помогали. Дутов – тот вообще … в Тбилиси закончил аспирантуру по компьютерным делам, а здесь вдруг увлекся религией. Максимум, чего ему удалось на этом поприще добиться — изредка подменять попов во время церковных служб в глухих сёлах. Да ещё вёл «Церковную страничку» в районной газете. Сюда он и меня привлёк, чтоб я, как бывший тренер, писал заметки о спортивной жизни, хотя как таковой в районе и не было. По этой причине я стал писать в краевую газету, а потом – и в российские. А потом и вовсе переехал в Москву, вернее – задержался в столице. — Ура! Нашёлся Найдёнов! — А я никуда и не терялся. А Кузин, заведующий Отдела информации, и не радовался. Это он так шутил. Не каждый день, а в среднем раз в неделю — когда в текущем номере освобождалась полоса, и можно было поставить обширный материал о каком-то футболисте. Три месяца назад, когда меня только взяли в штат, у меня в загашнике было несколько интервью, но теперь они иссякли. Теперь приходилось готовить новые, иногда – в течение одного вечера. — Игорь, не придирайся к словам. Могу тебя обрадовать … Тебе поручается срочно подготовить не один материал, а штучки хотя бы три. Но зато даю целых три дня. У тебя открываются новые просторы. Пучков, как всегда, выпал в осадок, на этот раз глубже обычного. А Михайлов и по трезвому шлангует … Между нами: я его по жалости держу. Вот его внук оклемается после болезни – я Михайлова на пенсию и отправлю. В 70 лет так и не научился писать. Говно-журналист. Мне легче самому статью написать, чем его править. А так много править его приходится … если б ты знал … — Да уж знаю. И меня – тоже. Когда из корректуры мне приносят, иногда кроме моей фамилии – ничего знакомого в тексте … — Ладно тебе, Игорёк. Это не я тебя правлю, а главный … «Мне от этого легче, как будто. Может быть, мне этим ещё и гордиться: сам Главный меня правит. А героям моих очерков и статьи потом стыдно показывать», - не решился я сказать вслух. Потом подумал немного, и решился: — А мне домой съездить надо, хотя бы на неделю … Я вкратце рассказал ему ситуацию. Говорил я быстро, не переводя духа. Я закончил – зависла тишина над кабинетом. — Игорь, тебя используют, вот увидишь – поверь мне. И послушай меня: забудь свои деревенские разборки. Эти твои соседи, землеробы, лесорубы, музыканты, эти торгаши, алкаши, - забудь о них. Они в прошлой жизни. Родители твои более-менее сами управляются – и слава Богу. Был ты там три месяца назад, хватит – через год поедешь … Не ожидал, что Кузин будет помнить обо всём, что я ему когда-то рассказывал. Я развел руками. — Но друг просил, может быть – последняя его просьба. Я потом себе не прощу, если что … Измучаюсь … — Здесь работаешь – себе всё прощай. Заранее сам себе выпиши индульгенцию на всё … Не прощай другим. Так сам себе и говори постоянно «Я всегда прав. А кто против меня – всегда неправы. Они – гады и козлы!» Я опять развёл руками. — Игорёк, ты мне не нравишься. Смотри. Командировку тебе выписать не могу – в этом регионе у нас никаких событий в сентябре. Неделю отпуска без сохранения даю. Пиши бумагу. Через восемь дней – в этом же месте. В том же составе. Давай, быстро. Шофёра я нашёл не сразу. Он стоял за МКАД на Симферопольском шоссе. — Тебя Волков прислал? Хорошо, давай помоги догрузить. Быстрей догрузим – быстрей поедем. Меня зовут Фёдор. Мы с Фёдором закидывали в фургон сено, утрамбованное в брикеты. Брикеты были лёгкие, но от них летела пыль. — Когда будем в Краснодаре? — Как только, так сразу. Я знал, что езда по шоссе занимает часов 15-16. — Если б ты на пару со мной баранку крутил, то за 20 часов, или даже быстрее. А так не знаю – насколько меня хватит. И как «пираты» ещё… Скоро мы мчались по Симферопольскому шоссе. — А зачем сено из Москвы на юг везти? Фёдор хитро на меня посмотрел. — Коммерческая тайна. — Кстати …- я протянул Фёдору 600 рублей. — Штуку давай. Такая такса. — Волков говорил: шестьсот… — Вот Волков пускай тебя и везёт… Я дал Фёдору «штуку». Ехали мы вдвоём. В кабине грузовика рядом со мной было пустое место. Я собрался было прилечь, но Фёдор яростно запротестовал. Объяснил он это тем, что вид спящего человека будет и его «кидать» в сон, а это смертельно опасно для нас обоих. Я сдвинулся вправо и прислонился к стеклу. Сидя спать плохо, но когда так сильно хочется … В предыдущую ночь я тоже очень плохо спал. Такое случалось частенько, когда Лёву тянуло на общение. … Лёва при знакомстве представился мне: «Лев Браверман. На русский моя фамилия переводится как Отважный Человек.» Мы с ним снимаем на двоих просторную «двушку» Лёвиного дальнего родственника рядом со станцией метро «Ясенево» и платим по 100 долларов в месяц на брата. Свою квартиру в центре Москвы Лёва сдаёт за 400. Для меня он - хороший сосед: не пьёт, не курит, не шумит, никого не водит, и в то же время терпимо относится, когда ко мне кто-то приходит. Два недостатка только у Лёвы. Первый – убирать грязь и выбрасывать мусор за собой не любит. Но это по статусу ему положено – рафинированный интеллигент, научный работник, вот уже лет десять как без пяти минут доктор наук. Лёва числится в каком-то НИИ за 600 рублей в месяц, и даже между выездами в горы или на Селигер он ходит на работу. К сожалению, слишком редко ходит, оставляя широкое поле проявления своему второму недостатку: слишком уж Лёва любит поговорить. Особенно когда начитается «Новой газеты» или наслушается «Эха Москвы». — Ну что, господин Найдёнов, русский интеллигент, честнейшее перо российской прессы? Не стыдно тебе за полковника Буданова? — А тебе? — Мне стыдно. — Тебе-то, Лёва, Буданов — друг или близкий родственник, я так думаю… Тебе и должно быть стыдно. Ты и стыдись. Лёва в ярости убегает в свою комнату. Мне слышно, как он широкими шагами марширует от компьютера до телевизора, и обратно. Потом опять врывается на кухню. — А скинхэды?! Ты и скинхэдов, наверное, не видел?! — Нет, Лёва, не видел. Читал про них много раз: ты ведь просвещаешь меня постоянно, подсовываешь всякие умные и прогрессивные газеты … А вот живьём ни разу не видел. Ходят они там, где меня нет. Боятся, наверное … — Думаешь, очень здорово сострил? Это подлое лживое мышление: «я не видел, меня не касается» … — Ну правда, Лёва, не видел. Наверное, не там, где надо, хожу. И моё подлое мышление не ты один заметил. Вот «настоящие русские патриоты» тоже удивляются: как это я не видел евреев, пьющих кровь у младенцев. А я и этого не видел. Ну не видел – и всё тут. Так что и русские патриоты стыдят меня за моё подлое мышление и предательскую слепоту. И ты, Лёва, заодно с русскими патриотами. И слова одинаковые с ними употребляешь … Лёва от досады аж подпрыгивает и хлопает кухонной дверью… — … И потому мы любим батьку Кондрата! И если мы не поддержим батьку Кондрата, то хохлы Тузлу захватят, а турки Кубанью будут командовать. А над ими над всеми сионисты стоят… …Пунктир шоссейной разметки так быстро замелькал, что я прищурил правый глаз. Здесь, всего на пару сотен километров южней Москвы, сентябрьское солнце припекало куда щедрей. И Фёдор был гораздо словоохотливей, чем показался мне на первый взгляд. — Да уж,— признался шофёр, словно угадывая мои мысли,— Не люблю я попутчиков-молчунов. Это я не за тебя. Это я вообще. Вот когда в этот раз на Москву шли, Волков дал мне напарника. Молчит, падла, всю дорогу. Ты-то хоть спокойно слушаешь. А этот напарник на меня как зыркнет бирюком, так у меня и слова в глотке стрянут. Вот так и ехали молча всю дорогу. А перед Москвой сзади сигналят — смотрю в зеркало, нас какой-то крутой джип справа хотит обойтить. Но справа ширина узкая, джипяра нам и сигналит. Я говорю напарнику: прими левей. А напарник глядь у права, и говорит: «а вот хрена ему!» И сам дал у права рулём. Джип на кочках сперва поскакал, а потом слева нас обходит, а там за рулём грузиняка один. — А что, грузинские номера были на джипе? — При чём тут номера? На морду – кавказец, чи турка, чи узбек какой … грузиняка, одним словом. И кричит нам: «да я твой маму … эта самое сделаю, да я твой папу сделаю, да я тебя вот так сделаю!!.» Так кричит, что аж по пояс из окна высунулся. Ну и на дорогу не смотрит, и на встречную полосу постепенно перелез. А тут из-за поворота на его вылетает грузовик, и лоб в лоб. Мы больше ста шли. Там ему без мазу было живым остаться. Дверным стеклом, падла буду, грузиняку наверняка пополам перерубило. Вот так: «не хвались едучи на рати, а хвались едучи с рати». Не фиг пужать да стращать. Ну это я сейчас я такой весёлый, а там как ба-бах услышал, так матка во мне и упала. Я говорю напарнику: давай останови, посмотрим — что с человеком стало. А напарник так, не меняя морды лица: «да и х… с им!» Вот с такими людями я в рейсы хожу! Слава Богу, в Москве он в запой ушёл, и там Волков его оставил. Так тебя вон мне Волчара подсунул: а ты то на сиденье уляжисси, то в окно молча таращисси. Волчара ещё мне утром говорил: «журналюга с тобой поедет». Какой ты на хрен журналюга? Ты сам должон меня пытать: как ты, Фёдор, на своей Кубане живёшь-можешь? Как до такой жизни опустилси? А вот так и опустились мы все! Сионисты нас ещё доведут до ручки! Наш трейлер остановился. Фёдор вылез из кабины. ГАИишник забрал у него документы, положил к себе в карман и, казалось, забыл о его существовании. Фёдор, изображая преданность, ходит следом за гаишником. Я прислонился виском к стеклу. Глаза сами закрылись. Лёва от досады подпрыгивает и хлопает кухонной дверью. Опять яростно меряет шагами диагональ своей комнаты. Но выдержки ему хватает ненадолго: — А что ты думаешь по поводу Платона Лебедева? — С одной стороны, оно вообще-то говоря … Но вот с другой стороны, если прямо говорить … Платон, он мне, конечно – друг … — Ты не юли, Игорёк, ты прямо говори! — Если прямо, то пока Платон сидит на нарах, он неработоспособен. На свободе он зарабатывал миллиард в год. Миллиард поделить на 365, это три миллиона долларов в день экономии для России, пока Платона на нарах держат. Но тут ещё вопрос: кому эти деньги достанутся. Хорошо бы, если простому народу … — Ты считаешь, это очень остроумно?! А я считаю: это великодержавные наезды на лучшие еврейские мозги … — Не знал, что Платон Лебедев являет собой лучшие еврейские мозги … — А ты не переживай, эти великодержавники и до Ходорковского доберутся … Мне-то что переживать за Ходорковского? А вот Лёва, кстати, и накаркал нары Ходорковскому! А меня ещё обвиняет в великодержавности … Со стороны могло бы показаться: экий остроумный и находчивый парень этот Игорь Найдёнов! А чтоб переспорить Лёву, и не надо быть находчивым. Надо просто память иметь минимальную. Лёвины вопросы и аргументы в споре легко предсказуемы. Набор Лёвиных претензий ко мне, кроме названных уже, совсем небогатый: Курилы, отобранные у японцев, да Средняя Азия и Кавказ, которые Солженицын имел хамство презрительно назвать «подбрюшьем». Оказывается, русские должны не только убраться восвояси из ограбленных ими колоний. Они должны ещё много лет платить компенсацию обиженным ими народам. — Лёва, но ведь англосаксы не убираются восвояси из Штатов, и платить индейцам и неграм компенсации не собираются … А уж как действительно обижали, мягко говоря… Почему же русские должны платить? — Ты меня за идиота считаешь?! — Лёва. Я тебе этого не говорил. Но и спорить не буду, если ты сам на этом так настаиваешь. Ну вот, опять я обидел хорошего человека. Впрочем, теперь хотя бы спокойно поработаю, понабираю тексты … Впрочем, компьютер-то Лёвин! А Лёва обиделся надолго, и раньше, чем через полчаса разговор со мной не возобновит. Хотя, кто из нас двоих дурак? Он свои 300 долларов имеет, и дискутирует со мной, когда ему надоест в волейбол на пляже играть, или на лыжах с горы кататься. Мне бы его проблемы с Курилами да со скинхэдами! Да и не всегда столь победоносно для меня заканчивались споры с Лёвой. Если мне Лёву не удавалось сразу ошарашить аргументом на грани личного оскорбления, то наш спор превращался в его монолог, в котором между его словами у меня не было возможность вставить хотя бы одно своё. Лёва заходил на одни и те же фразы раз за разом, словно бомбардировщик на один и тот же объект. Переспорить его можно было лишь перекричав. Если мы спорили не на национальные темы, Лёва мог раз за разом менять свои мнения на противоположные и никак этого не признавал. Фонограмму наших диспутов я не вёл, и потому уличить Лёву в демагогии было мне не под силу. Гаишник с озабоченным видом ходит вдоль обочины шоссе, Фёдор хвостом бегает за ним. Иногда назойливость Фёдора раздражает стража порядка, тот резко разворачивается. Что-то выкрикивает и отмахивается. Фёдор, скромно потупив взор, отходит на несколько метров. Потом всё повторяется. Солнце уже переместилось по небу. Справа от кабины грузовика уже появилась тень. Наконец, из ментовского «стакана» на грешную землю спускаются ещё три стража порядка. Они идут к нашему трейлеру, Фёдор открывает им дверцы фургона. Один из гаишников вытаскивает брикет прессованного сена, они втроём в нём ковыряются, нюхают, пожимают плечами … Нехотя возвращают Фёдору документы. Фёдор влезает в кабину, укоризненно смотрит на меня и молчит. Но надолго его не хватает. — Тоже, журналюга называется. Взял бы, вылез, показал бы пиратам свою «кору» … — А что мне это дало бы? — Ты во всём свою корысть ишешь! — А — ты сразу три корысти: и «штуку» тебе дай, и от ментов тебя обороняй, и анекдоты тебе весёлые рассказывай, чтоб ты не уснул. — А Волчара говорил мне: «Найдёнов Игорь – хороший парень». Москва тебя испортила. Она такая. Она всех портит. Вот ты всё-таки мог бы просто по-пацански выйтить, и показать пиратам «ксиву»… — Федя, у меня «ксива» чисто футбольного издания, то есть — футбольной газеты, чтоб тебе понятней … На какое-то время в кабине установилась тишина. Только мотор гудит. Потом я почему-то брякнул: — Значит, ты, Фёдор, сионистов не любишь. — А то!!! Расплодились тут, понимаешь… — Подожди, Федя! Сионисты призывают всех евреев уезжать в Израиль, на гору Сион. Если они все уедут – тебе же лучше. — А хрен ли им ехать в Израиль? С мирными арабами вести агрессии? Вот в нашем колхозе поле бурьяном зарастает. Как раз рабочих рук и не хватает. Так евреи хотят тяпать бурьян? Или вот эти, твои футболисты. Вот Райкин, хоть и еврей, а правильно призывал: а хрен ли эти двадцать два дурака мяч гоняют? А ещё тыщи других дураков смотрят, и ещё деньги за билеты плотют. Вот лучше бы тяпали поле! А не хочешь тяпать поле – к стенке, в расход. Сталина на них нету! Вот так и разорили страну! Не хочешь тяпать – в расход! —А гаишников на дороге? — От чудак-человек! А порядок на дорогах? И мне гаишники не мешают. Я их пиратами шутейно называю – вся наша шоферня их так называет. Моё дело маленькое. Я – только баранку кручу. Пусть у хозяина голова болит. Ну штрафанут меня иной раз - скорость там превысил, или обгон не так делал. Ну полтинник, ну сотню дам – это же копейки. А больше они цепляются за груз. «А что у тебе в фургоне?» «А вот хозяин в кабине – с ним и разбирайся». А хозяин аж подсигивает – во умора! Особенно когда весной везём ранний овощ. Гаишник – хозяину: дай корзинку клубники. А нет – на штрафную стоянку. Постоим на штрафной стоянке. К нам подходят два гаишника. Один – другому: «Любишь вино из клубники? Вон – у клиента уже текёт из корзин. Скоро вино будем пить». Этому хозяин даёт, а через двадцать километров — ещё гаишники. И та же песня. Мне-то повремёнка платится. Мне-то чего переживать? Нехай у Волчары голова болит. Его бабки. А зараз как паркет на Москву гоним, гаишник останавливает, и спрашивает: ты что мне везёшь? Паркет, - говорю. А гаишник: нет, ты МНЕ что везёшь?! Вот, умора! Умеют шутковать ребятки! Но ты об этом не пиши — мне ещё по этой дороге ездить и ездить… Временами спать в дороге мне всё-таки удавалось. К голосу Фёдора приноровился, как к собственному храпу. И Лёвины монологи меня больше не тревожили. — Открой мне свою коммерческую тайну. А для чего ты всё-таки брикеты сена везёшь? – спросил я у Фёдора при расставании. — А для себя! Закину корове в сарай – нехай жуёт. Да и если б с пустым фургоном ехал, гаишники сразу бы напряглись: раз пустой – значит уже бабки везёт. А потом по пути конкретные ребята меня тряханули бы. … Странно. Я ни разу не подходил с этой стороны к своему дому. Обычно приезжал или от железнодорожной станции, или из Краснодара. А со стороны магистральной автотрассы – первый раз. Не ожидал, что такая красивая здесь природа. Первая лощина громадной извилистой змеёй уходила вверх по склону. По верхним краям лощина пушилась нежной салатовой зеленью, нижняя часть склонов была тёмно-изумрудный. Основания кряжистых дубов даже при ярком солнечном свете скрывалась во мраке. Если идти по шпалам, то по размерам и форме рельефа вторая лощина видится точно такой же, как и первая. Только её поверхность испохаблена пёстрыми лоскутами огородов, там и сям набросанными кривыми домишками и волнистыми лентами покосившихся заборов. Вот моя деревня, вот мой дом родной! Многие мои товарищи-литераторы родились в деревне и потом переехали жить в Краснодар или Москву. Устроиться в большом городе стоило больших сил им самим и немалых неприятностей — окружающим. Но эти литераторы продолжают тему «я твой, деревня, и я тоскую по тебе». В стихах это видно. Но в повседневной жизни — нет. Я вот, продав «горящую» квартиру в Тбилиси, смог купить жилье только в частном секторе небольшого городка, а проще говорить — на кривой улочке, где пройти, не завязнув по щиколотку в жидкой грязи, можно было в общей сумме только месяца два в году. До леса — настоящего густого, девственного леса — от моего дома было ближе раза в три, чем до центра города. И потому, когда первое время я приезжал в Краснодар на пару дней по своим делам, я с наслаждением вдыхал автомобильные выхлопные газы и внимал грохоту трамваев. В этом плане Москва еще превосходила Краснодар! Но теперь в мои все более редкие приезды на свою околицу я с удовольствием смотрел на зелень травы, которая скрывалась под снежным покровом максимум на неделю. А в августе, в силу предгорной влажности местного климата, трава не выгорала до мрачной желтизны, подобно тому, как она выгорает где-нибудь на окраине Краснодара, Тбилиси или Баку. Так что и теперь я шел, радуясь пусть даже и знакомой мне картине, ожидая новых впечатлений и нового общения, пусть даже и от давно знакомых мне людей. Давным-давно, когда ещё ходил в школу, раз в год первого сентября я сам себе как бы разыгрывал маленькую пьесу. Сам себе загадывал то самое «ружьё на стене, которое потом выстрелит». Кто из одноклассников первым встретится по пути в класс, тот потом и будет мне на целый год самым близким другом, или единомышленником, по крайней мере. Как ни странно, так потом само собой и получалось. Может быть, это я сам потом задавал нам обоим атмосферу взаимности? Кто его знает. Научного объяснения этому явлению я не могу найти. Первые дворы, мимо которых я сейчас проходил, были безлюдны. Более того, многие из них сменили старых хозяев, и в течение моих редких приездов познакомиться с новыми я не удосужился. Некоторые дома находились в стадии продажи. Хозяева (все почему-то преклонного возраста и женского пола, — мужик старше 50 лет в этой местности – большая редкость), как правило, проживали в крупных городах у родственников. Об этом можно было догадаться по отсутствовавшим деталям. Фотографии этих домов следовало бы использовать для разделов «угадай-ка» в развлекательных журналах. «Угадай-ка, на какой срок отлучилась хозяйка?». Если нет во дворе собаки, в бессильной злобе грызущей штакет забора при виде прохожего, то прошло уже более месяца, как отлучилась хозяйка. Если сам штакет местами отсутствует и стёкла вынуты из окон, то - уже несколько месяцев. Если крыша зияет пустотами отсутствующих шиферин, то - год. А если посреди чёрного пепелища одинокая копчёная труба сиротливо целится в зенит, — значит, больше года прошло. Бомжи, приезжающие с северных краёв, почему-то не всегда соблюдают технику пожарной безопасности. Я оторвал взгляд от верхушки очередной сиротливой трубы и опустил его долу, … и настроение у меня упало ещё ниже. Вот он, мой избранник! Мой сосед Володя Титков замер, изображая стиль «кроль». «Ноги прямые, ступни вытянуты. Правой рукой тянешься вперёд, а левую в это время как бы вынимаешь из кармана. Выдох в воду, вдох под правую руку». То, что Титков «выдохнул» на землю, доклёвывала рябая курица, а рыжая курица робко пыталась что-то раздобыть изо рта моего соседа — Титков стонал, и это курицу немного пугало. Я отогнал кур, перевернул Титкова на спину, схватил его под мышки и поволок через дорогу наискось. — Аккуратно, Найдёныч! Галоша с ноги щас свалится у бати! Владимир-младший, старший сын Титкова, навалясь грудью на перила крыльца и щурясь от дыма, дымил большой самокруткой. Титков-старший работал на табакосушилке, и семья экономила на сигаретах. — Какой я тебе в ж…е «Найдёныч»?! Сопля зелёная!… Мой вялый выкрик потонул в автомобильном сигнале. Я обернулся. Из кабины своей «Нивы», протягивая мне руку, вылезал … Волков. Ещё меня удивило мрачное выражение его лица. Притянув меня к себе правой рукой, он приобнял меня левой и поцеловал в щёку. Я удивился ещё больше. В Грузии вообще-то принято у мужчин при встрече целоваться, но мы, русские, даже в Тбилиси этот обычай не всегда соблюдали, и, переехав сюда, сразу же позабыли. А ведь лет 10 уже прошло. Волков включил зажигание, и «Нива» медленно поехала по кочкам. — Эй! Подкиньте меня до гастронома! — до нас донёсся крик Титкова-младшего. Волков ударил по тормозам, и «Нива» застыла на месте. Титков-младший выполнил рывок от крыльца своего дома – метров на 100, на бегу делая последнюю затяжку и застёгивая фуфайку на голом пузе. Но когда оставалась до «Нивы» пара метров, Волков дал по газам. — Вот чмо болотное: хотя б папашу с улицы в дом затащил бы, а потом уже в гастроном бы рвался. Вот народ! Да-а… Пауза. — Гришин умер вчера вечером. Я на самолёте тебя обогнал. Ты сейчас домой? — Да нет. Матушка ко мне в Москву сама недавно приезжала – всего неделя прошла, как мы с ней расстались. Давай, поехали к Гришиным. Волков старательно рулил впритирку к заборам, объезжая глубокие лужи. Судя по тому, что в пространстве между лужами земля сухая и даже потрескавшаяся, дождя здесь давно не было. Наш город только называется городом. На самом деле – большая похабная деревня. Только в центре с десяток пятиэтажек. Но на окраинах хорошо, уютно. Впрочем, хорошо здесь не жить, а только ненадолго приезжать погостить. Особенно весной и осенью. В Москве сырость, холодрыга. А тут солнышко, зелень. И особенно мне здесь хорошо после долгого отсутствия. Чем дольше отсутствуешь– тем приятней сюда приезжать. Лес, своими опушками подходящий к крайним домам городка, просто манит к себе. За ближним лесом – дальний, тающий в дымке. Когда рассеивается туман, на горизонте вырастают горы с заснеженными хребтами. На самых дальних верхушках снег не тает даже летом. — Гришин вчера вечером умер. Мне позвонили, и я сегодня утром первым рейсом прилетел. А тут у Анжелы всё заклинило. Все остальные куда-то по норам попрятались. Гришин в морге. Мне сказали: в морге свет отключили – «веер». Морозильные камеры не работают. Надо забирать, пока не протухнет. Вот звоню туда с мобильного непрерывно, а там то никто трубку не поднимает, то занято. Ну поеду забирать — а на чём везти? Звоню в скорую — там то трубку никто не поднимает, то занято. А я как Гришина из морга домой повезу? В «Ниву» его пополам складывать? — Отгадайте: как переводится на русский «гутен морген»? — Мы понимаем: тут у тебя не слишком весёлая компания. Но и мы – не переводчики. Мы покойника забирать приехали. Для кого-то ещё утро, а для нас уже ближе к вечеру. — «Мутен морген» это – «хорошо тут в морге». Не угадали – бегите в гастроном… Ну ребята, вы меня тоже поймите. — А чего тебя понимать? Вот держи квитанцию, и отдавай нам покойника. И это ТЫ родственникам должен платить за моральный ущерб. — Ни разу не роялит. Нам тут свет постоянно отрубают, жарко. Мертвяки гниют. Попробовали бы поработать в такой вони за такую зарплату. Директор морга, или как он там официально именовался …в общем, тот, кто тут считался главным … этот мужичок с такой целеустремлённостью упёрся спиной в прикрытую дверь, словно за ней пряталась его любовница, а мы вдвоём с Волковым являли в одном лице его жену. — Послушай, милейший. Мы не виноваты, что тебе мало платят. Если тебе твоя работа не нравится, - уволься. Безработица в нашей стране, слава Богу, растёт. — Найдёнов, не мечи бисер перед свиньями. Меньше слов, больше дела. Волков, в подтверждении им сказанного, два раза ударил «директора морга» под дых, потом немного подумал, и ещё раз ударил. «Директор» сполз по стене на пол и скрючился. —Это ты зря. Я б дал этому хмырю на бутылку, он был бы рад Гришина хоть до машины подкатить, хоть до дома. — Дело в принципе. Не учи Волкова. Волков знает: кому на лапу дать, а кому – по морде. Этому надо было по морде. Когда у Волкова был повод гордиться собой, он говорил о себе в третьем лице. — Поищем ещё кого-нибудь. Не один же он тут работает. Волков открыл тяжёлую дверь. Внутри было темно, и даже распахнув дверь настежь, мы едва смогли рассмотреть каталку с неясным силуэтом лежащего на ней покойника. Но мы не стали входить вовнутрь. Волков робко взглянул на меня. Я тоже не знал – что нам делать дальше. И ещё этот запах. Он не ударил в нос, как, скажем, нашатырь. Он плавно проходил через носоглотку, опускался вниз, мягко хватал за кишки и тянул их вверх. — Это Гришин там лежит? — А кто ж знает? Мы нашли двух медсестёр. Они принесли фонарь, зашли вовнутрь и выкатили тележку из дальнего угла. «Директор» уже встал на ноги, но стоял согнутым в дверном проёме. Волков взял его под мышки, приподнял, разогнул. И ещё раз ударил под дых. «Директор» повалился на бок и освободил проход тележке. Линолеум на полу длинного больничного коридора где-то пошёл волнами, где-то закучерявился от стены вовнутрь, а местами отсутствовал. Колёса тележки подпрыгивали на неровностях, неясные очертания гришинского тела под простынёй вздрагивали. Волков приподнял край простыни только на секунду. Он успел увидеть лицо покойника, а я – нет. Волков вытер ладони о свои старые джинсы и застыдился этого движения. Через силу улыбнулся. — А то одним моим друганам, ещё в Тбилиси, как-то привезли чужого покойника … Моего другана отец, что тогда умер, - баскетболист. А чужого что привезли – он почти карлик. Пришлось чужака увозить по адресу. … Зато потом, когда уже настоящего, то есть своего покойника выносили, на лестничной площадке не могли развернуться. Дом - хрущёвка, лестница тесная, а гроб — больше среднего, держа его на руках, мы никак не могли развернуться на лестничной площадке. Мы на всех этажах в торцевую квартиру звонили: простите, мы к вам в дверь гроб занесём, чтоб развернуться … Всегда подчёркнуто спокойный и бесстрастный Волков сейчас то гримасничал в неприятной улыбке, то, не зная, куда деть руки, пытался помочь медсестре катить тележку. И только мешал. — Ничего, что мы вашего начальника слегка обидели? — Так ему и надо. Он тут у нас обнаглел дальше некуда. Из родственников наших покойников деньги вымогательствует, а с нами не делится. Только год как приехал сюда с Ташкента, а наглеет. — А если давно тут живёшь, наглеть можно? – поинтересовался я. — Не так, чтоб очень, но более-менее… А вы молодцы, что сразу забрали своего… А то вот двое уже лежат в камерах больше недели. Раньше-то свет нам так часто не отключали. А теперь его часто не включают. И эти двое так распухли, что сквозь дверцы камер не пролезают. Как теперь их доставать? По кускам, что ли? Мне действительно стало жалко этих медсестёр. — Давайте, может, мы сами довезём покойника до машины? — Не надо нам этого. Одни вот так же повезли сами, без нас, а тележку не возвернули. А она стоимостью, как месячная зарплата всего медперсонала больницы. От морга мы удалились на приличное расстояние, но противный сладковатый запах давил на меня всё больше. Казалось, он пустился за нами вдогонку по коридору. На самом выезде из помещения на открытый воздух мы попали в больничную приёмную. Здесь вдоль стены со своими сумками сидели больные – в основном пожилые люди. Возможно, кое-кто из них сейчас представил себя на месте Гришина. Хорошее мы создали настроение людям перед тем, как они лягут на лечение! Наконец, вроде, выходим на свежий воздух. И опять заминка. В дверном проёме даём задний ход: надо впустить двух санитаров. Их тяжёлые носилки покрыты простынёй. Только из-под простыни свисает рука. Но не вертикалько вниз, а под углом - словно при раскачивании замерла в фазе верхней точки амплитуды. — Посторонись! У нас свеженький! Наши медсёстры захохотали от шутки санитаров (как мало надо человеку для радости и веселья!). А я опять проявил бестактность. — А что, в здании больницы только один вход? Медсёстры проигнорировали моё замечание. Мы достаточно успешно перекантовали укрытого под простынёй Гришина на носилки, которые нам дал водитель, и занесли в УАЗик «скорой». Мы с Волковым уже садились в его «Ниву», а медсёстры продолжали топтаться рядом. Но теперь уже я проигнорировал их тайные пожелания. Волков проявил в этом солидарность со мной. Я не могу себе представить: как бы я мог хохотать при виде покойников. Хотя… Кто его знает? Привык бы к их виду, и сам «не брал бы в голову» их присутствие? Но на данный момент мне не нравилось столь чёрствое поведение медсестёр. Я почему-то думал: приедем к Гришиным, а них дома – толпа народа. Приехали, а кроме Анжелы - тут никого. Для меня это и лучше … Хотя, какое моё дело – быть у Гришиных гостям или не быть. Анжела обняла меня и зарыдала. Потом, когда немного успокоилась, через всхлипы и заикания сказала. —Хорошо, что ты приехал. А то я никак заплакать не могла. На душе тягостно невыносимо, с ума схожу … А заплакать никак не могу. Слёз нет. — Не надо делать из этого проблемы. Если легче, когда плачешь, – плачь. Не идут слёзы – не плачь. — Ну как же … люди скажут … Я не знал: говорить Анжеле, что она ерунду несёт, или промолчать. Я не знал – что сказать. Пауза зависла. С улицы просигналил водитель «скорой». Только когда мы с Волковым втащили носилки в дом, я спросил: — А куда положим? Класть некуда было – только на пол. Диван завален кучей барахла. Стол о трёх ногах. Четвёртая тоже есть, но от любого груза подламывается. Положили Гришина на пол, с дивана берём набросанную там грязную старую одежду охапками, словно сено и бросаем в дальнюю комнату. Дальняя комната заставлена мебелью в несколько этажей, а сверх неё – всякими чемоданами и мешками. Мы с Волковым бросаем охапки одежды поверх этого всего, но половина брошенного скатывается назад, к нашим ногам. Дело в том, что отец Гришина умер год назад, а мать продала свой дом и переехала сюда. Вещи все свои перевезла, а сама тут редко появляется: то по больницам «ошивается», хотя сама и не болеет, то по каким-то подозрительным знакомым. Укладываем Гришина на диван. Возвращаем шофёру носилки. Анжела осторожно стягивает с покойного супруга простыню. Я с некоторым содроганием ждал этого момента. Но когда этот момент настал, я его перенёс спокойно. К своему удивлению. А зрелище было не из приятных. Хотя бы потому, что это был просто чужой человек. Отдельные черты лица отдалённо напоминали гришинские. Но доведись мне выполнять такое задание – среди пары десятков трупов опознать Гришина, то вряд ли я сделал это с уверенностью. Надо было переодеть покойника. Анжела с трудом нашла подобающий костюм. Это был «женильный» костюм – его Игорь надевал всего раз в жизни. Руки и ноги Гришина закостенели в суставах, а фаланги пальцев между суставами так сильно опухли, что кожа просвечивалась. Каждая фаланга представляла собой отдельную водянку. Снять с покойника спортивный костюм оказалось делом непростым. Мы облегчали себе задачу ножницами. И всё равно, четырёх рук для этой процедуры едва хватало. Живот и ноги выше колен страшно вздулись. Волков кончиками своих ногтей «ущипывал» и оттягивал вверх синтетическую ткань спортивных брюк, я тоже придерживал левой рукой ткань, а правой — направлял ножницы. Анжела с любопытством наблюдала за этой процедурой. Когда-то на живого Гришина этот пиджак был великоват. Нам удалось перевернуть покойника на бок, надеть рукав на правую руку. Перевернули на другой бок. Но левая рука никак не сгибалась, и потому не удавалось завести в левый рукав хотя бы кисть руки. — Ну что, Анжела. Давай разрежем пиджак на спине. А то не налезет. Анжела пожала плечами. Потом махнула рукой. «Режьте». Пиджак удалось надеть с грехом пополам и большим разрезом на спине. А вот чёрные брюки от «женильного» костюма никоим образом натянуть на покойника возможности не было. Волков когда-то занимался и торговлей шмотками,- у него на чердаке уж несколько лет валялись нераспроданные брюки. Сгонять домой – для Волкова дело пяти минут. 56 размер брюк подошёл Гришину в самый раз, хотя ещё три месяца назад его старая одежда 48 размера на нём болталась, как на вешалке. Брюки тёмные, почти чёрные. Правда, цветом немного отличаются от пиджака, да и структура ткани другая. Но мы с Волковым глубоким единым вздохом искренне выразили чувство выполненного долга. Возможно, оттого, что оставаться рядом с покойником с каждой секундой всё тягостней, мягко говоря. Тётка Нинка не дала нам выйти из комнаты. — Всем оставаться на своих местах! И ты, Гришин, тоже. Тётка Нинка вкатилась на своих коротеньких ножках. С протянутыми вперёд руками ринулась к покойнику. — Игорёха, Игорёха! Подлец-мерзавец! Ты куда собрался? На кого ты старую дуру оставляешь? С кем я водку жрать буду? Тётка Нинка заботливо подложила под голову Гришину подушечку. Как же это мы о подушечке забыли? — Никто о тебе не позаботится, кроме твоей старой пьяницы-соседки. Неси, Анжела, тазик с водой. Мы с Волковым вышли на крыльцо. Волков закурил. Анжела осталась в доме с тёткой Нинкой. С Волковым нас связывали своеобразные взаимоотношения. В Тбилиси мы друг друга почти не знали — пару раз я видел его в компании у Дутовых и Гришиных. Я убегал из Грузии, словно из горящей избы. Когда я переехал на Кубань, то на деньги, вырученные от продажи шикарной тбилисской квартиры, я не мог купить в Краснодаре квартиру даже меньшей площади. К тому же, мы привыкли жить просторно, и хрущёвская «двушка», а тем паче – однокомнатная квартира нас никак не устраивала. Купили дом с участком на окраине райцентра, решили строиться. В этих местах шёл строительный бум – понаехал народ с Кавказа, со Средней Азии, с Севера. Резко подорожало жильё, стройматериалы. Даже те работяги, которых строителями можно было назвать лишь условно, заламывали непомерные цены за свои услуги. Пришлось строиться самому – своими руками. Волков назвался мне грамотным строителем широкого профиля, и я его с удовольствием «взял на карандаш». Волковы прибыли из Тбилиси после меня: если я приехал с «голой задницей», то у Волковых эти задницы ещё и слегка обгорели. Я приобрёл какое-никакое жильё, а Волковы жили где придётся. У родителей жены Игоря была «Волга-Универсал» - мощная легковушка. Он и его тесть взялись подвозить мне стройматериалы до дома. Я им платил по среднему тарифу частника-таксиста. Когда у немца, уезжавшего в фатерлянд, я покупал линолеум, доски и инструменты, Волков и его тесть очень захотели приобрести у него четыре новые покрышки под «Волгу» и всякие автозапчасти, которые немец отдавал по дешёвке. Волков и его тесть лихорадочно шарили у себя по карманам, но денег не было. Ну как же ж? Где же ж? Брали ж! Я постыдился проявить недоверие родственникам моих друзей – Дутовых и Гришиных. Заплатил за их новые покрышки, запчасти и инструмент для автосервиса. Пока ехали домой, Волков спорил с тестем: к кому из них заехать за деньгами, чтоб отдать мне. Волков жил ближе, но покупку делали ведь для тестя. Волков в конце концов грязно обругал тестя и вышел из машины. Шли недели, месяцы. Цены в то время росли с каждым днём, но ни Волков, ни его тесть у меня не появлялись. Я сам появился у Волкова и предложил ему соломоново, как мне тогда казалось, решение нашей проблемы. Деньги, уплаченные немцу, мы разделили на среднюю стоимость однодневного труда строителя-шабашника. Получённое количество трудодней Волков обещал отработать на меня. Но позже я понял: моё решение на самом деле оказалось отнюдь не соломоновым: лучше бы я заставил Волкова и его тестя гасить свою задолженность не работой, чем-либо ещё. Например, плясками: червонец – за притоп, двадцатку за прихлоп. Это получилось бы выгодней для меня. По крайней мере, менее хлопотно и разорительно. Нет, отлынивать от работы Волков и его тесть не стали. Наоборот. Следующим не слишком ранним утром приехал тесть Волкова со своей женой. Они сказали, что готовы работать оба. Тесть - жилистый крепыш, которого стариком назвать никак нельзя назвать. Но тёща едва переставляла ноги, а глаза у неё расплывались под стёклами очков. Я едва отговорил её заниматься строительными работами на моём доме с тем, чтобы гасить трудодни. Тесть как будто обиделся на меня за это – вкупе с супругой он надеялся вдвое быстрее ликвидировать задолженность. А Волков пришёл пешком. За ним приковыляла его жена – толстушка Таня. Она тащила за руку полуторагодовалого Алёшку и катила в коляске полугодовалого Вовку. Говорить, что Волков и тесть плохо работали, однозначно я не стал бы. Но они отдыхали слишком часто и сами по себе. Да еще два маленьких «волчонка» куралесили. Младший постоянно орал, и Таня кричала Волкову: Игорь, ну хоть ты сделай что-нибудь. Волков бросал лопату, бетонный раствор и брал Вовку на руки. А старший «волчонок» тем временем молча то сверлил дрелью первый попавшийся предмет, то разбрасывал по густой траве инструмент. Тёща Волкова не только не помогала моей матери готовить еду для многочисленной компании из работников и им сочувствовавших, но и непрерывно и громогласно жаловалась ей – какой мерзавец её супруг. Тесть время от времени терял терпение, бросал лопату, разражался матерными потоками в адрес своей супруги, смачно плевал и садился в свою машину, дабы уехать куда подальше. Все присутствовавшие (кроме его жены) бросали все дела, дружно успокаивали его и уговаривали остаться. Долго державшийся молодцом Волков в конце концов и сам внёс лепту в наш рабочий хаос. У него, как у истинного каратиста, была интересная привычка: при общении с кем-либо имитировать удары. Наносил он их резко, с хэканьем, и всякий раз останавливал руку или ногу в паре сантиметров от головы или корпуса собеседника. Но и «на старуху бывает проруха». Проруха звалась Татьяной. Однажды во время бетонных работ в перерыве между замесами раствора Волков не сумел остановить ногу в двух сантиметров от щеки супруги. Танька «отрубилась» после волковского бокового «маваши». Все бросили свои дела и принялись приводить её в чувство. Даже моя наполовину парализованная бабушка покинула своё лежбище и доползла до пострадавшей, дабы давать свои советы – как её привести в чувство. Спустя час Таня пришла в сознание, но на следующий день её украсил синяк в пол-лица. После двух дней строительства я вычислил: то, что мы сделали втроём, я мог бы сделал и в одиночку, если бы меня не отвлекали от работы чересчур энергичные действия моих гостей. А моей матери значительно облегчил жизнь отказ от услуг Волкова и его тестя. Спустя несколько месяцев той суммы, что я одалживал Волкову, не стало хватать на покупку и одной покрышки, без каких-либо запчастей и довесков. Так что я успокоился. Вскоре возник другой случай, повлиявший на наши с Волковым отношения. Закончив стройку своего дома, я занялся поиском работы. И вскоре прошёл конкурс на зачисление в персонал англо-датской фирмы, строившей коттеджи для «новых русских». Моё знание английского было признано приемлемым. Обязанности на новой работе мне положили небольшие. Иностранцев в фирме было пять человек. Главный из них, имея чисто английские имя и фамилию, по-русски говорил почти без акцента. Изредка он бывал в своём краснодарском офисе, но большую часть своего времени проводил либо на море, либо на квартире у любовницы из местных. Остальные четверо по-русски не понимали. Три или четыре раза в неделю двое-трое из них заезжали ко мне поутру на своём джипе и везли на строящийся объект, на какую-нибудь дачу. Здесь я выполнял необременительные функции переводчика между фирмачами и работягами из местных. Всю конструкцию дома, за исключением фундамента, собирали из импортных деталей. В день мне платили 10 долларов – для того времени и для той местности это были приличные деньги. Плюс обед, плюс ещё пять долларов в час, если от того момента, как за мной заезжали утром, и до того, как высаживали дома после работы, получалось более 8 часов. Плюс премию после каждого сданного в эксплуатацию дома. Но меня угораздило проявить инициативу. Я сказал фирмачам, что многие громоздкие деревянные детали, которые они получают из-за границы в целлофановых упаковках, запросто можно изготавливать в моём городке. Местные работяги это сделают за копейки у себя дома из досок, которые они в больших количествах натащили с ДОКа (деревообрабатывающего комбината), пока тот ещё функционировал. Попробовали – так оно и получилось. Фирмачи решили не останавливаться на полпути. Решили всю деревянную часть конструкций изготавливать на месте. Но их удивляла российская арифметика. Сырьё здесь стоило раз в пять дешевле, чем на Западе. Аренда земли, зарплата работягам, электроэнергия обходились раз в десять меньше. Но стоимость конечного продукта - российского и импортного – были примерно равны, при том, что импортный сюда надо ещё везти, да и качеством он, как минимум, не уступал российскому. Я тоже не понимал такую арифметику, и потому уговаривал фирмачей не торопиться: я сам тут человек новый, дайте срок, чтоб я познакомился с людьми, «вхожими» в администрацию, в соответствующие государственные структуры. Но фирмачи торопились наладить производство. Нашли начальника цеха, который за тысячу долларов в месяц наличными сдал им в аренду станки. Нашли атамана, вхожего в администрацию, который сдал им в пользование (в порубку) большой участок леса – тоже за тысячу долларов в месяц. Нашли сушилку, нашли работяг, нашли транспорт. Я в этих переговорах участвовал как переводчик. Всё вроде бы наладилось, но процесс тормозился на всех уровнях производства. Особенно по части различных разрешений, нормативных актов, инспекций и тому подобного. Местные адвокаты брали с фирмачей 10 долларов в час и учили тому, что и без них всем известно. В конце концов фирмачи решили, что им не повезло: в общем-то демократической стране России они попали в окружение отдельных единичных аферистов. Они плюнули в конце концов на весь свой бизнес и уехали в свою заграницу, но на прощанье оставили в прокуратуре заявления на своих обидчиков. Я тоже попал в число их многочисленных обидчиков. Заявление на меня было по своему содержанию смехотворным, а ещё более смехотворным по форме, потому как переводилось местными переводчиками. Главным, самым тяжёлым пунктом обвинения в мой адрес было: «умышленное и по сговору искажение картины местного инвестиционного климата». Местный прокурор, по жизни умный и ушлый мужик, не мог понять сути обвинения. Но заявление держал у себя под рукой на всякий случай – обычная практика. Волков, работая в то время участковым милиционером, каким-то образом сдружился с прокурором – ездил с ним на рыбалку и занимался какими-то совместными с ним делами. Волков принёс мне заявление фирмачей, порвал его у меня на глазах и объявил, что я чист перед законом. В участковых Волков продержался недолго – вскоре его выгнали из милиции за самоуправство после заявления некоего пьяного буяна, которого Волков слишком жёстко усмирил. Анжела выскочила на крыльцо. — Ребята, побудьте, пожалуйста, при Гришине. Мне нехорошо. Я через силу выговорил ей в ответ: — Анжела, не обижайся, но когда тётка Нинка отвалит – тогда всегда пожалуйста. Пусть Волков пойдёт. — Нет уж, увольте. Я за себя не ручаюсь. Если эта старая подлая обезьяна что-то на меня ещё вякнет, я за себя не ручаюсь. — Ну ребята, я очень вас прошу. Ну, я тоже тогда с вами зайду. Мы с Волковым сдались. На этот раз мне показалось, что в комнате, где лежал покойник, стало темнее. Да и запах теперь казался резче. Гришин уже был одет в новый отцовский пиджак, волосы его были мокрые и зачёсаны на манер как у трактирщиков на иллюстрациях ХIХ века. Когда мы вошли, тётя Нина выхватила тряпку из тазика, отжала её и принялась обтирать покойнику лицо и кисти рук, не глядя в нашу сторону. — Вот так, Игорёчек. Никому ты не нужен, кроме старой пьяницы тётки Нинки. Одели тебя в порезанный пиджак, не помыли, не причесали. И ты ещё их называл своими друзьями! — Анжела, что за дела? Что эта старая клюшка опять будет на нас катить? Тёть Нина! Если тебе тут что-то не нравится, тебя тут никто не держит. Тётя Нина продолжала демонстративно не замечать нашего с Волковым присутствия. — Вот так, Игорёчек. Отходили твои ножки, отработали твои ручки, отцеловали твои губки. Завтра тебя закопают, девять дней ты пролежишь в матушке земле. Потом Господь тебя призовёт к себе. И он спросил архангела Гавриила. «А что за такой человек был Гришин Игорь?». А Гавриил скажет: хороший он был человек. Золотой он был человек. Бывало, в доме у него - шаром кати. А душа горит. Купит Игорёк бутылочку, а один не пьёт – уважительный человек. И позовёт он хороших соседа или соседку. И нальёт мне стаканчик. И скажет боженька: да уж, золотой он человечек. И отправит тебя прямичком в рай. А там цветочки цветут. Птички поют. Кто хороший человек – ему там наливают. Ну, прощай, Игорёчек. Там и увидимся. Слёзы катились по щекам этой пожилой женщины. Она поцеловала покойнику руку, потом в лоб. Кряхтя, пошла к выходу. Обняла Анжелу. — Э-хе-хе, милая. Вот и уходит от нас Игорёк. Вот такая нам потеря. Ты, Анжела, теперь глава семьи. И всё должно быть честь по чести. Завтра стол должна для всех накрыть. Потом через три дня – для самых близких. Потом через девять дней – это для всех. Потом через 40 дней, потом через три месяца только для близких. Потом полжна отметить полгода, потом годовщину. — А ты, тётя Нина, и рада, что Гришин помер: теперь тебя пои каждый день по такому случаю. — Гадкие вы, подлые люди. Два жлоба. Припёрлися из Тбилиси, не живёте здеся – катались хрен знает где, пока Гришин помирал. Как ты, Анжела, с таким отребьем якшаешься? Гони их. А я вот сейчас пойду и договорюсь с хорошими ребятами, чтоб завтра могилу выкопали. — Поздно, болезная ты наша, — Волков скривил презрительную мину,— Я сегодня в обед договорился с Иншаковым. Он с утречка завтра экскаватором-«петушком» выкопает яму и подровняет края и стенки, как надо. Я уже и задаток ему дал. — Какие подлые, низкие люди! Как можно деньги на покойнике зарабатывать? Знаю я этого Ишака. Низкий, бесстыжий Ишак! Не надо нам Ишака. Я сама уже договорилась с золотыми ребятами. Они бесплатно выкопают могилу. Ну, выпить-закусить им дадите, и с собой по бутылке – и слава Богу. — Это что за такие твои «золотые ребята»? — Братья Соловьи – они недавно из Архангельска сюда переехали - и ещё четверых приведут. Всё, Анжелочка, это уже решено. Они завтра они подойдут ко входу на кладбище к семи утра и начнут работу. Тётя Нина на своих коротеньких ножках поковыляла к себе домой, на прощанье удостоив меня и Волкова презрительным взглядом. Волков подбросил меня до моего дома на своей «Ниве». Время уже было позднее. Волков поехал «трубить отбой», т. е. отказаться от услуг Иншакова. С матерью я пообщался совсем немного – обменялся парой фраз. Я уснул на диване, едва присев, чтоб посмотреть по телевизору последние новости. Разбудили меня в пол-седьмого: пришла Анжела. — Найденов, сделай хоть что-нибудь. Сходи на кладбище. Там надо встретить братьев Соловьевых и показать – где копать. Ты знаешь: рядом с отцом Игоря. — Анжела, я не знаю – кто такие эти золотые ребята Соловьи, как они выглядят, где их искать. А что тетя Нина? — Она утром пришла ко мне, ей куда-то срочно надо было ехать. Ну что ты сейчас начинаешь выяснять? Гришин на твоем месте сразу бы взялся за дело, а не выяснял отношения. Мне надо обедом для поминок заниматься. — Позвони хотя бы Волку – пусть приедет мне помочь. — Не стыдно? «Ему надо помочь!» Тебе только проконтролировать копателей, потом расплатиться. — Постой-постой. Из-за чего тетка Нинка вчера весь хай устроила? «Бесстыжий Ишак деньги за могилу берет, а мои золотые Соловьи бесплатно выкопают.» Получается — небесплатно? А из-за чего тогда делали Иншаку отбой? — Как тебе не стыдно, Найденов, из-за денег спорить? Ведь нельзя вообще людям денег за работу не платить? Гришин бы такое не одобрил. Я пожал плечами, прикидывая – сколько отложить денег этим самым Соловьям. Я уже второпях двинулся домой, но Анжела опять меня окликнула. — Найденов, я хотела тебя попросить … Думаю, ты войдешь в мое теперешнее положение … Одолжи мне на какое-то время денег … Ну баксов триста хотя бы. Можно рублями. «Вот мы и приплыли, Найденов. Хотя этого сразу надо было ожидать.» — Волков мне сам вчера четыреста пятьдесят дал … — А мне вчера вечером Волков сказал, что дал тебе триста долларов. И потом … Я хотел напомнить Анжеле: помимо того, что она просит меня дать ей на время (считай — навсегда) денег, так ещё мне придется со своего кармана платить копальщикам и на прочие расходы … Но у меня слова застряли во рту. Подавшись минутному порыву чувства стыда, я дал Анжеле триста долларов. Братья Соловьи и их дружки не подошли ко входу на кладбище ни к семи часам, как договаривались, ни к половине восьмого, ни к восьми. Я побежал сначала в гараж, но оба тамошних трактора ездили по городу. Где — неизвестно. Телефоны ни у диспетчера, ни на проходной гаража не работали, мой мобильник с местной сетью в контакт не входил. Я бегал по соседям Гришиных, чтоб набрать бригаду копателей вручную. Но мне либо не открывали двери, либо дома находились старухи да малые дети. Потом побежал к своим соседям. Уговорил «двух с половиной» алкашей, дал им в руки лопаты и повел на кладбище. Пару раз во время моих перебежек мне попадались «трактора-петушки» (это - которые с ковшами). Первый раз я голосовал, трактор остановился. Я объяснил трактористу, молодому блондину: надо срочно выкопать могилу. Обещал деньги. Тракторист не удостоил меня ответом и молча дал по газам. Когда я увидел второй «петушок», я схватил с земли булыжник, не большой, но и не маленький, и побежал ему наперерез. Трактор послушно остановился. Тракторист – старый лысенький мужичок с морщинистым лицом и еще более морщинистой шеей (Я всегда удивлялся: отчего у городских мужиков шеи гладкие, а у деревенских — такие морщинистые. Что, они больше головой вертят?) Я объяснил суть дела. Обещал деньги. Старик начал мне жалобно объяснять: ему начальник дал срочное задание, если не выполнит – его обязательно выгонят, а другой профессии у него нет. Где сейчас находится его начальник – тракторист не знал. Я выбросил булыжник и махнул рукой. Трактор уехал. Алкаши копали так медленно, что можно было подумать: они просто издеваются надо мной. Но я их хорошо знал: они не могли быстрей работать, да вообще – быстрее двигаться. Я в нетерпении выхватил лопату у одного из них и начал яростно вгрызаться в глинистый грунт. Волковская «Нива» подъехала совсем неожиданно сзади. Я заметил это, когда только из нее выскочила Анжела и начала на меня кричать. На этот момент мы успели углубиться на пару штыков, то есть примерно по колено. Я уже копал в одиночку, а алкаши сидели рядком и по очереди затягивалась большой самокруткой. —Найденов! Ты с ума сошел! Как ты до такого додумался? Отвечай! Да замолчи, не хочу тебя слушать! Что люди скажут?! Что Найденов копал могилу своему родственнику? Я хотел что-либо возразить глупой женщине, но тут вдалеке, на въезде на кладбище, показался трактор-петушок. Я тщательно протер свои глаза, и опять сфокусировал глаза на дальний план, опасаясь, что видение исчезнет. Но тут вместо одного трактора-петушка я увидел уже два. У меня никогда не двоится в глазах, даже когда я сильно выпью. Убегать — убегают куда-то предметы, проваливаются куда-то. Но никогда не двоятся. Я выскочил из траншеи и, радостно размахивая лопатой, понесся наперерез тракторам. Они направлялись на новый участок кладбища, где в последнее время только и хоронили. Но мы-то копали на старом участке, где были похоронены отец, бабушка и тетки Гришина. Мне далековато было до тракторов, которые надо было перехватить, а лопата мешала бежать. Только я ее выбросил, как трактора синхронно, словно на военном параде, развернулись в мою сторону. Трактористы оказались мне знакомы. Первым мне навстречу выскочил лысый старикашка: —Понимаете, меня тогда диспетчер срочно послал на объект, а на объекте я сразу отпросился, и сразу — сюда … Шедший сзади старикашки толстый молодой блондин степенно оттеснил коллегу локтем и, энергично перекатывая жвачку во рту, рявкнул мне: — Ну, сколько отстегнешь, командир? Я старался не замечать блондина. Блондин демонстративно не замечал старикашку, при этом оттирая его плечом. Старикашка метался между нами, все время что-то объясняя про диспетчера. Я спросил – как его называть. Старикашка отрекомендовался мне Витьком, можно без отчества. Я отвел его к Анжеле и Волкову. Но когда я забрал соседей-алкашей и пошел с ними домой, Волков давал указания толстому блондину, а Витек скромно стоял в стороне. …Я страшно проголодался, но при этом меня еще «кидало» в сон. Попросил у матери что-то поесть, поставил на плитку чайник. Стал думать: чем сначала заняться — поспать или поесть. Я сильно колебался. Мои колебания разрешила Анжела. —Ну и что ты тут сидишь? А кто Гришина хоронить будет? И куда этих копателей порастерял? Ты чем думаешь? —Эти копатели – мои соседи, они Гришина не знают. —Ну и что?! Они должны нести гроб. И как ты умудрился их растерять по дороге с кладбища? Мученья мне с тобой! —Кому-то опохмелиться загорелось, кто-то в туалет захотел. Как я мог им запретить? У нас — свободная, демократическая страна. Но потому как о людях судят не по их словам, а по делам, в итоге я оказался виноватым. На процедуру выноса тела я смог привести только двух своих соседей. А Гришинских соседей на похороны пришло много, но все это было преимущественно древние старушки. Ни Дутову и двум его братьям, ни Волкову Анжела не позволяла нести гроб. Даже мне не позволила — ведь «по легенде» я до сих пор числился родственником Грищиным. Главный аргумент: а что люди скажут, если Гришина в последний путь будут нести родственники! Носильщиков в наличии оказалось лишь четверо. Пятый мужик – не родственник – был маленький смуглый старик, новый сосед Гришиных. Если даже кому-то в голову и пришла бы идея подключить этого старика к процедуре выноса тела, то это было не осуществимо. До гроба, лежащего на плечах у носильщиков, этот низкорослый старик не смог бы дотянуться рукой, даже если бы приподнялся на цыпочки. Я вручил старику крест, чтобы он нес его за гробом, благо – крест бы небольших размеров и легкий. Но старик повел себя так, как будто крест был не из дерева, а из раскаленного железа. Сначала он заметался в поисках — куда бы деть крест, потом аккуратно поставил на землю, прислонив к забору. Тщательно потер ладони друг о друга. Столь странное поведение этого приличного на вид старика мне объяснили соседки Гришиных, которых я раньше знал: оказывается, я по своему незнанию доверил нести крест главе местной мусульманской общины. И этот глава такому доверию не обрадовался, мягко говоря. Мужички, несшие Гришина, скоро притомились. Было видно: то один, то другой с трудом переводили дух, чтоб поменять положение своего плеча под гробом. Я пару раз порывался подменить кого-то из них, но братья Дутовы либо кто-то из женщин, которых я раньше не видел, жестом или строгим взглядом пресекал мои порывы. Слава богу, из комнаты и до машины гроб нести было недалеко, и, слава Богу, его не уронили, но весь этот путь прошел у меня в больших душевных муках. До кладбища ехать было недалеко, но случилось то, что я много раз наблюдал в художественных фильмах, но ни разу раньше — в моей жизни. Яркое солнце внезапно скрылось за темно-серой тучей, ослепительно блеснула молния, через пару секунд грохнуло. Отдельные крупные капли через пол-минуты превратились в небесный водоп Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
георгий настенко - короткий отпуск часть 1
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |