Libra - сайт литературного творчества молодёжи Libra - сайт литературного творчества молодёжи
сайт быстро дешево
Libra - сайт литературного творчества молодёжи
Поиск:           
  Либра     Новинки     Поэзия     Проза     Авторы     Для авторов     Конкурс     Форум  
Libra - сайт литературного творчества молодёжи
 Александр Пышненко - Прошлое будущее 
   
Жанр: Проза: Рассказ
Статистика произведенияВсе произведения данного автораВсе рецензии на произведения автораВерсия для печати

Прочтений: 0   Посещений: 30
Дата публикации: 10.9.2020

«Если человек бросил на человека обвинение в колдовстве и не доказал этого, то тот, на которого было брошено обвинение в колдовстве, должен пойти к Божеству Реки и в Реку погрузиться; если Река схватит его, его обвинитель сможет забрать его дом. Если же Река очистит этого человека, и он останется невредим, тогда тот, кто бросил на него обвинение в колдовстве, должен быть убит, а тот, кто погружался в Реку, может забрать дом его обвинителя». ( Законы Хаммурапи «статья § 2)

Бачило – Шроо

I

Конец двадцатого столетия принес в мировую политику еще один глобальный катаклизм: от самой одиозной и кровавой империи, СССР, существовавшей чуть более 70 лет в застывшем, идеологическом виде, - откололись те ее части, которые были с кровью сцементированные, в виде «союзных республик». В этом числе оказалась и Украина.
Сей ядрёный геополитический взрыв миропорядка сложившегося после распада Российской империи и двух Мировых войн (в которых империя выступала, как главный их инициатор в надежде присовокупить еще новых земель), породил цепную, ядерную, реакцию настоящего взрыва. Не оставалось камня на камне от бывшего Союза Советских (сексотских) Социалистических Республик; все распалось на атомы - легкие элементы состоящие из человеческих судеб. Попавшие в эпицентр эпохального социального взрыва искусственно уродившиеся советские граждане, в новых условиях, потеряли всякий смысл своего прозябания. Как сорная трава на этих обломках красной от крови империи, сквозь серый щебень и обломки бетона, вначале появлялись самые примитивные формы хозяйственного выживания – обилие примитивных банд и торговцев.
Ну, и естественно, паразиты – бывшие агенты специальных служб, которые некогда составляли костяк – элиту – СССР, только забравшие власть у коммунистов.
…В это же время, молодой человек, обладатель фамилии - Бачило, - поселяется в одном из скромных сел, - как по меркам Украины, - в северо-восточной ее части, в С. области.
В селе добитом до самой ручки самой «передовой» (так учили в школах и вузах только что порушенной империи) колхозной системой хозяйствования, и самыми же агентами специальных служб (сексотами), которые – со своими стукачами и провокаторами - являли собою монолитное ядро в сонме прочего полуголодного населения бывшей кровожадной империи.
Село присоседилось к левому берегу тиховодной речки; хотя само топографическое представление данного населенного пункта уже не являлось обязательным на многих подробных, географических, схемах. Оно числилось «неперспективным» еще при Советах и, в недалеком будущем, подлежало аннигиляции ( по аналогии с ядерным синтезом).
Крах советской системы, по срокам, значительно опередил естественный процесс отмирания подобных географических даностей. Видимо, природа идеологии, эмбрион которой, был зачат в умах преступников-философов, выносивших ее, воспитанной умами романтиков, умевших выживать в оргазме классовых баталий (доносящих на своих ближних), и пустившая в безбожный свет «построения бесклассового общества» – коммунизма, - целые сонмища советских зомби, населяющих подобные села, - лопнула вместе с отсталой империей. Существовать же подобное порождение беспринципных умов, возможно только в стерильном виде, в созданном отдельном заповеднике, коим до ядрёного развала и являлся приснопамятный СССР (зело прославивший себя обилием пролитой человеческой крови, ставивший перед собою амбициозную идею своего мирового господства).
Село, после геополитического самоубийства осатанелого монстра, осталось существовать только в количестве нескольких десятков обжитых хат.
Упоротые представители касты колхозников и советской интеллигенции ( из числа: учителей и работников сферы обслуживания сексотов-упырей) погрузившись на глазах Бочило в анабиоз отчаяния, сохраняли форму для дальнейшего использования при случайном возрождении прежней жизни на завещанной им территории, которую они потеряли во время «геополитической катастрофы» «на Украине». В этом, выживаемом племени, под водительством «истинного вождя», - альфа-сексота, Бардака, - уготовавшему себе «счастливую жизнь при коммунизме», как сказано в «святом писании» Маркса и Энгельса, и предстояло проводить свои литературные эксперименты, Бачилу.
Ежедневно, эти, «жители племени советских папуасов», жили ежедневным повторением одних и тех же мантр: «крали в сози (колхозе), и було шо вкрасты», «осіння ніч год годує», «при колхозах, ото, й пожили» - самозомбирующие мантры помогали зомбировать себя в одном и том же духе – сохраниться во имя выживания.
В уютном настоящем, которое когда-то было прошлым, в котором альфа-сексоты ощущали себя всесильними имперцами; взращивая свое потомство для услужения в колониальном стиле. При этом в суть повторяемых «крылатых» выражений, они вкладывали свой смисл о тех благах, которые были доступны только им – являлись же мечтой для их подопечных: «вкрасти» в широком ассортименте этого слова, могли только они, имевшие корда-то обширные возможности. Их чада, пользовались привилегиями при поступлении в вузы; будучи студентами, не служили в оккупационных войсках по захваченным коммунистами территориям, не знали что такое запах советских казарм; по окончании которых, их ожидала роскошная номенклатурная должность с обязательным получением квартири к 26 годам, супружеством из своей касты; спецпайками и спецдачами в придачу к прочим благам по надлежащему обслуживанию (в конце концов, они формировали собой элитный семенной фонд «имперского народонаселения» - колониальной администрации). Остальные населюки империи получали, по чину, значительно менше, лишь наполняя значение емкого слова: «украсть» - это могло быть: мешок кукурузы или кусок что-то съедобного.
Однако именно им (сексотам), при независимой Украине, в начальный период, удалось сформировать себе надлежащие синекуры. Между продажными делами, они еще справлялись и со своими шпионскими заданими: подготавливая возвращение Украины в лоно имперского, «Русского мира». Детям, получавшим «видимость образования», зафиксированного записью в дипломе об получении высшего образования, рождавшихся в статусе российских шпионов (сексотов), на коих автоматически распределялись средства уже не только с местных бюджетов, как «военнообязанных» агентов имперского колониального восстановления в государственных структурах формально независимой страны - полагалось еще содержание из имперских кошельков, наполняемых от выгодной торговли российской нефтью и газом: как на мировых, так и внутренних рынках, формально, «самостійной» Украины.
Самая головка (наконечник) агентуры, находилась уже на пенсии, но продолжала держать бразды управления в своих руках; постепенно сдавая дела в политике и хозяйствовании своему подрастающему поколению; превращая «государственность Украины» в разменную политическую монету; в выгодное вложение денег, в полностью «коррумпированном» ими пространстве; с налаженными связями; стремительными социальными лифтами. Чтоб спокойно отправиться на кладбище, унеся с собой в могилу многие конспирологические тайны навербованных стукачей, которые нельзя поведать никому, как и многое из того, что не расскажешь своим внукам, по причинам связанным с вербовкой при упоминании здесь репродуктивной системы. Оставалась надежда, что те сами сумеют воссоздать все это в своем настоящем, в том социальном прайде, в котором им предстоит утвердиться в качестве, таких же, успешных альфа-самцов. Эксклюзивные кадры из фильма про «Крестного отца», они давно уже переиначивают на украинский манер.
Хоронить старого Бардака, съезжались сексоты со всего Козолупского района. Когда мелких колхозников увозили на возах, на которых они воровали в колхозе. В таком, финишном, скабрезном подходе, правда, окончательно выветривалось «величие их вклада в трудовой подвиг советского народа», к которому умерших причислили сексоты.
Село оставалось дожидаться в своей участи в формально свободной Украине.
90-е годы – время потрясений в селе. Искусственно нагнеталась атмосфера скорого возврата прежних порядков. Обычно этими делами занимались «вскрытые консервы» отживающего режима колхозного кормления – сек.соты («секретные сотрудники» - славные труженики «пятого отдела» КГБ).
Соксотами, очевидно, служили те, что некогда занимали «номенклатурные» должности. От директора школы до лесничего: каждый из них создававший свою «агентурную сеть» из домочадцев, любовниц и всяко разных добровольных помощников, готовых поучаствовать на добровольных условиях.
Бачило подавал большие надежды в литературе, которой не существовало в публичной сфере, поскольку литература могла существовать только в независимой форме, а таковой в природе СССР, попросту, не предусматривалось (убитая идеологией литература ( как и журналистика) – называется пропагандой).
Литература при идеологии, теряла живую плоть - реальность. Тоталитаризм не терпел никаких признаков свободы, а тем более – свободы творчества. Все было заасфальтировано т.н. «социалистическим реализмом» - искусственно выведенной формой лжи: разбиты строгие идеологические клумбы и высажены искусственные цветы из тех нарративов, на которых выхаживался ходульный тип «советского человека» - гомо советикус – существо нового типа. Так, Россия, спрятавшись под личину «СССР», под социалистический реализм, замаскировывая свою колониальную сущность, заселяла колонизуемые просторы людьми холуйской модификации. На коих, заставляла жить, своей оторванной от цивилизации, провинциальной жизнью. На воспеваемых просторах: «Широка страна моя родная…от Москвы до самых до окраин… где так вольно дышит человек…», эти заполошные зомби, должны были окончательно потерять свой внутренний мир.
Талант Бачило никоим образом не вписывался в прокрустово ложе «социалистического реализма». Можно было создавать любые шедевры в своем творчестве, но в мире советской действительности он не мог проявиться. Он был лишен возможности получить высшее официальное образование (он не мог социализоваться возле сексота, поскольку для того его родители не представляли никакого значения, а без этого получить такое образование, и даже прописку в городе, чтоб получить примитивную работу на заводе, уже было проблематично). А, значит, поэт, не существовал и для колхозных миллионов. Эти рожденные, как социальный тип особенного человека, воспитанники «социалистического реализма», не признавали никаких «доморощенных гениев», будь у них хоть семь пядей во лбах. Он никому был не нужен в Советском Союзе; звать его здесь было – никак, -- но и выпустить из этих застенков, поэта никто не собирался. Он был никем, потому, что в ранг поэта в Советском Союзе возводили в специальном институте в Москве. Сексоты придумали ему особенную роль: «гонимого» - диссидента, отверженного. Преследовали его с самого рождения.
Однако, наш герой, числил себя поэтом и придумывал себе настоящий псевдоним «Шро́о».
Когда все его принимали, как: Бачило. У нашего гения, не было – нетрудно догадаться - никаких выпущенных поэтических сборников. Их, и не могло быть в СССР, а без оных, – «поэт Шро́о» - мог видеть себя только в кавычках (без кавычек – он мог быть только графоманом Бачилом). Весь род Бачил, уходил в седую древность, был хлеборобами. Пока не империя в 1914 году не решила разжиться новыми землями.
Еще с юности, благодаря стараниям местных сексотских элит (кланов, как они стали себя величать в эпоху украинской независимости) его начали протаскивать по всем знаковым для отщепенца местам: начиная со стройбата… Чтоб, только заглянув у его характеризующие документы (обычно следовавшие за ним строго по пятам, по секретным («Первым») отделам, что существовали на любом советском производстве), ни у какого начальника не возникало никаких лишних вопросов относительно этой сумбурной личности.
Никто из колхозников, воспитанным самым примитивным, советским образованием, и способным понимать лишь самые однозначные тексты, поэтом Бачило не обязан был считать. Поэты – только те, кого должны были знать жители Советского Союза; они печатались миллионными тиражами; самые продвинутые из них проживали в столицах; состояли в членстве своего «колхоза», именуемого: «Союзом писателей (имени Максима Горького)», или, совсем, на худой конец, в украинском варианте – «Спілці письменників (імені Максима Рильского и Павла Тичини)», служили в редакциях пропагандистского толка; продвигали идеи «социалистического строительства» (украинский вариант – «шароварный» - бесконечный эпос о войне казаков с польской шляхтой).
Колхозникам, же, отличающимся особой узостью свого личного кругозора, внутренний мир которых, формировался на весьма уродливых догмах советской пропаганды, начиная еще со школьной скамьи, когда и начиналось впрыскивание идеологического яда: прославляющего романтику прошедшей войны, а с ней, и всевозможную, официальную, ложь. В итоге, с помощью вездесущих агентов влияния, провокаторов и сексотов, вырастал очень агрессивный, неспособный к нормальным проявлениям человеческих качеств, неврастеник, который свои садистские наклонности, чаще всего реализовывал при первой же возможности. В инициированных местах, которыми обиловала жизнь советского человека, такими, например, как служба в армии. Женщины, в свою очередь, обучались распространять клевету, сплетни и наветы за глаза, подключая к этому своих мужчин. Часть общества держалась еще и на виртуальном страхе «традиционной религии», клир которой не чурался помогать, органам, создавать непростые условия выживания для своих подопечных, внося «доносительством», свою, посильную лепту.
Что, в конце концов, обеспечивало комфортные условия выживанию ведемского ремесла в имперском, идеологическом саду, в число которых рядились всевозможные народные целители, а то и маститые мошенники. Подобный фольклор вдалбливался в умы населения для поддержания пропагандистских, официальных мифов и легенд, что бывали призваны оттенять идеологические выдумки о мнимых героях, типа «памфиловцев» и «матросовых». Дикая информация, доведенная стукачами и авторитетными носителями ее, из числа дипломированной интеллигенции, до пропитанного всевозможным вздором сумрачного сознания людей из нижайших слоев, занимающихся в основном физическим трудом, воспринималась, всегда, как нечто, что: «Существует на самом деле, я об этом где-то что-то такое уже слышал». Люди свято носили в себе веру в то, что можно, например, полностью исцелиться каким-то «мумием»; за этой субстанцией, отправлялись целые в экспедиции в горы, лазили по отвесным скалам, соскребали какую-то слизь и несли ее в массы, словно эликсир жизни и панацею от всех недугов.
Косноязычные колхозные старцы, с их «народной философией» (выдумка писателей того времени) выглядели действительно, как мудрецы и светочи. Поэтому, им, не следовало, ввиду своей проницательной упрежденности, обращать внимание на причуды какого-нибудь тунеядца, Бачило, который строгает «никакие не стихи» и «заваливает ими» все редакции (естественно отвлекая тамошних работников от творческих дел).
В Советском Союзе, на слуху были имена тех, кого уже пропечатали (на каком-то уровне: районном, областном, республиканском, союзном). Роберта Рождественского или, например, Евгения Евтушенко («Хотят ли русские войны?»)
«Поэту Шроо» – в лучшем случае - пеняли: за бездеятельное прожигание жизни, -- создавая при этом видимость: «не обращения на него никакого агентурного внимания». На самом деле, беспрестанно наблюдая за ним, глазами многочисленных стукачей. Досаждая ему всевозможными мелкими способами, какие только можно было себе представить. Это стало «почетным» долгом каждого гражданина села – колхозника, - каждый из которых, мог поучаствовать в коллективной травле отщепенца. Коллективное сознание, определяющее в «людях новой формации», порождало весьма распространенный тип хохла в украинской среде выживания.
Хохол – это холуй на всех, кто олицетворял своим присутствием власть «на» Украине:
Альфа-сексот, Бардак.
Этот высоко взлетевший на обильных харчах, мужлан, с пухлыми губами и двойным подбородком, с набухающим пузцом -- каждым новым наростом жира, был обязан Лубянке.
С той далекой поры как его отец был устроен при нацистском Третьем Рейхе в ранге Старосты колхозного двора и перевербован, потом, органами госбезопасности в козолупской тюрьме, уже по освобождении села.
Завербованный трудолюбивыми органами, род, трудился над улучшением породы советского человека. Менялись сытные должности, которые перепробовал он. С каждым годом пребывания на которых, обслуживание и обеспечение Б., качественно, улучшалось ( в том числе и со стороны женской половины); холуистое население, полностью зависимое от альфа-сексота (как и от председателя колхоза), плавилось как воск. Б., все больше напоминал настоящего Будду: покрывался славословьем колхозников, как сусальным золотом. На всех номенклатурных должностях, он подменял, здесь: и ум, и честь, и совесть эпохи. Для колхозных лодырей, он стал – «наше все». Он подменял собой: и праведный суд, и царя в голове. Его мнение было авторитетно для всех судов в этой стране. Он испробовал всех заметных женщин в селе, вербуя их поголовно в агенты влияния своим членом; заимел самую активную сеть в этой части Козолупского околотка. Он искоренял любую крамолу, исходящую от немногих, тех, кто так или иначе завинил ему или его потомству, усомнившись даже в школьных успехах его чад, страдающих неизлечимой дислексией; указывал органам на исходящую от них угрозу существования советской власти на подконтрольной ему территории, а значит и Советскому Союзу, в целом. Не оставалось, - в этой местности, - не единой хлебной должности, начиная от председателя колхоза или сельского совета и заканчивающийся простым лесником, на которых его бы не попытались применить, как танк «незаменимого руководителя». Этот крепкий, кремлевский холуй, был желанный для женщин, здесь упырь. Сын, рожденный при немецкой оккупации, когда советские люди гибли на войне миллионами, в бессмысленных атаках, форсированиях и штурмах рейхстагов. Б., «выбился в авторитеты» уже при андроповско-брежнеском дуумвирате. После очень подозрительного покушения на Брежнева в 1969 году. Тогда, власть в СССР, - по сути дела, - оказалась в руках КГБ, во главе с Ю.В.Андроповым. Как и в любом престолонаследии, власть на местах теперь передавалась от альфа-самца к его старшему отпрыску (преодолении необременительных этапов инициации (школа, вуз, номенклатурная должность)).
При появлении Бачило, альфа-принц, как раз примерял первую должность в селе, придуманную ему в существующем на бумаге колхозе: «главный инженер». В обязательную синекуру входило наличие колхозный блядей – молодых девушек в напичканной ими колхозной конторе. Для того, чтоб этот маразм эпохи хоть как-то походил на прошлую, колхозную жизнь, в нескольких сараях, - удерживались практически без кормов, - условное стадо в несколько десятков, страшных на вид, мосластых, коровенок.
Колхоз полностью разрушенный кланом альфа-сексота; продолжал существовать лишь на казенной бумаге, увенчанной трезубцем (кощунство, используемое еще в 90-х годах, когда, эта, околоколхозная рать, кривляясь и бранясь на независимость, держалась за службу во властных структурах Украины (страшно фальшивя при этом), агитируя население за восстановление СССР; не переставая растаскивать остатки имущества, не брезгуя воровать те средства, выделенные из районного бюджета, для канающих на фермах в страшных муках, голодных животных).
Эта разруха была выгодна только поэту в Шроо. В ней была разлита вся поэтическая прелесть разрушения старого, с зародышем – обновленной родины, Украины. Новой независимой страны, на огромной, политической карте, планеты.
Колхозным стукачам стало выгодно над, чем трудиться – вылезая из своей змеиной кожи, они доносили Б., об этом, несносном Бачиле.
Б., начинал поход против украинской независимости, в уничтоженном им же постсоветском селе. Ему необходим был такой типаж. На его примере, Б., будет показывать: как он воюет с украинской независимостью.
Украинизацию украинцев надо постоянно ограничивать, поддерживая в них состояние постоянного страха перед возвращением имперских порядков.
Из одного состава парламента в другой, перебирались сотни откровенных агентов – воюющих с независимой Украиной. Это считалось нормой. (Сидят они и сейчас, еще в большем количестве). Значительное количество украинских патриотов, были убиты за эти годы на внутренних и внешних полях сражений. В это время, выбранные колхозниками враги Украины, воюя против них в когортах «депутатов и чиновников», окормлялись средствами из ее же государственного бюджета.

2
Сильное преимущество подпольного писателя – в свободе его пера: он не держит в воображении ни цензоров, ни редакторов, ничто не стоит против него, кроме материала, ничто не реет над ним, кроме истины.
(Солженицын Бодался теленок с дубом)

Поэтом, Шроо, назначил себя сам и (без этого не может быть настоящего творчества).
Так считали и те, кому он давал читать стихи, - в студенческие годы, - все они отзывались о его творчестве в похвальных тонах; особенно дороги воспоминания о своем бывшем товарище, который носил их своей еврейской бабушке, - ценившей литературу, - предсказывавшей им большое будущее.
Для добропорядочных граждан советской империи, поэзия Шроо оставалась за семью печатями. И таковой бы она и осталась навсегда, если бы не прекратил своего существования Советский Союз, или поэт Шроо не нашел возможности напечататься за рубежом своей Отчизны, что, тоже, выглядело весьма проблематично, поскольку там тоже приоритет отдавали избранным авторам, в основном представителям еврейской иудейской ментальности.
Шроо считал себя «неразбавленным» украинцем, сочинившим себе нелепый сей усредняющий псевдоним, по которому сложно было идентифицировать его национальность; он всегда и во всем гнул свою линию. Упрямо не желал превращаться в некий, переходной тип - «хохла», - в ипостаси которого, его, в принципе, смогли бы трансформировать во что угодно (или: в кого угодно).
Он не счел нужным в ХХ веке погибнуть в стихии украинского язика; пробуя выразить себя в его лубочном стиле. Всевозможные провокаторы от культуры, создавая видимость существования украинской литературы для всего мира, - шароварной, лубочной, гротескной, – напропалую уничтожали обереги украинской нации, как таковой. Используя в этой вековой интриге российских спецслужб, выдавленную на весьма далекую периферию от социальных отношений, украинскую мову, - ибо: какому же здоровому на вид, жизнеутверждающему организму, явилась бы в голову мысль, связывать себя какими-то значащими, психологическими узами, с чем-то уже давно отжитым, развивая себя в духе ХVII века от рождества Христова?.. Для этого – достаточно энтузиастов; реконструкторов.
У Шроо не возникало не единой попытки публиковать что-то в изданиях принадлежащих, этой, их, «Спілці письменників».
Шроо бежал в темпе своего стремительно развивающегося века, чуть забегая наперед (на пороге интернетизации). Это обстоятельство никоим образом не сказывалось на его творческом потенциале. У него было достаточно тем для образного выражения себя. Не только неразделенная любовь. За спиной была еще служба в СА: в стройбате, куда его затолкали за несуществующие прегрешения его родителей. Долгие годы шатаний по Советскому Союзу, в составе разных геофизических групп и партий. Жизнь в больших и малых городах. Войны с чиновниками и сексотами (в одном лице). Эти события совпадали с поисками собственного пути в литературе; становления особенности собственного стиля.

Все, что рождается не бескорыстно, это не самое лучшее. Самое лучшее — то, что не записано, что сочинено и исчезло, растаяло без следа, и только творческая радость, которую ощущает он и которую ни с чем не спутать, доказывает, что стихотворение было создано...
(Варлаам Шаламов Колымские рассказы. Шерри-бренди)

Шроо, долгое время своей юности, жил поисками жизненной опоры и точки приложения сил в местах соприкосновения с человеческими сообществами и трудовыми коллективами. Однако, лишь, привыкая к тому: как легко рвать социальные связи с сообществами людей, каждый раз переходя с одной работы на другую. Проделывая эту процедуру, чаще всего, по собственной инициативе, по какому-то неистовому желанию познавать мир и в поисках правды жизни; пролагать на житейской карте как можно больше познавательных маршрутов, сменяя географические декорации. Вряд ли кто из его сверстников способен был поступать так же легко, как это учился делать он. Совок очень неуклюж; сконцентрирован в неопрятных заводских и фабричных общежитиях. Существовал, к тому же, жесткий институт прописки. Только такие, как он, – путешественники и вольные люди, – не могли, казалось бы, манкировать этими социальными условностями и табу, придерживая себя в определенных рамках поведения.
Этапы жизненных поисков, обычно, фиксировались синими штампами в паспорте – и приносили «позорное» прозвище, в сильно забюрократизированной среде: «летун».
В это время, в Шроо концентрировался дух, той, фальшивой эпохи - увиденное и переосмысленное в ней – новизной – находящее отзыв в его мыслях, которые необходимо было зафиксировать на бумаге. Что не возьмешь из прочитанных книг и не выколупаешь из носа. Мысли, будоражащие его, требовали некоторых остановок в его маршрутах. Поэтому, Шроо, иногда, наведывался домой. Чтоб скоро, снова вернуться на круги своя.
Развал Советского Союза, застал его в провинциальном Козолупе, на одном из многочисленных, тамошних, заводов. Он живет первыми попытками: обуздания своих мыслей, в рамках поэтических рифм. Что-то записывает, и отсылает в Москву.
После развала СССР – сразу же – опускается на село, чтоб в тишине от суеты мирской, закончить внутренние преобразования.
Детские воспоминания о счастливых летах своей жизни, дали фон летящему в тартарары, тоталитарному монстру, СССР, подсказали ему опору в забытом богом и людьми, селе: чтоб в обстановке свободного парения над быстро дичающей территорией, развивать проблески своего литературного дарования.
В последние дни в Козолупе, на съемной квартире, у него уже не уходили из воображения картины детских воспоминаний. Эти огромные, вздымающиеся над горизонтом бело-розовые облака над отрогами Среднерусской возвышенности; весенний запах голубых и бледно-розовых сиреней несущийся благоуханиями из неухоженных палисадников. Витающие над садами медовые ароматы яблочного Спаса. Запахи дождей. Мокрых лугов. Трели соловья. Теньканье синичек. Нахохленные снегири на смородине. Воробьи. Ласточки. Стрижи. Все что пахло и кружилось в волшебном вихре его воспоминаний, заставляло его мечтать; тесно переплеталось с запахами свободы творчества, которую он обретет, когда вернется в село. Этими мыслями было заполнено все ему внутреннее пространство.
Расхаживая по сибирским хлябям, в составе всевозможных геологических организаций (как и подобает заправскому джек-лондоновскому герою), - рюкзак его памяти был набит ощущением оставленной отчизны, Украины ( уютного ощущения домашнего очага, а также, воспоминаниями, связанными с первой любовью, встреченной им слишком рано, почему обреченной быть потерянной по злому умыслу, приставленного к нему на обучение, стукача). Цепкие юношеские воспоминания, заполненные этим событием, роднили его с соседним селом. Он жил этим миром даже больше чем настоящим; он был, по своей природе, человеком способным погружаться в свой собственный, внутренний мир. В этих «экспедициях» в недалекое прошлое, он заново как бы снова переживал свою первую любовь хоть уже и без той хорошенькой, юной принцессы, когда-то превращенной злыми колдунами во что-то противоположное - по его определению. Чувства, же, привыкли к подобным, язвительным подколкам, вечно оппозиционного к ним рассудка, не страдающего трепетными привязанностями, отличающегося мнительной мстительностью, бескомпромиссностью к недоброжелателям (не говоря уже о своих врагах); активно накапливающим житейский опыт и занимающегося подготовкой его к закладкам к длительному хранению в ячейках памяти; с жесткими периодами самобичевания, в виде всякого рода сомнений и разочарований, вызванными неудачами. Закаленный на самом деле, разум, существовал на то время: избирательный, твердый, сильный своими всесторонними познаниями, гибкий и пластичный – сторицей компенсирующий ему все потери от не(до)развитости чувствительности. После утери любви, в нем, произошли какие-то качественные потрясения, заимевшие цель, окончательного устранения чувств от управления его настоящим и будущим. Превращая чувствительного и сентиментального юношу, в холодного, и замкнутого на своей личной территории, творца; поэт в котором замер, и стал медленно перерождаться в прозаика
С момента поселения в пространстве своего жилища, Шроо, мог всецело посвящать себя свободному полету в страну грёз - отращивая в себе творческое начало, - окучивая и лелея свои мысли. Облачать отдельные, доселе улетучивающие в небытие фразы-фантомы, которые до этого не было возможности зафиксировать на бумаге, лишь создавали, и развивали, бесконечное пространство его воображения, - то, теперь, должны были превращаться в мобилизационный ресурс, претворяясь в стройные когорты его небольших, пока что, текстов. Он должен был облинять этими мыслями, чтоб переродиться из обычного дерзкого, угловатого графомана - в неоднозначного, скованного железной логикой внутри, прозаика, или, повидавшего виды, поэта. Процесс (инициирование) будет происходить болезненно; сие действо инициации, обычно, происходит в сумерках переходного периода; подвержено болезненным дискомфортом, созидательного характера, и сомнениям у собственных силах. Что, постоянно – тактически – меняло бы направление его движений к вершинам познания ремесла; отшлифовывало бы, в конце концов, его литературную интуицию – и: технику. Тем более, что процесс обучения - внутренние вариации – невидимые никому – изменения, происходящие в нем, приносят весомые плоды, не скоро: как случилось, в его случае, когда появился его первый рассказик в одной киевской газетенке. Первая значительная вершина, взятая им после долгого подготовительного периода. Два года он готовил это событие!
Стихи он, теперь, сочинял очень редко; они уже не удовлетворяли его возросшие запросы на серьезную литературу. Адская, горячечная чувствительность к стихосложению, и в юношеские годы, гасилась холодным дыханием расчетливого рассудка. Теперь же, в минуты вдохновения, в ледяной пещере своего воображения, зарождались лишь прозаические формы. Они служили слепком из окружающей действительности; мысленно перенесенные вовнутрь него, иллюстрированных на отполированных стенах воображения - все эти флюиды, теперь, пропускались через накопившийся опыт, возвращалось к жизни, уже, в качестве литературных сувениров.
Лучшее сохранялось в памяти – огромные сундуки набитые алмазными бриллиантами мыслей, самоцветными метафорами, блестящими эпитетами и высокими горами золотого словесного песка. Эти сокровища принадлежали только ему – творческому человеку, - по крупицам собравшему все это, и, теперь, рассылающему это в реальный мир, в качестве небольших, ювелирных украшений.

3

Постоянные возвращения в родимые пенаты из дальних странствий, были сродни явлению из неоткуда. Словно птица, возвращающаяся домой, после (не)долгого зимнего пребывания в дальних странах.
Вначале это никак не связывалось с его творческими потугами; он просто приезжал, отдыхал и быстро отправлялся в новое путешествие; ему казалось, что он сможет где-то влюбиться и зажить (в каком-то месте) спокойной жизнью простого обывателя. Но всякий раз, в последний момент, что-то опять складывалось не так. Он доходит до мысли, что за ним неустанно следят многочисленные глаза стукачей; кому-то постоянно что-то докладывают о нем, что приводит к незамедлительным расстройствам его дел.
В Сказочной империи, в которой правила бал идеологии, принято было наблюдать за всеми инакомыслящими. Перед наушниками (доносчиками, филёрами, стукачами) открывались, известными ключиками, все возможности своего жизненного устройства. По их доносам, диссидентов изгоняли отовсюду, не принимали на работу; в конце концов, подводили под уголовные статьи, чтоб изолировать в лагерях и тюрьмах – поэтому Шроо, почти до тридцатилетнего возраста, «укрывался под крышей геологии», спасаясь там от «их всевидящего глаза и все слышащих ушей». Приличная заработная плата, позволяла Шроо не ощущать голода, и всегда иметь приличный, опрятный вид, вполне соответствующий его молодому возрасту. Он научился, легко, уходить от сексотов и стукачей; петляя по своей судьбе, словно заяц от погони.
Каждый раз, возвращаясь на круги своя, он заставал отчаянные перемены в судьбах своих домочадцев. Тетка творила конфликт с его матерью (заварила судебную кашу); прожив почти век одной семьей, где, каждая, воспитали своих детей. Причиной этих распрей – была небольшая, отцовская, хата.
Тетка, всю жизнь подготавливала почву для аннексии жилища. После смерти своей матери, она, планомерно, выжила (старшего) сына сестры, а потом принялась за устранение следующего препятствия – ослепшую, с трофическими язвами на ногах, сестру. Создавая, с помощью власти, ей, невыносимые условия существования.
Мать Шроо теснилась отдельно, на «своей половине» хаты. Тетка угрожала ей «перекрыть кислород»: законопатить в тесной комнатушке, отошедшей «по договору». Как и всякая колхозная стерва, всю жизнь подлизывавшее задницы колхозному начальству, подпевавшая сек.сотам (разнося по селу выгодные начальству версии), она рассчитывала, и получала, поддержку от них. Сплетничая по селу, она могла рассчитывать на желательное «общественное мнение» и заступничество в суде: когда дело дойдет до настоящего раздела имущества. Мать, проработавшая учительницей, оплачивающая корма для домашней животины, которых всегда был полный двор, вынуждена была, теперь, терпеть эти паскудства.
Тетка давно проживала в Козолупе, у своей дочери и мечтала устроить той дачу в этой хате ( в те времена, сельское жилье, гарантировало уровень выживания в городе).
Шроо, вникал в эти семейные ристалища, и грозился тетке; защищал свою мать.
Как и в прежние годы, приезжая домой на побывку, Шроо, отправлялся в свои заветные места – на луг и в леса, - прогулочным шагом добираясь к местам своего босоногого детства. По дороге, он мог встретить приятного знакомца: в виде дерева или камня, дежащего в придорожной пыли. В свою очередь, Шроо, был для них таким же родственным объектом, - что, каждый насельник этих мест, старался попасть ему на глаза и засвидетельствовать свое присутствие – разными, приходящими, мыслями. Шроо, с целой гаммой приятельских чувств, отзывался к ним. Шроо, мог, буквально, раствориться в них мыслями.
Погружаясь в этот мир – как и в свой собственный – Шроо, выглядел странно.
Чем всегда пугал зашоренных колхозных бездельников; только недавно обзаведшихся своими паспортами. Став относительно поздно свободными гражданами своей Сказочной империи; до этого они числились государственными рабами-колхозниками.

Гегель: "Ни один человек не может быть героем для своего лакея. Не потому, что герой — не герой, а потому что лакей — только лакей. Крепостное право отменили в прошлом веке, 46 лет назад; только в 1974 году освободили колхозников. Можно сколько угодно жертвовать жизнью ради лакеев, холопов и рабов, но это не сделает их свободными людьми.

У колхозников никогда не возникало желания стать свободными людьми; хотя многие из них перебрались в город, устроившись на многочисленных козолупских предприятиях. Они видели свою свободу в рабстве. Рабство, считали они, это и есть: самая настоящая свобода, когда хозяин выдает объедки и позволяет лизать собственные сапоги.
Дочь тетки, делила полученную прапорщиком-мужем квартиру с тремя детьми, зарабатывала себе авторитет сексота. Обычно, запуганными гебнявыми кликушами и всевозможными агентами влияния, колхозники, находились под влиянием тех же сексотов и провокаторов, и их многочисленной челяди. Пропаганда пугала засильем в стране педофилов и педерастов – поэтому «отверженных», легко, превращали в объект травли. Тетка и ее дочь, - уже, как сформированные агенты влияния, стукачи, - находили в этих сплетнях путь к захвату его жилища; они принимались всячески педалировать распространение сексотских небылиц.
С приобретением необходимого авторитета, дочь-доносчица проходила как бы инициацию для вступления в сексотскую касту; выдала своего сына-инвалида за внучку альфа-сексота, Бардака, -- успешно встраивалась в козолупскую псевдо-элиту. Теперь ее дети могли успешно учиться в университетах по их квотах; оставаясь такими же недалекими, как и она сама.
По окончанию последней Мировой бойни, оставшиеся без своих мужчин, - бездарно утопших и угробленых сталинскими бандитами, поименованными в сводках СовИнформБюро: «командующими фронтов, членами политсоветов и «маршалами СССР», в осенних водах Днепра, или на заминированных подступах к оному, - женщины, выносили на своих плечах всю тяжесть устройства среды обитания для нового поколения сексотов. Они же, учились в этих условиях выживать: став основной, «обстукивающих своих ближних», категорией населения; требуя за эти услуги, некоторых привилегий для своего потомства. Их детей, поголовно, зачисляли стукачами. Они стучали на Шроо, у которого отец, побывав в плену, спасаясь от концлагеря, - оказался в немецкой полиции, - после чего уже не мог не на что рассчитывать в Сказочной империи (в Украине, как ее части), кроме того, как быть постоянной жертвой.
Звериное племя сексотов, выживало за счет самых жутких вымыслов, чтоб хоть как-то благоустроиться в настоящем.
…Уходя в луга, Шроо – отдыхал здесь душой и телом. Шроо уходил в себя, в свои ощущения, в свои прикосновения, сравнимыми с погружениями в глубины своей памяти.
Кокетливые розоватые крестики луговых гвоздик в траве, смотрелись гораздо приятнее эфэсбешных присмотрщиков за местными нравами колхозных бездельников; ясновидение полевых ромашек, с белоснежными лепестками и солнце видной срединой, по сравнению с колхозными ведьмами, не могли никак угрожать его неясному будущему. В маревах разгорающегося дня (он выходил в 10 часов и бродил, обычно, до полудня), его взгляд цеплялся за общий луговой порядок. Раскиданные по лугу, подсохшие в летние дни, султаны коровяков, с листьями - от салатных до бурых расцветок, - и усеянные бахромчатыми мелкими щетинками из ложных колючек – служили ему надежными ориентирами в зеленом царстве. Сразу же за выросшими, Соснами, кое-где мелькали, искорками в сухой траве, красные звездочки луговой гвоздики, повисшие на упругом и жестком стебельке. Синие цветочки черноголовок, ладно сидящие на низких стебельках, обитающие во влажной низине, что между озер: Малый и Большой Скорыкив. За солнечными цветочками куриной слепоты и голубеньких глазок незабудок, поселившихся между лоз, на берегу – озёрные чаши; не задерживаясь, он следовал дальше, к лесу Бурывня, радуясь солнечному дню (или хмурому утру, если идет дождь); он ежедневно спешил в ту сторону, наблюдая щедрую красоту, насыщая свои клетки радостями нового дня. При этом - испытывая приливы радостного настроения, как и в былые времена своего детства. Наблюдая гусиные лапки, - желтые невзрачные цветы с парными замысловатыми листочками под босыми пятками в детстве, и, теперь, теми же ажурными коврами, лишь сняв модные туфли, ощущая своей плотью все те же прикосновения зеленого бархата. Брел дальше, попадая в известную пропасть давно ушедшего времени, по песчаным откосам вдоль речки; глядя на торчащие у воды, гладкие лозо-подобные стебли сусаков, с чуть розовыми соцветиями-коронами. Пока не оказывался стоящим у какого-то, запомнившегося ему с давних времен, места, навевающим ему какие-то светлые воспоминания. Прошлое для него, как для творящего человека, служило материалом, из которого можно создать что-то настоящее – стихи? или прозу?
И это происходило всегда, под стрекот и улюлюканье (на насекомом языке) кузнечиков, цикад, птичек и прочей разного вида живности, которая в летнюю пору, заполняла все пространство.
Шро́о, всякий раз, подчиняясь какому-то бессознательному импульсу, исходящему изнутри, уходил сюда, на Плавни. Пересекая неглубокий ручей, Перебродку, связывающую обе Ковбани – длинного колбасоподобного залива, в летне-осеннюю пору соединенного между собою естественной водной перемычкой – подымался на возвышенный берег… Строго на север - село Кремень, до него чуть более трёх километров. Село как бы возникало на возвышении, разрастаясь по мере приближения к нему. Приближаясь к нему, Шроо, как бы, шел вперед к своему прошлому. Время тяжких раздумий и житейского выбора. Следуя в направлении озер Большого и Малого Закругов; он безошибочно рассчитывал свой маршрут – всякий раз, попадая в проходы между каскадами из цепи более мелких озер, находя среди них, дорогу.
Добравшись до Бурывни, он прогуливался по дороге до ухоженной могилки. Возвращался на опушку, к вековым дубам. Отсюда, с высокого места, он мог наблюдать все Плавни. Это: на полпути между селами. С каждым из этих сел у его в памяти хранился целый ворох воспоминаний. Совершая очередное путешествие в сторону своего прошлого. Во время становления андроповской системы доносительства, агентурных сетей и сексотских кланов. Время, когда завербованных начальников, заставляли проходить в вузах тренинги (по нынешней квалификации), чтоб получать дипломы, чтоб уже на «законных основаниях» руководить своими кланами. Время, когда колхозники получали паспорта. В это время Шроо, впервые влюбился.
Из села убегает, на жительство в Козолуп, практически вся молодежь.
Впервые Шроо сталкивается с предвзятым к себе отношением; с подлостью тех, с кем предстоит налаживать социальные связи. Они, уже тогда, приучаются к агентурной работе. Такие, они были, будущие стукачи и провокаторы – сержанты советской армии. Они не привыкли церемониться с предназначением творческих людей. Шроо, все же, удавалось как-то еще ладить с будущими кирпичиками «оплота российского колониализма». С самого детства он привыкал к их подлостям и предательству, хотя их интрижки по капельке сливались в его потери. Это из этих, бездарных и тупых, постоянно обучаемых и натаскиваемых, нащупывающих социальные связи между собой на самом низу человеческих отношений, власть готовила «авторитетов», «элиту», - свое будущее, - из сексотов и стукачей-провокаторов (не из талантливых людей, с творческим началом, как у Шроо). Родители колхозников приучали своих чад, сызмальства, быть на подхвате, холуями, у сексотов (армия корректировала). Демобилизировались, напялив на себя потешные жупаны с галунами, «получали» жен; работу на одном из многочисленных козолупских заводов; квартиру, согласно статусу в сексотском клане: к 26 годам («добровольным» стукачам из народа - к 40-ка).
Шроо, должен был потерять, к этим годам, все; его родители не состояли в сексотских сообществах-кланах. Он не стремился одевать потешных мундиров, в которых возвращались домой советские дембеля. По купленным мундирам и значкам на них – принято было встречать.
…В 12 лет он потерял тридцать процентов зрения, в 16 свою первую любовь, к 22 годам в нем не оставалось никакого доверия к сказочной власти. Вид престарелых советских вождей – вызывал в нем отвращение. Старший брат по матери, попавший в обойму директора школы – сексота по-призванию – получивший высшее образование (благодаря этому), вынужден был защищать от его нападок престарелых членов политбюро. К 30 годам, он уже не верил в семейную идиллию. В свои 34 года, он избавился ложных иллюзий, относительно вступления в «официальную литературу». Оставалось верить только в себя, в собственное эго – как проявление высшего человеческого (божественного) присутствия.
В чувственной юности: чувствительная потеря первой любви, - для развивающегося человека: знаменует переход к следующему этапу развития. Что - и: определило направление его развития, с точкой опоры – на литературу.
Шроо сочиняет стихи, но этого уже недостает для выражения собственного эго. Он старается подавлять в себе поэтические инстинкты. Большая любовь, воспламенившая столь ранние, глубокие чувства, не став завязью для образования новой семьи, лишь влияет на выбор жизненного пути; выжигает чувственность изнутри, оставив заполнять его духу, работой холодного рассудка.
Роберт Бернс (книга стихов, подарок старшего брата на день рождения) и Сергей Есенин (присвоенная братовой собственности), по сути дела, трудились над его юношеским восприятием мира; формировали стиль его понимания действительности; заставляли делать осмысленные шаги в литературе; помогали репродуцировать мысли; нащупывать прочные связи между словами. Возникла потребность много читать, чтоб мысли получали необходимую объемность. В его сознании происходили сложные метаморфозы: литературные образы, вплетались в его мечты о собственном будущем.
Создавался внутренний стиль - литературный стиль.
…Заключительные школьные годы. Соседнее село. Шроо не живет в общежитии; мать снимает жилье.
В общежитии, он прожил чуть больше чем полгода. Все шло как бы нормально до тех самых пор, пока он не влюбился. Дальше последовала дикая череда придирок и травли. Взрослые колхозники охотились за ним - 16 летним пареньком. Даже не осознавшим себя отдельной личностью; стоящим на пути освоения жизненных путей к самосовершенствованию. Как это не странно, они поставили его на первую ступень высокой лестницы – дав понять, как следует формировать внутренний стержень, чтоб противостоять внешним угрозам, исходящим от среды обитания. Школьными уроками, впрочем, он пренебрегал. Четко уловив их бессмыслие в своем будущем: ученики подвергались идеологической обработке пропагандой, ничего общего не имеющей с образованием. Это была обязательная программа, чтоб определенный контингент учащихся-сексотов, мог на законных основаниях претендовать на вузовские дипломы – заменив собою дряхлеющих колониальных чиновников. Вузовский диплом вводил его обладателя в когорту неприкасаемых чиновников.
Школьные сексоты, возглавляемые дебелым директором С., гнули эту линию. В этой школе, Шроо, уже, не претендовал на приличный диплом, позволяющий ему избежать советской армии, получить высшее образование, получить должность, жениться и получить от государства жилье. Так, доучивался. Эти, особые привилегии, получали только сексоты и дети, приравненные к ним.
Хозяйка, бывшая колхозница, ладная пожилая женщина, представилась бабой Манькой (на украинский манер), - жизнь, прожившая вне семьи; бездетная «ведьма», с которой, он неплохо уживался целых полтора года под одной крышей. Она преподавала ему азы изотерических познаний: учила «символам веры»: сновидений, гаданий, предсказаний и врачеваний. Она, позиционировала себя, как ворожка (ворожея). Своего ремесла она не скрывала; много поведала о своем ремесле.
Обычно, перед сном, между ними затевались, неторопливые, разговоры.
– Хіба це вперше таке життя на землі? Ні, не вперше… - слышался ее голос из-за занавески. – І, колись було вже таке, шо люди жили на цій землі. Откопують, же, волосся. Згодом, все зникало. А тоді, знов, появлялось. С тих пір, ми й живемо.
- Великі ящури повзали кругом. Мамонти паслись. В процесі еволюції, згодом, появились і люди. - Шроо доводил до нее понимания суть теории эволюции, Чарльза Дарвина: «О происхождении видов».
Хазяйка, терпеливо, не отвергая ее, выслушала научные аргументы - снисходительно выдерживая длинную паузу (бывало, что на целые сутки), словно примиряясь в душе с его, детскими, наивными заблуждениями, и, снова, через какое-то время, возвращалась к прежним своим убеждениям:
- Ми живимо так, уже не вперше на цій Землі. Звідкілясь же приходять до нас віщі сни? Хтось нами опікується, там, на небі. Звем, його: Бог...
Это было время, когда от Шроо уходила его любимая девушка. Уходила, словно пряталась в сумерках его сознания. Оглянувшись, лишь дважды. После чего, сгустившаяся темень, окончательно поглотила ее стройный силуэт: во времени и пространстве.
Это был сон. Они расстались. Лишь дважды, потом, она предпримет слабые попытки к сближению; он - отринет. За ее спиной уже маячили персонажи того колхозного бытия, высовывая свои прыщавые морды. Эта девочка ими превращалась в своего монстра. Она ставала населением колхозного мира. Смысла звать ее за собой в тот мир, в котором он мечтал поселиться - не было уже никакого резона. Она превратилась бы в обузу для жизни в социальной невесомости, в какой проживают все творческие люди.
Хозяйка бросала перед ним карты на стол – и говорит об этом же. Она оглашала ему все, как приговор времени:
- Ви ніколи не будете з нею разом. – Он молча слушает жестокий вердикт ведьмы, прячась за безразличие на лице. Мол: «никто тепер не помешает мне стать поэтом».
Нескоро все сможет поменяться ему в лучшую сторону. Он еще юн, и красив своей романтической чистотой. Контуры сильного внутреннего характера все еще изобилуют острыми шипами, выпячиваясь, где надо и не надо, в неясной манере выражать свое отдельное мнение. Он пытается много говорить, но голос его души не слышим. У него нет еще никаких социальных связей. Он заблудился в глухом, социальном лесу. Он еще должен пройти инициацию творческим процессом, чтоб докричаться до народонаселення Сказочной империи?..

Инициа́ция (лат. initiatio «посвящение; совершение таинства») или посвящение — обряд, знаменующий переход индивидуума на новую ступень развития в рамках какой-либо общественной группы или мистического общества.

Его разрыв с девочкой случился на летних каникулах; его уже со всех сторон обложили сексоты (учителя видели в нем неудачника: селяне – «полицая», посягателя на их свободу и дочерей; сексоты – изгоя, диссидента – это была их мерзкая работа, поганить людей из зависти).
Запутавшись в интригах, травле и сплетнях, Шроо уходит глубоко в себя (в глухую защиту). В этой какофонии раздающихся со всех сторон голосов, он отчетливо улавливает арию ведьмы – своей хозяйки. Социальный шабаш темных сил, у которых появилась шанс при дряхлеющем Брежневе. Коммунисты и сексоты – превратились у вампиров в Сказочной империи; в этом симбиозе они проживут до окончания сказки. Поэты это прочувствуют на своей коже.
По принуждению или в силу жизненных обстоятельств, хозяйка поделилась своими откровениями-заклинаниями. Ее ложь не была сопряжена с правдой, поэтому Шроо легко ее перенес, так как прилежно учился переживать все невзгоды: внутренней твердостью. «Вроде бы, какой-то (имярек) пришел к Шроо, когда он лопал сало, и не поделился со своим товарищем».
Это были показательные сплетни, для всей Украины. Сало – мерило достатка и процветания. Символ уровня социальной адаптации. Таким образом, ведьма, по замыслу Сатаны, открывала для поэта врата социального ада.
Это была ложь чистой воды. Ложь уже потому, что никакие товарищи к нему никогда не заходили (он к ним ходил). Ведьма пользовалась авторитетом в социальной среде обитания, при удобном случае, раздвинула масштабы территории для своего влияния. Она использовала инфернальные возможности. Она сыграла на страхе родителей той девчонки, которую Шроо полюбил – превращая своих слушателей в кикимор. Она создавала химеру того, что жители охотно смогли воспроизвести в своем воображении. Она руководила тучами неправды, испортив для него социальную атмосферу.
Распустив сплетни, ведьма укрепила свое социальное положение в обществе. Ее жизнь – это существование энергетического вампира. Ей нужен был этот молодой человек; его молодые, жизненные соки. Было чем утолить бесконечную энергетическую жажду; напиваясь из чистого источника.
Ведьма «Манька», оказалась еще той жрицей инфернального мира: настоящей энергетической вампиршей. Смотрелась авторитетной женщиной; у нее всегда гостили подружки.
Шроо, получил примерный урок. Пошлая, ведемская ложь, никак не могла повредить его творческой целеустремленности. Она была рассчитана на колхозный мирок. Он, по-прежнему, оставался влюбленным в жизнь, юношей; несмотря на существенную потерю первой любви, которая формирует основную парадигму развития личности. Любовь к той девочке, как заноза в его сердце продолжала ныть ежедневными мыслями о ней. Он учился настраивать возвышенные мысли, словно на внутренний камертон. Пока не появятся и окрепнут узлы приложения его мыслям. А, девочке-принцессе, как и полагалось, в созданном сексотами (в том числе: и с помощью этой ведьмы), сказочном мирке – уже оперативненько подыскали прыщавого, колхозного, принца (Шроо увидел их вместе на танцульках; она нежно льнула к нему).
Сексотский упыренок, которому Шроо был определен в качестве потенциальной жертвы, подтвердил на нем свой статус. Расправа над его первой любовью сильно отразилось на его жизни. Упыренок же, поучаствовал в настоящем дельце – в агентурной разработке которого, принимали участие его мать, мать той девочки и сам, альфа-сексот. Хозяйка-ведьма, служила им винтиком в этой глубоко продуманной интрижке упырей, делая вбросы. Вот за это власти будут поддерживать призрачные мифы: о всесилии магии.
Сознание колхозников постоянно находится в состоянии инфернального болота, с поселенными в нем вымышленными персонажами из мифов и сказок, служащих страху. Этот страх используется властью. В его плоть, мастерски, вселяют пропагандистские ужасы о мире капитала. Над этим работают целым кагалом. Чтоб поддерживать социальный страх, ему приносят жертвы. Шроо созревал для этой, сакральной жертвы. Жертва – должна стать настоящей (нацистом и диссидентом, для конкретного времени), поэтому ее кто-то должен постоянно содержать в идеальном жертвенном теле. Жертва выглядеть ярко, чтоб все видели в нем таковую.
Советское общество – было теургическим по своему нутру.
ТЕУРГИЯ (греч. θεουργία — букв, богодейство, работа богов) — понятие мистического и магического философского дискурса, в котором представлены попытки практического воздействия на богов, ангелов, архангелов и демонов с целью получения от них помощи или благ, ритуальные и магические действа, молитвенные формулы, непосредственное видение духовных существ визионерами. Теургия предполагает причастность к совершенному знанию богов и связь с учением о спасении человека (сотериологией).
ТЕУРГИЯ (греч. theos — Бог, ergon — работа; Боготворчество) — обряды, заклинания, с помощью которых человек надеялся войти в непосредственный контакт с духами, богами. Богом. Практическая сторона Т. — магические действия, совершаемые с целью повлиять на естественный ход событий. Цель Т. — путем коммуникации с Абсолютом победить смерть. Истоки Т. уходят в практику первобытной магии (контактной, имитативной, инициальной, вербальной и др.). Изначально исполнителями обрядов являлись ведуны, знахари, волхвы. В более позднее время выделяются жрецы — носители тайного знания. Элементы языческой Т. прослеживаются в древних мистериальных культах .
Ведьмы пристраивались быть посередниками между коммунистами и богами.
С миски Шроо давно уже «кормится» еще один социальный увалень этой системы – сексот. Его влияние растет с каждым доносом. «Кальсон» превратился в сексота, как и сотни тысяч других, таких, в Украине, благодаря блудящей матери.
Мать этого утырка, числилась фавориткой альфа-сексота, Бардака. Она выращивала из своего чада, элитную протоплазму империи. Никакими полезными талантами его Бог не уподобил; благо в Сказочной империи у него появилась возможность найти себе в качестве специального агента (стукача, провокатора и законченного подонка в одном лице). Если переводить в социальную плоскость поведения: «хороший человек: с будущим и гарантированными привилегиями»: авторитет и бригадир в гражданской жизни, сержант и прапорщика в «несокрушимой и легендарной» армии Сказочной империи. Заботясь об агентурном будущем собственного чада, мать трудилась во благо этой империи – закореняя ее в Украине. А, поскольку, сексот, обязан был выглядеть в глазах современников безупречно, биографию ему начали выправлять из досадной детской лацыны: из «Кальсона», благодаря вышедшему на экраны талантливому фильму Данелия с популярным Л. Куравлевым в главной роли, за созвучностью фамилии Охоня, ему, изящно, превратили в «Афоню». (Ради этой метаморфозы пришлось повышать качественно детских «погонял» даже некоторым холуям – так в колхозе появился свой «Доцент» (Фильм, «Джентельмены Удачи») ). Провокаторство, ставало истинным призванием высерков сельских, статусных шлюх; превращалось в их социальный лифт.
Сказочная империя превращалась – в мрачное, инфернальное узилище. Не столько ведьмы, в силу своего ничтожного социального положения, а вполне реальные исчадия ада – коммунисты и кагебэшники, парторги и руководители первых отделов, - создавали досье на граждан, чтоб было достаточно взглянуть в которое, и возникала четкая картина: кого человек представляет в этом инфернальном болоте? Досье предоставляло власти всю необходимую информацию. Они превращались в «богов» «в Сказочной стране победившего социализма».
Придумывая интригу о сале, ведьма «Манька», подтверждала социальный статус. Она раскручивала пружины многих интриг.
В таких случаях принято говорить, что Шроо, никому не делал зла, как и его отец. Он относился к людям, которые ставали «жертвами». За Шроо, на каком-то астральном уровне, с помощью литературы, в статусе жертвы, он легко может превратится в настоящего охотника и чистильщика – на том же Кальсоне, чтоб истреблять эту инфернальную нечисть, научившись артистизму. На этом, уже законченном подонке. Притворяясь жертвой, он станет им мстить...
Никому Шроо ничего никогда не давал, ни у кого ничего никогда не просил и ни перед кем не оставался в долгу. Это стало его неизменным правилом на всю свою оставшуюся жизнь. В том обществе, без неукоснительного выполнения всех условий заложенных в нем, оставаться человеком было невозможно (от слова – вообще). Это было базовое правило выживания!
«Судьба приучала его к изгойству», заставив оставить свою юношескую привязанность. Любовь застыла в его сущности сформировавшимся уже цветком – в форме открытых ярких лепестков открытых уст для нежного поцелуя, - оставшись в таком гербарийном виде, навсегда, словно памятный коллекционный раритет. До завязи дело не дошло, словно уберегая его сущность от непомерной огненной страсти более высокого порядка, ведущей «к развратным плодам» настоящей любви. Дав взамен, полную свободу, способствующую к раскрытию его литературного дара (Для сексуального разврата ему понадобятся другие женщины, которые никак не повлияют на его чувства, на его внутренний мир). Они приходили в его жизнь, оставались в нем надолго, но не навсегда. Теперь, он делал в жизни все, что ему заблагорассудиться или могло прийти в голову. Он продолжал учиться великому терпению.
Как-то в школе, ему сожгли магнитофон в общежитии (его любимую игрушку); он не подал виду, как ему сделалось больно. Он терпеливо привыкал к таким потерям. 220 рублей (нешуточные на то время деньжищи, в нищем селе). Деньги отправились одному, сексотскому, котенку под хвост. «Нечего им по школам устраивать музыку», - оправдывала сексотиха проступок своего дитяти, готовая сражаться за свои деньги по судам (завербована альфа-сексотом; никакой суд бы не вернул эти деньги Шроо).
Выдрессированная «общественная мораль», всегда оставалась на стороне сильных мира того, - на стороне: стукачей и прочих провокаторов, - и не было никакого смысла заморачиваться с судами. Убитая вещь, как и первая любовь, уже не могли вернуться; сделав его другим. Это Шроо понял давно и никогда уже не оспаривал их право распоряжаться чужими жизнями (как и вещами) в стране непуганых сексотов и их агентов – в СССР, в Сказочной империи Зла.
Шроо продолжал ходить в общежитие (как ни в чем не бывало), если только не писал стихи, лежа под радиоточкой. Слушая радио, он думал о только что покинувшей его девушке. Любовь выжигала его изнутри, словно он таскал в груди раскаленный камень. Он учился великому Терпению, ради великой звездной победы.
Мать поведала ему «историю о съеденным им сале», которую придумала ведьма «Манька», у которой он жил. Он – вытерпел и это; скрыв за артистической улыбкой.
Мать вынуждена была рассказать это ему, вернувшись из родительского собрания. Она договорилась: о продлении пребывания его на квартире у этой ведьмы. На другую квартиру, стараниями ведьмы, он не мог претендовать. Хозяйка согласилась взять Шроо, скорее всего, не от осознания собственной вины, а от энергетического пиршества: высасывание из Шроо энергетической крови, приносило ей сытость и раздвигало границы ее территорий. Тело молодого поэта – его юность и будущее – становилось ареной битвы энергетических вампиров, за пользование ими; властями (в том числе и потусторонними). Он учился бороться и побеждать их (уже скоро развалится СССР (погубив многих сподвижников). Сексотам придется срочно превращаться в украинских чиновников, не прекращающих попытки воссоздать Сказочную империю 2.0, во главе с новым вампиром из КГБ.
Деньги, которые регулярно платила ей мать поэта, служили ведьме хорошим подспорьем. Шроо приобретал так необходимую ему свободу - для упражнений по стихосложению.
…Мать находилась в глубоком раздумье; очевидно, под влиянием услышанного о ее сыне. Словно ей дали заглянуть на ту социальную помойку, где предстояло выживать ее сыну, благодаря тому, что она вызвала его на свет божий, не спросив разрешения у этих, так называемых, педагогов. (Однажды, к Шроо заглянут его соученики из этой школы, мать – даже – не появится к ним. Шроо (совсем недолго) будет упрекать ее в этом, пока ему не откроется глубокий смысл «содеянного»). Мать, как смогла, так и ответила на вызов общества. Она лишь проявила любовь к сыну (если бы так умели любить все женщины?)
Шроо заканчивал десятилетку, уже наглухо закрывшись в себе. С потерей самой чувственной привязанности, высвободилось много времени для творчества. Стихи спасали его от нахлынувшего одиночества, открывая новый мир познания и творческого покоя, в котором царит воображение, и интеллект, и внутренний диалог. Это была весна, когда все это расцветает эпитетами и метафорами. С хрустальным мостом в реальный мир, которые связывает мечта. Литература отлично справлялась с этой задачей; взяв шефство над новым своим героем. Шроо полностью растворялся в поэтической стихии. Когда нащупывались связи между отдельными словами, что определяло энергичное насыщение и пластичное развитие языковых форм общения с вечностью. Река поэзии, наполнялась определенным, жизненным смыслом. Шроо, уже не надеялся на приличный аттестат; мечтательно выглядывая лишь поэтическую насыщенность в будущей жизни. Он образовывался в Высшей космической школе – открывая в себе, и шлифуя свой талант. Самообразование – как и всякий тяжкий труд, поднимало над окружающим миром, превращало дарвинскую обезьяну в человека, – словно аттестат зрелости который, получал в подарок - отличительную творческую судьбу.
Директор С…ко, грузный воспитатель будущих сек.сотов и провокаторов. Учитель по украинскому языку и литературе, Р…нюк, ему под стать, такой же, тучный, рослый мужчина, с выпирающим животом; седовласый и с крупным вытянутым, плотным лицом, получивший от учеников прозвище «Пуп» (производивший впечатление законченного холуя; выныривающего на школьных линейках из-за спины своего патрона) образцово-показательно демонстрировал своими повадками: высший образец социального «подхалимажа». Этим, С…ко и Пуп, олицетворяли собою всю мощь «образцового» советского образования. Они не оставляли никому из своих питомцев шансов уйти от определенной им участи (в методику обучения не вводились выявление творческого потенциала – кроме, как дифференциации их, по социальному статусу своих родителей, определяющего парадигму их дальнейшего развития в Сказочной империи). Убогою выглядевшая украинская литература и язык, в исполнении такого качественного ее представителя в школе, как Пуп, полностью вписывалась в пространство той, сказочной, Украины. Вся цепочка: одни создавали пропагандистскую продукцию – эти «спілчанскі генії»-сексоты, как законченные кремлевские проститутки-провокаторы от литературы, - а другие травили ею мозги украинцев. Шроо смело вычеркнул эту «литературу» из своей жизни. Уже учась в Киеве, в геологоразведочном техникуме (распорядилась судьба), при наличии многих тамошних редакций, он слал стихи в Москву, иногда получая оттуда какие-то снисходительно-обнадеживающие отклики, хотя, позже он осознает им цену, что никто, никогда, и, ни при каких обстоятельствах, не станет их публиковать. Он учился создавать литературу как бы для себя, и в себе, обустраивая ею свое внутреннее пространство. Словно заполняя строчки мелким бисерным почерком, после техникума, в его судьбе произошло какое-то событие на подобие армии и тюрьмы в миниатюре – стройбат, - куда его преднамеренно запихнули на два года. (Отвечая, качественно, за выжившего отца на той войне, вынужденного «спасать свою шкуру», котрому дважды удалось побывать в Красной армии, в качестве расходного материала и влезть в полицаи, чтоб не умереть в лагере смерти). Отец не делал никому зла – поэтому выжил.
С таким скверным «социальным наследством», Шроо не мог рассчитывать на удачу и признание. Он стал думать только о литературе. Это была подсознательная попытка выжить в том социуме, достичь признания; как нелюбимый ре
Ваше мнение:
  • Добавить своё мнение
  • Обсудить на форуме



    Комментарий:
    Ваше имя/ник:
    E-mail:
    Введите число на картинке:
     





    Украинская Баннерная Сеть


  •  Оценка 
       

    Гениально, шедевр
    Просто шедевр
    Очень хорошо
    Хорошо
    Нормально
    Терпимо
    Так себе
    Плохо
    Хуже не бывает
    Оказывается, бывает

    Номинировать данное произведение в классику Либры



    Подпишись на нашу рассылку от Subscribe.Ru
    Литературное творчество студентов.
     Партнеры сайта 
       

    {v_xap_link1} {v_xap_link2}


     Наша кнопка 
       

    Libra - литературное творчество молодёжи
    получить код

     Статистика 
       



    Яндекс цитирования

     Рекомендуем 
       

    {v_xap_link3} {v_xap_link4}








    Libra - сайт литературного творчества молодёжи
    Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом.
    Ответственность за содержание произведений несут их авторы.
    При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore     
    Администратор 
    Техническая поддержка