Libra - сайт литературного творчества молодёжи Libra - сайт литературного творчества молодёжи
сайт быстро дешево
Libra - сайт литературного творчества молодёжи
Поиск:           
  Либра     Новинки     Поэзия     Проза     Авторы     Для авторов     Конкурс     Форум  
Libra - сайт литературного творчества молодёжи
 Артур Кулаков - Вечер воспоминаний 
   
Жанр: Проза: Рассказ
Статистика произведенияВсе произведения данного автораВсе рецензии на произведения автораВерсия для печати

Прочтений: 0   Посещений: 22
Дата публикации: 22.9.2020



Артур Кулаков

Вечер воспоминаний


- Опять этот Пер опаздывает, - сказал Ларс, войдя в кухню, где хлопотала его жена Ингрид, худенькая, низкого роста, в переднике серебристого цвета и с сигаретой во рту. Странная она, эта Ингрид, воплощённая эклектика, приправленная неудержимыми порывами. Ох, как трудно порою понять, чего она хочет!
- Стоит подождать ещё с полчаса, как ты считаешь? - Ларсу постоянно приходилось спрашивать мнения жены, хоть это частенько его раздражало. Как будто не он был главой семьи, зарабатывающим деньги. Но по какой-то непонятной ему самому причине он побаивался этой убеждённой феминистки. Даже её молчание могло показаться ему категоричным приказом.
Но Ингрид и не собиралась командовать в доме, она всего лишь хотела видеть в муже верного друга и надёжного помощника. Однако нередко натыкалась на его непонимание, патриархальное упрямство и безразличие к тончайшим движениям её гибкой, но уверенной в себе души.
- Подождём, конечно. - Она даже не взглянула на мужа, продолжая жать на кнопку миксера. Вообще-то она предпочитала не смотреть на собеседника и отводила глаза, когда с нею заговаривали. Только сильное волнение заставляло её вглядываться в лицо говорящего. Ларсу эта её особенность была неприятна, но он уже привык к ней. Да, Ингрид избегает чужих взоров, что в этом такого? Ведь и он, например, смущается, когда приходится обращаться к кому-нибудь по имени. У каждого в душе свои неразвязанные узлы. И всё же нет-нет да и нахлынет на его спокойное сердце волна раздражения. Ох, и трудно бывает с нею, с этой странной женщиной! И детей она почему-то не хочет рожать. Чего-то боится и всё рассуждает о каких-то духовных болезнях... Подозрительно всё это!
Ларс подошёл к окну и приоткрыл одну створку, чтобы проветрить кухню - табачный дым частенько пробуждал в нём воспоминание о рано скончавшемся отце, любителе покурить. Даже когда отец лежал в гробу, четырнадцатилетнему мальчику казалось, что от мертвеца пахнет сигаретами и что он вот-вот пошевелит рукой, вынет из кармана пачку «Мальборо», закурит и откроет проницательные глаза, перед которыми нередко трепетали и жена, и сын.
- Тебе помочь? - Ларс положил руки на плечи Ингрид.
- Нет, спасибо, ступай лучше к ребятам.
Ларс вернулся в гостиную, где был уже накрыт стол. На диване расположился Алексей. Тобиас сидел в кресле и, прищурив глаза, разглядывал причудливую хрустальную люстру.
- Ждём? - скучающим голосом произнёс Тобиас.
- Ага, - откликнулся Ларс, садясь за накрытый стол.
- И так каждый раз. - Алексей усмехнулся.
Да, так было из раза в раз. Пятнадцать лет они дружили, и все эти пятнадцать лет Пер опаздывал на посиделки, которые они устраивали каждые полгода. Он был слишком уж беспокойным и деятельным и, видимо, поэтому никак не мог поспеть за прытким временем, ведь, как известно, чем быстрее бежит человек вслед за жизнью, тем вернее опаздает туда, где его ждут.
Пер был самым удачливым из них четверых. Он хорошо устроился, занимал высокую должность в строительной компании, его родители были живы и здоровы, жена родила ему сына... Короче говоря, не на что было ему жаловаться. Но уголки его рта, вечно опущенные вниз, и большие печальные глаза говорили об обратном. «Пер - это обложка, противоречащая содержанию книги», - говорил о нём Ларс. «Думаю, что это книга, от которой остались одни иллюстрации», - возражала ему Кристен. Что она имела в виду? Поди разберись!
Солнце за окном стояло ещё высоко, но уже коснулось верхних листьев росшей в саду яблони, и в приоткрытую форточку просачивался запах летнего вечера. Минут пять друзья молчали, опустив глаза, как будто были в чём-то виноваты друг перед другом.
- Опять, наверное, сынок его что-нибудь натворил, - сказал Тобиас.
- Да, Олаф та ещё заноза, - согласился Алексей.
Эти двое, немец и русский, постоянно соглашаются друг с другом. Но почему? Ведь они такие разные! Алексей - высокий и стройный, романтик до мозга костей, писатель, не обращающий внимания на собственную неустроенность в жизни, неряшливый представитель богемы; Тобиас же - коренастый, полноватый, всегда хорошо одетый трудяга и прагматик. Правда, есть у них и нечто общее: оба холостяки и оба без ума любят хард рок. Кроме того, Ларс давно уже заметил, как они смотрят друг на друга. Не связывает ли их особого рода симпатия? - думал он. - Но ни один из них почему-то не делает шага навстречу другому. Чего-то они боятся и всё чего-то ждут. Хотя, возможно, он и ошибается. Впрочем, и Ингрид заметила то же самое... Нет, Ларс не против всяких там нетрадиционных отношений и даже был бы рад за Тобиаса с Алексеем, если бы они... И всё же не совсем это комильфо, что-то неприятно колет его, когда он думает об этом. Ингрид корит его за половинчатость, шутя называя его разум энциклопедией традиций. Что она имеет в виду?
Ларс поднялся из-за стола и стал медленно ходить по комнате, нетерпеливо потирая руки.
- Ох, уж мне этот Пер, - сказал он. - Его беда в том, что он никак не может найти общий язык с сыном. И Олаф страдает от этого. И вообще этот блестящий папаша понятия не имеет, что такое воспитание. А его, как известно, не заменить любовью. Любовь - это всего лишь почва, на которой растут дети, а воспитание - дождь, влага, необходимая для правильного роста. Нужна система, твёрдая отцова рука. Он, конечно, строг с Олафом, но часто ведёт себя с ним как баба, как размазня...
- Воспитание? О чём ты говоришь! - Тобиас, оторвав взгляд от люстры, стал смотреть то на Ларса, то на Алексея, словно сравнивая их. - Воспитывать детей может лишь воспитанный человек. А кто из нас правильно воспитан? И вообще, покажите мне того счастливца, кого не испортили глупая родительская любовь, строгая отцова рука, мудрость школьных учителей и безумная стихия улицы? Я вспоминаю своё отрочество - боже, какой хаос! Но и самим нам, подросткам, не особо хотелось учиться и подвергаться воспитанию. Такому воспитанию, как понимали его взрослые. Мы ужами выскальзывали из их неуклюжих рук. Жалкое зрелище! С одной стороны - врачи со своими горькими плацебо, с другой - маленькие пациенты, выплёвывающие противные таблетки. В итоге - неумные, невоспитанные дикари. Зря заставляли нас учиться - только всё испортили. Помню, в нашем классе лишь я и ещё двое читали книги. Не говорю уже о более сложных предметах...
- Ты прав, Тобиас, - сказал Алексей. - Я тоже, сидя в классе, постоянно удивлялся: а зачем она нужна, эта школа? Ни родители не могли (вероятно, и не хотели) привить чадам любовь к мышлению, ни преподаватели не в состоянии были преодолеть упрямство подопечных. Оставалась улица, которая не требовала от наших мозгов выполнения скучных заданий, а сразу же погружала нас в напряжённую, увлекательную, псевдовзрослую жизнь. Все мы были разные, задиры, непоседы, слабаки, тихони, но всех нас объединяло одно: неприятие официальных методов обучения.
- Ты хочешь сказать, что дети умнее взрослых? - обратился к нему Ларс.
- Не в этом дело. Человечеству необходимо изжить гордыню и наконец взглянуть на себя со стороны. Посмеяться над своими нелепыми позами и начать выпрямляться. Гордыня не просто маска на лице, не только латы упрямого рыцаря - это раковая опухоль, она сосредоточивает всё внимание на себе и порождает равнодушие. А равнодушие не позволяет взрослым увидеть, что их дети - нежные, ранимые существа, не терпящие насилия. А чтобы понять, как бороться с равнодушием в себе, необходимо вернуться в детство, там возник этот недуг. Нет, вы только не подумайте, что я сторонник Фрейда, - напротив, я считаю его словоблудом, мракобесом и фокусником, который даже из гроба продолжает завораживать ротозеев. Я хочу сказать о возможностях, стоящих перед нами...
- Прости, но всё это для меня слишком сложно, - перебил Алексея Ларс, присев на подоконник, и лица его не было видно, его затмил нимб вечернего солнца.
- Это было введение, - с виноватой улыбкой ответил Алексей. - Теперь перейду к сути. До семнадцати лет я жил в России, в обшарпанном рабочем посёлке, среди бедных и вовсе неимущих людей, среди пролетариев, алкоголиков, гулящих женщин и их отпрысков. И над этим булькающим болотом возвышалось П-образное здание школы. Унылый остров, собирающий по утрам всех, кому не исполнилось ещё восемнадцати, чтобы после обеда изрыгать их, измученных скукой. Я был одним из немногих, кто хорошо учился. Но и я не находил в школе ничего увлекательного. Я терпеть не мог это заведение. Уже в отрочестве моей страстью были книги, но уроки литературы вызывали у меня отвращение. То, что нам велели читать, чтобы потом общими фразами обмусоливать в сочинениях, казалось мне снотворным средством, не более того. А что касается поэзии, то уж тут вовсе дело было дрянь. Нас заставляли полюбить плохие стихи только потому, что их авторы считались великими, а чем хороши хорошие строчки, не объясняли. Я догадывался, что сами преподаватели не знают этого. Нас учили невежды и снобы. Но если меня, любителя словесности, воротило от школьной программы, то что говорить о тех, кто не стремился находить в книгах чудеса, открывавшиеся мне?
Но вот однажды весной, когда я оканчивал девятый класс, я стал свидетелем любопытной сценки. На школьном дворе, в тени громадной сосны, собрались парни, мои одноклассники, человек пять. Они сидели на корточках, и один из них, его звали, насколько я помню, Павлом, что-то им читал. Они внимательно слушали, и я тоже захотел послушать, подошёл к ним и присел рядом. И что бы вы думали, я услышал? Самый плохой ученик, оболтус из оболтусов, который на уроках и рта открыть не мог, потому что ничего не знал, да и знать не хотел, читал, причём без ошибок и так выразительно, будто всю жизнь только и занимался тем, что посещал курсы дикторов. В руках у него была тонкая тетрадка, потрёпанная, в нескольких местах порванная, но заботливо подклеенная. Не знаю, сам ли он переписал в тетрадку текст, который читал товарищам, или это сделал кто-то другой, но, судя по тому, с какой любовью произносил он каждое написаное в ней слово, она немало значила в его жизни. Это был рассказ, сочинённый, если не ошибаюсь, одним из русских классиков, не помню уж, кем. В нём говорилось о том, как барин занимается в бане сексом со своими крепостными женщинами. Я не знаю содержания всего рассказа, так как успел услышать лишь коротенький отрывок, но мне понравился его слог и изящная простота стиля. Наверное, сейчас, с высоты своего опыта, я нашёл бы эту вещицу не столь изящной, отметил бы её безыдейность и так далее, но тогда она произвела на меня впечатление.
- Ну, любая эротическая безделица произведёт впечатление на подростка, - сказал Ларс.
- Согласен, - ответил Алексей. - Но речь не о том. Я любовался своими товарищами. Ведь они, те, кого я считал глупыми, неразвитыми, бескультурными, не прочитавшими в жизни ни одной книги, так внимательно слушали литературное произведение! А мой тёзка, хулиган и зачинщик дерзких безобразий, сидевший напротив меня, притих и был похож на одухотворённого студента. Правда, время от времени он поглядывал себе между ног: то, что там происходило, явно мешало ему спокойно слушать увлекательную историю, - но тут же снова впивался глазами в губы чтеца.
И вдруг - заверещал звонок, зовущий нас на занятия. Все мы неохотно поднялись на затёкшие ноги и поплелись в класс слушать нудную болтовню учительницы о «Войне и мире», «Отцах и детях», «Преступлении и наказании» и подобной скукатище.
- Точно! - воскликнул Тобиас. - Нас пытались приучить к скукатище, а мы от неё отбрыкивались, как могли.
- Но не всё же было нудным в школьной литературе, - возразил Ларс. - Например, мне нравились Ибсен и «Фауст».
Тобиас приподнялся и вновь плюхнулся в кресло. Это было верным знаком того, что его охватило беспокойство. И действительно, резким, взволнованным голосом он произнёс:
- Может быть, и я полюбил бы всё это чтиво, если бы выбрал его сам, если бы оно не было навязано мне учителями. Вот ответь мне, Ларс, любишь ли ты овсянку?
- Ненавижу.
- Не оттого ли, что в детстве тебя заставляли глотать её, разглагольствуя о том, что это самая полезная в мире гадость?
- Заставляли, не спорю, но для моей же пользы...
- А я её обожаю, потому что меня не пичкали ею.
- Кстати, - сказал Алексей, - вспомнил ещё один случай. Как-то после уроков я зашёл к своему другу, тому самому тёзке. Да, мы были друзьями, хотя совершенно разными во всём. Не знаю, что нас тянуло друг к другу, но я ему нравился, а он меня просто восхищал, этот непредсказуемый разгильдяй. Так вот, проводит он меня в свою комнату и говорит: «А хочешь, я кое-что тебе почитаю?» - «Конечно, - ответил я, - ты же знаешь, я люблю книги». И тут он подходит к кровати, достаёт из-под подушки довольно толстый том и показывает мне. «Новеллы итальянских писателей эпохи Возрождения» - так, кажется, он назывался. Тёзка ложится на кровать, раскрывает книгу и читает об эротических приключениях какого-то недотёпы. И снова я удивляюсь, слыша выразительное, почти безошибочное чтение.
- Ну, уж нет! - воскликнул Ларс. - Если подростков будут привлекать к учёбе подобными опусами - в каком же мире мы окажемся!
- Не горячись, любимый! - Это был голос Ингрид. В пылу спора друзья не заметили, как она вошла в гостиную и села на тот стул, где сидел её муж, пока не начал ходить туда-сюда. - Алексей хочет сказать, что люди должны найти способы заинтересовать детей учёбой, литературой, живописью, музыкой. Ведь так, Lyoshenka?
Обращаясь к Алексею, она всегда произносила это смешное уменьшительное от его имени, что всякий раз вызывало у него улыбку, даже если он был расстроен.
- Именно так, милая Ингрид.
- Но где они, эти способы? - не сдавался Ларс. - Кроме эротики, я ничего не вижу.
Тут в разговор вступил Тобиас:
- А я вижу. И всегда видел. Например, одному нравятся описания путешествий по дальним странам и морям, другого очаровывают детективы, третьего привлекает история древнего Рима, четвёртый восхищён Востоком, пятому подавай Даррелла и вообще всё о животных... Господи, да мало ли тем, способных увлечь ребёнка? Пусть читает то, к чему лежит его душа. А подрастёт - и эротика к его услугам. Почему бы и нет? Чем она хуже «Войны и мира»?
- Да в тысячу раз лучше! - поддержал его Алексей.
- И это говорит писатель! - Голос Ларса был полон негодующего сарказма.
- Да, это говорит писатель, - отозвалась Ингрид. - И это говорю тебе я. А ты ещё не понял, почему я не хочу иметь детей?
- Интересно, и почему же?
- Да потому что из тебя получился бы не отец, а педагог и воспитатель, в самом худшем смысле этого слова.
- Откуда ты это взяла? Неужели то, что я против всей этой эротической макулатуры...
- Да отвлекись ты на время от эротики! - Ингрид начала дрожащей рукой возить по скатерти блюдце. - Не в ней дело, а в принципах свободного выбора.
- Для детей?
- Для детей.
- Что-то я не понял. Неужели у этих молокососов может быть свободный выбор? Они же ничего не знают, стало быть, и выбирать ещё не умеют.
- А ты, взрослый, умудрённый жизнью, умеешь?
- Конечно.
- Тогда ответь мне, почему ты выбрал именно меня?
- Потому что ты мне понравилась.
- И всё? Других мотивов у тебя не было?
- Я полюбил тебя.
- А может быть, кто-то тебя вынудил жениться на мне?
- Никто... Что за глупые вопросы?
- Значит, ты выбрал меня, потому что я тебе понравилась. Допустим. - Она иронично хмыкнула. - И при этом ты даже не подумал, хватит ли тебе сил удержать меня в железных объятиях своих принципов. И кофе по утрам ты пьёшь только потому, что он тебе нравится, хоть и знаешь, что он вреден для твоего желудка. И спишь ты на мягкой кровати, под тёплым одеялом, а не на холодном и жёстком полу, и купаешься в море под летним солнцем, а не под осенним дождём, лишая своё тело закаливания, и читаешь Хемингуэя, а не собрание сочинений Гегеля и Канта, оставляя логическую область мозга ничем не занятой... Не так ли?
- Ну, да. При чём здесь?..
- А при том, дорогой мой муженёк, что стараешься ты выбрать то, что тебе нравится, а не то, что полезно или разумно, не сообразуясь со своими умениями и возможностями, как истинный ребёнок. И терпеть не можешь делать нечто скучное и не приносящее удовольствия.
- Никак не пойму, куда ты клонишь... - Ларс снова сел на подоконник и глядел на Ингрид с недоумением и недоверием.
- Я не клоню, а в который уж раз пытаюсь объяснить тебе элементарные вещи. Согласись, Ларс, дитя никогда не выберет нудятины, как ни убеждай его в её пользе. Понимаешь? Ребёнок - он такой же точно, как ты... Нет же, он разумнее тебя, он ещё не научился как следует лгать. А ты, похоже, совсем забыл, что был когда-то мальчиком, ищущим радости и наслаждений, увлекательных игр и чарующих историй. И ненавидящим любое насилие, любое принуждение и всю эту скучную учёбу из-под палки, будь она проклята. Мне известно, каким тираном был твой отец. Неужели тебе никогда не хотелось бежать из рабства?
- Честно говоря, не было у меня тогда подобных мыслей и намерений... Впрочем, это было так давно, многое позабыто, как и всё, что не имеет особого значения для жизни.
- Не имеет? Значит, ты точно знаешь, что имеет значение, а что нет, что достойно забвения, а что должно храниться в золочёной рамке, как ценная реликвия? Поверь мне, самомнение - наихудший товарищ в пути.
- Итак, именно потому, что я не помню своего детства и превратился во взрослого лгуна, ты не хочешь от меня детей?
- Ты выразился кратко и точно.
- Но почему ты раньше мне об этом не говорила? А я-то, глупец, надеялся...
- Я не говорила? Да я каждый день говорю тебе только об этом.
- Что-то не припомню.
- Короткая же у тебя память. Разумеется, раньше я высказывалась не столь категорично, всё больше намёками пыталась пробраться вквозь твою броню, боялась задеть твоё самолюбие. Ты ведь такой гордый и обидчивый. Что не по тебе - сразу на дыбы...
- Ну, знаешь...
Но Ларса прервал звонок в дверь, и он, скорчив недовольную мину, пошёл открывать.
Это был долгожданный Пер. Ворвавшись в комнату, этот вечно спешащий и оттого напоминающий робота человек подлетал к каждому из присутствующих и жёстко и с какой-то комичной убеждённостью пожимал ему руку, при этом лицо его выражало достоинство и серьёзное отношение к жизни.
Тобиас, не выдержав, хихикнул и подмигнул Алексею: мол, взгляни-ка на этого индюка! - и Алексей ответил ему понимающей улыбкой.
- Простите, друзья, - затараторил запыхавшийся Пер. - Похоже, я опять опоздал. Но поверьте, на то были веские причины...
- Ларс, помоги мне подать на стол, - сказала Ингрид, вскочив на ноги. И они оба вышли на кухню.
- Да, веские причины, - продолжал Пер. - Дело в том, что мой баловник Олаф снова отличился. Уж и не знаю, что с ним делать... - Он сел к столу и нервными движениями принялся передвигать с места на место три бокала, как это делает игрок в напёрстки.
- Ладно, мальчики, садимся, - зазвучал из кухни звонкий голос Ингрид, и она вышла вслед за мужем, несущим пузатую супницу. И начала хлопотать за столом, разливая по тарелкам свой фирменный густой суп, ни с чем не сравнимое варево, в котором можно было обнаружить кусочки самых непредсказуемых продуктов: например, апельсинов, яблок и крабов по соседству с ветчиной, салями, поджаренным чесноком и изюмом. Но несмотря на такие смелые кулинарные опыты её блюда всегда получались вкусными, и Ларс, вообще-то не терпящий всевозможных причудливых сочетаний, противоречащих здравому смыслу, всем нахваливал стрепню жены.
- Итак, Пер, рассказывай, что задержало тебя на этот раз, - сказала Ингрид, когда друзья расселись по местам.
Пер ощупал обеспокоенным взглядом сидящих за столом и начал:
- Понимаете ли, один из приятелей Олафа обозвал его свиньёй, за что мой сын бросил в него камень и рассёк ему бровь. Представляете, какой шум подняли его родители! Даже дед с бабкой бушевали, как два тропических урагана. А директор школы стал на их сторону. Не знаю, что и делать...
- А чему ты удивляешься? - ухмыльнулся Тобиас. - Твой хвалёный кодекс чести в действии. Оставил сына на произвол извращённых отношений между такими же покинутыми детьми и научил его грубой силой отбиваться от жестокости сверстников.
- Но послушай! - воскликнул Пер. - Должен же человек постоять за себя...
- Ага! - Алексей закивал головой, иронично улыбыясь. - Сначала вышвырнут детей в логово разбойников, а потом наблюдают за поведением этих подопытых мышат: смогут ли они постоять за себя. А если не смогут - тогда что? Естественная убыль? Непредвиденная трата расходного материала?
- Что это вы ополчились на меня? - На лице Пера отразился испуг.
- Прости их, дружище, - поспешил успокоить его Ларс. - Ты попал под горячую руку. Ожидая тебя, мы как раз спорили о воспитании детей. Досталось даже мне. Оказывается, и я не лучше тебя, даже хуже, мне отказано в праве быть отцом.
- Что за чепуха? - Пер удивлённо всматривался в глаза друзей.
- Это не чепуха! - ответила ему Ингрид. - Неужели ты считаешь, что твой Олаф от рождения непослушен и задирист? А тебе не приходила в голову простая и естественная мысль, что своим нехорошим поведением он пытается бороться с насилием?
- С каким таким насилием? - с тревогой воскликнул Пер. - Или тебе известно то, чего не знаю я?
- Мне известно только то, что ты, впрочем, как и большинство родителей на земле, принял на себя обязанности бога, играешь роль творца, стараешься из несовершенного, по твоему мнению, куска глины слепить идеального Адама. Но, во-первых, никакой ты не бог, а всего лишь мыслящее млекопитающее, а во-вторых, этот кусок глины, твой сын, сам по себе совершенен, как совершенно маленькое деревце, из которого непременно вырастет красивая, стройная сосна, но при одном условии: если ему не мешать, не гнуть его ствол под себя, не скручивать ветви по чуждым ему правилам. А твой кодекс чести, это твоё неписаное святое писание, похож на дырявый сыр. Причём дырок в нём больше, чем вещества. И Олаф должен заполнять эти пустоты чем попало. Вот почему в ответ на обидные слова он не пытается погасить недоразумение убедительными доводами, а, подобно пещерному дикарю, берёт камень, не задумываясь о последствиях. Ему всего девять, а его сердце уже полно злобы. И ты ещё называешь себя христианином. Какой же ты последователь Иисуса, если учишь ребёнка бить и уничтожать? А потом приходишь сюда и сокрушённо вздыхаешь: что за неслух мой мальчишка!
- Видимо, я зря пришёл в этот дом, - проворчал Пер.
- Ты обиделся? - спросил его Алексей.
- А ты бы не обиделся, если бы тебя выставили глупцом и неудачником?
- Нет, конечно, я был бы только рад!
- Я тебе не верю. А впрочем, что ты такого сделал в жизни? Где то твоё достижение, в котором Ингрид могла бы найти ошибки? Ведь кроме стихов и рассказов ты так ничего и не создал. Ни семьи, ни детей, ни ответственности - птичка небесная. А ещё рассуждать берётся о том, чего не испытал на собственной шкуре.
Алексей добродушно рассмеялся:
- И этим ты хотел меня поддеть? С таким же успехом ты мог бы назвать меня бледнолицым или русским.
- Я не поддеть тебя хотел, а поставить на место.
- То же самое ты делаешь с сыном и Камиллой? - сказала Ингрид.
- Что я делаю с ними?
- Постоянно ставишь их на место. Ведь тебе одному известно, где кто должен стоять, чтобы не портить интерьера.
- Но не ты ли только что указала мне на мой шесток?
- Да, указала, но из любви к тебе и Олафу. Если ты не изменишь свой взгляд на...
- А ты? - напустился на неё Пер. - Разве ты настолько уж правильно живёшь, что считаешь себя вправе выискивать сучки в глазу ближнего? Зачем ты вышла замуж за Ларса? Ведь ты его не любила, да и теперь, если честно, не любишь. Ты же была без ума от меня, Ингрид. Почему ты так поступила?
- Потому что тогда, на даче Тобиаса, застала вас с Камиллой в укромном уголке. Что я должна была делать?
- Уж точно не выходить за первого попавшегося человека. Поэтому не будем рассуждать о любви.
- К сожалению, я тоже несовершенна и, как и все мы здесь, испорчена в детстве несвободой. Скорее всего, я поступила неправильно. Но, увидев тебя с Камиллой, я так тебя возненавидела, что Ларс показался мне островком спокойствия, дверью, открытой в новую жизнь.
- Постойте! - Вскочив из-за стола, Ларс опять принялся ходить по комнате. - Вы тут говорите обо мне так, будто я где-то далеко, да нет же, будто я вот этот чёртов стул! Спасибо тебе, дорогая жёнушка! Много всего ты рассказала мне в этот вечер. А я-то, слепец, верил тебе, коварной женщине...
- Я коварная?
- Не перебивай меня, умоляю... Да, ты коварная. Ты воспользовалась моей к тебе любовью и прикрыла мною пустоту, образовавшуюся в твоей душе после измены Пера...
- Но я изо всех сил стремилась полюбить тебя!
- Но это не умаляет твоей вины передо мной. Ты низкая клятвопреступница! О, какая гнусная ложь! И эта женщина ещё говорит, что я недостоин быть отцом! А сама-то ты кто? Ты трусливая, безответственная стерва! Молчи, не перебивай меня! Ничего, проглотишь мои слова, я ведь твои как-то перевариваю. Слишком долго я молчал, всё боялся обидеть твою любовь, которой, как выясняется, никогда и не было.
Суп давно был съеден, но никто из собравшихся за столом этого не заметил. Пер, Алексей и Тобиас напряжённо следили за жарким спором супругов.
- Но я тебя не оскорбляла! - крикнула Ингрид и тоже вскочила с места. На её глазах засверкали слёзы.
- Столько лет быть обманутым - это ли не оскорбление? - бросил ей в лицо Ларс, схватившись за спинку стула, на котором только что сидел. - Скажи мне, с какой целью ты вывалила на меня все эти признания? Ты хочешь уйти от меня? Нашла себе другого?
- Нет, никого я себе не нашла. Просто... Просто так вышло... само собой... Возможно, накопилось в душе слишком много всего... Видит бог, я не хотела... Прошу прощения, если обидела тебя. А ты, Пер, ошибаешься, я люблю мужа. А сейчас... Сейчас я принесу второе. Помоги мне, Ларс.
Ларс пожал плечами и пошёл вслед за женой на кухню.
- Да уж, - тихо, почти шёпотом проговорил Пер, - ну и вечерок выдался. Что с нами случилось? Похоже на коллективное помешательство. Грызём друг друга, как голодные собаки. Стыдно, право.
- Нарывы должны прорываться, чтобы кровь очищалась, - сказал Алексей.
- Это уж точно, - как обычно, согласился с ним Тобиас.
- И забрызгивать гноем близких людей? - усмехнулся Пер.
- Да, и такое возможно, - ответил ему Алексей, - и более того, необходимо. На то они и близкие, на них первых попадают брызги. А ты утрись и продолжай помогать...
Ларс внёс кастрюлю с варёным картофелем, а Ингрид - дымящуюся миску с соусом. Когда тарелки были наполнены, все стали есть молча, время от времени смущённо поглядывая друг на друга. Наконец Тобиас не выдержал молчания.
- Все наши нарывы зародились в детстве и юности, а теперь мы страдаем от них, - сказал он, осторожно поглядывая на друзей. - Мы все заражены, но, вместо того чтобы лечиться, упрямо считаем себя здоровыми. Прости меня, Ларс, но Ингрид не виновата в твоих болячках. У неё свои нарывы, и ты не виноват в их возникновении. Вы встретились, будучи уже больными. Но, в отличие от тебя, она сознавала, что что-то с ней и с тобой не так, и надеялась, что ты поможешь ей выздороветь, да и сам исправишься. А ты лишь упивался своим покоем и не видел её тяжких страданий. И опять же, и в этом тоже нет твоей вины. Таким тебя сделали, вымесили, как глину, и слепили по своему образу и подобию. Это и к тебе относится, милый Пер. Перестаньте упорствовать, признайтесь самим себе, что вы больны, и начните наконец искать лекарство. И Олафа ещё можно спасти.
- А тебя не надо спасать? - раздражённо буркнул Пер.
- Надо. Всех надо. Я не менее вашего уродлив. С ужасом вспоминаю отрочество. Я чувствовал себя одиноким птенцом, никому не нужным, вытолкнутым из гнезда. От меня, слабого и растерянного, ожидали самостоятельных поступков и в то же время заставляли меня поступать так, как нужно было не мне, а им. Я был распят между двумя непримиримыми сторонами, между бессильным «Я» и властным «Они». Как в таких условиях мог вырасти красивый цветок? Меня превратили в чудовище.
- Эти «они», как я понял, родители, давшие тебе жизнь, и учителя, тратившие на тебя силы? - прервал его Пер.
- Зря ты насмехаешься надо мною, друг мой, - спокойно ответил Тобиас. - Нет, то были не только родители и педагоги, хотя, конечно, их вина безусловна, ведь именно они оттолкнули меня от любви, выпихнули в мир подростковой жестокости, и никто не хотел мне помочь. А я ведь должен был остаться в живых, то есть с живою душой, с чистыми помыслами и чувствами... - Он на несколько секунд умолк, затем, нервно вздохнув, продолжал: - Пожалуй, расскажу вам кое о чём из своей жизни. Надеюсь, это отвлечёт вас от взаимных обвинений и заставит покрепче задуматься о себе. Вы не против?
- Валяй! - Ларс попытался выглядеть безразличным, однако был рассержен на жену, и в его голосе ощущалась тревога.
- Итак, было мне тогда шестнадцать. Мы жили в маленьком городке на востоке Германии. Как я уже говорил, я был одинокой лодочкой в океане равнодушия и жестокости. Пока не сдружился с Гансом, щупленьким, низкорослым мальчиком. Он был на год младше меня, но живость его ума и познания во всех мыслимых областях науки, литературы и искусства были поразительны. Когда я его слушал, мне казалось, что я беседую со взрослым. Да, он был истинным вундеркиндом с удивительной памятью и с развитым логическим мышлением. Один имелся у него недостаток: он не мог, как любит выражаться Пер, постоять за себя. Нет, Ганс не был трусом, не убегал, когда ему грозила опасность - он просто терялся перед обидчиками, садился на землю и плакал. Над этой его особенностью потешались многие ребята, и нередко мне приходилось заступаться за него и даже получать тумаки. Но я не унывал и продолжал защищать Ганса. Очень уж крепко привязались мы друг к другу.
Пер рассмеялся и сказал:
- Прости меня, но, кажется, ты совсем запутался в определениях. Ты отказываешься признать трусом человечка, что садится на землю и ноет, как младенец.
- Послушай, а ты, я вижу, считаешь себя храбрецом. - Ингрид взглянула на него не зло, а, скорее, насмешливо. - Скажи мне, как ты поступишь, если грабитель, наставив на тебя пистолет, потребует отдать ему всё, что у тебя есть, и даже всю одежду, что на тебе? Заметь, ты вынужден будешь обнажиться перед толпой незнакомых людей.
- Я подчинюсь ему.
- И отдашь всё?
- Я же не идиот. Жизнь дороже...
- Вот видишь? Поэтому не смей больше говорить о храбрости.
- Ты мне запрещаешь?
- Нет, советую. Чем он хуже тебя, тот слабый мальчик, плачущий от страха? Смешно, когда человек учит других геройству, а сам готов остаться голым, униженным, но живым.
- Но любой поступил бы так же: отдал бы всё под дулом пистолета. Но я точно не стал бы ныть.
- А если бы тебе приказали: плачь - а не то мы тебя пристрелим! - тогда как?
Пер растерянно пожал плечами. Ингрид же продолжала:
- А Гансу никто не приказывал - просто такая была его особенность. Таким он был, ты можешь это понять? И ему не нужно было ничьего одобрения, и плевать он хотел на упрёки всяких смельчаков. Мой двоюродный брат, например, мочился во сне. И не только во сне, а также когда ему было очень страшно. Но это не помешало ему броситься в горящий дом и вывести оттуда старушку, когда храбрецы стояли и любовались жутким зрелищем. Он вышел, волоча полуживую женщину, и штаны его были мокрыми - он опять описался от страха. Вот так. Тобиас прав, тебе необходимо измениться, а иначе и Олаф превратится в такого же безупречного судью, как и ты. Не о тебе я забочусь, говоря это, а о твоём сыне. Хотя и о тебе тоже. Уж прости мне мою прямоту. Сегодня я что-то разошлась.
- Это точно, - сказал Алексей. - Ну, ладно, хватит споров. Послушаем лучше рассказ. Итак, Тобиас подружился с Гансом. Что же дальше?
- Да, дальше... - Тобиас растерянно глядел на Ингрид, погружаясь в прерванные воспоминания. Наконец он заговорил: - В нашем классе учился некий Карл. Он не был силачом, отнюдь, его тщедушная внешность вызывала бы у меня жалость, если бы не его хитрость, жестокость и коварный ум. Да, он был чертовски умён. Он умудрился подчинить своему влиянию двоих глупых бугаёв, Удо и Вильгельма, послушных ему и по-собачьи преданных. Они, как пара сенбернаров, вечно сопровождали Карла, куда бы он ни шёл, и исполняли любую его прихоть. Он знал, как найти подход к этим силачам и обходился с ними хорошо, даже с некоторой нежностью и заботой, как старший брат; помогал им в учёбе, выручал деньгами, дарил им на дни их рождения неплохие подарки.
Когда Карл заметил, как рьяно я заступаюсь за Ганса и вообще как сильно его люблю, он решил поиздеваться и надо мной, зная, что против Удо с Вильгельмом я бессилен. Несколько раз, когда мы гуляли в парке, в лесу, у плотины или на берегу реки, они нападали на нас, «сенбернары» хватали меня за руки и крепко держали, а Карл угрожал бедняге Гансу самыми страшными побоями и наслаждался, глядя, как тот плачет, прижавшись к земле.
В таких мучениях прошёл месяц. Как-то, за неделю до Рождества, Карл подошёл ко мне в коридоре школы и сказал:
- После уроков приходи ко мне домой.
- Зачем?
- Ты хочешь, чтобы я отстал от Ганса?
Я кивнул, не в силах произнести ни слова - такая ненависть кипела во мне. Если бы не Удо и Вильгельм, стоявшие у Карла за спиной, я бы отделал его по первое число.
- Приходи, не пожалеешь.
Семья Карла была богатой и жила в неплохом особняке на самой тихой улице городка. Я поднялся на крыльцо и, пытаясь преодолеть непонятный страх, внезапно вцепившийся в моё сердце, позвонил. Дверь открылась, и на пороге я увидел своего врага. Он был в футболке и трусах до колен и показался мне чересчур уж худым и болезненным. Как-то неприлично было бы бить такое ничтожество.
- Входи, раздевайся, - дружелюбно сказал он. - Предков нет, никто нам не помешает. Ты, наверное, удивляешья, почему я такой... скажем так, не толстый? Это потому что я сижу на особой диете. Мне нравятся худые люди и нравится быть худым и смотреть на себя в зеркало. Проходи, вот моя комната.
Он провёл меня в небольшое помещение с огромным окном, выходящим на балкон. Комната ничем не отличалась от тысяч ей подобных, принадлежащих подросткам: на стенах - постеры актёров, рок-музыкантов, футболистов, обычный беспорядок, смятая кровать, стол, заваленный учебниками и тетрадками.
- Садись! - Карл скомкал лежавшую в кресле одежду и бросил её в угол.
Я сел в предложенное мне кресло. Карл подошёл к окну, с минуту смотрел на неспешно падающий на дворе снег, затем сел на кровать и заговорил:
- Ты мне очень нравишься, Тобиас. Очень, понимаешь...
- И поэтому ты терзаешь Ганса?
- Ты догадливый. И вообще ты... Как бы лучше выразиться? Короче, я предлагаю тебе сделку... Кстати, хочешь увидеть меня?
- Я тебя вижу.
- Нет, меня всего, всю мою красоту. Знаю, что хочешь.
Карл вскочил с кровати, снял футболку, трусы, поднял руки и заложил их за голову.
- Ну, как я тебе?
- Ничего, только немножко весу бы тебе набрать...
- Ты что! Вся красота именно в худобе. Всмотрись получше. Я понимаю, что это для тебя нечто новое...
Чтобы не раздражать Карла, я решил подыграть ему. Передо мной стоял явно не совсем нормальный человек, маленький садист, бороться с которым было бессмысленно, - значит, я должен был сыграть некую роль, какую - мне пока было неясно, однако я твёрдо решил избавить своего друга Ганса от издевательств и ради этого готов был на всё.
Я смотрел на тщедушную наготу злейшего своего врага и заставлял себя увидеть в ней хоть что-нибудь привлекательное. И увидел! Карл действительно был красив! То ли приглушённое освещение зимнего дня, то ли твёрдое моё желание взглянуть на вещи глазами противника, то ли всё это вместе подействовало на моё восприятие, но я был вполне искренним, когда сказал:
- А ты мне нравишься! Какие линии! Особенно переход от рёбер к бедру... И живот... И руки... Боже, какие красивые у тебя руки!
- А так? - Он повернулся ко мне спиной.
- Ого! Какие лопатки и ягодицы! Нет, Карл, можешь смеяться надо мной, но мне хочется потрогать тебя.
Он оглянулся с довольной улыбкой:
- Так потрогай! Разрешаю!
Я встал и протянул к нему дрожащую от страха руку. Не знаю, чего я боялся. Вообще эта сцена была странной и какой-то нереальной. Человек, которого я ненавидел, полностью обнажился передо мной, и, вместо того чтобы, избив его в кровь, отомстить ему за все унижения, причинённые мне и моему другу, я касаюсь его спины, бёдер...
Вдруг он резко повернулся ко мне лицом, схватил мою руку и, захлёбываясь словами, заговорил:
- А теперь договор! Я не просто перестану обижать Ганса... Я буду защищать его от других... Мы вместе будем его защищать... Но за это ты позволишь мне...
Я глянул на его пенис и без слов понял, чего он от меня ждёт.
- Хорошо, - согласился я на невысказанное условие, быстро разделся и лёг ничком на кровать.
Он был со мною нежен, но я его ненавидел, он был красив, но после того, что он сделал со мной в своей комнате, я страстно желал задушить его, вцепиться пальцами в его худую шею и не отпускать, пока он не обмякнет... Увы, это были пустые мечты. Я был во власти Карла, я купил безопасность для друга, продав чудовищу своё тело, которого никто ещё не касался.
Нет, мне не было стыдно, ничуть. Я думал не о себе, а только о Гансе. Этот маленький человечек превратился в моё наваждение, я готов был не только тело - душу продать, лишь бы над ним никто не издевался, лишь бы видеть его весёлым и слышать его умные рассуждения.
На самом же деле я не стал рабом Карла - я полностью принадлежал своему другу Гансу. Всё остальное не имело для меня никакого значения, даже я сам не был важен в этой игре, затеянной самим богом. Именно богом, ведь у человека нет таких сил, чтобы так крепко привязать к себе другого человека. Чем была моя жизнь? Она была ценна лишь в связке с жизнью Ганса.
Тобиас умолк и сидел, уставившись в свою пустую тарелку.
- А дальше? - спросила его Ингрид. - Хотя постой, сперва принесу десерт - и ты продолжишь.
Когда десерт - мороженое, приготовленное по особому рецепту хозяйки, - был роздан, Ингрид вновь обратилась к Тобиасу:
- Продолжай, пожалуйста.
- А что продолжать? - Он взглянул на неё рассеянно, словно только что был разбужен в самый разгар увлекательного сна.
- Что случилось с Гансом, например?
- И отстал ли от тебя этот негодяй? - дополнил её вопрос Ларс.
- Он не был негодяем, - ответил Тобиас. - Просто более податливым, чем я, и поэтому его изуродовали сильнее.
- А может, его член заставил тебя так изящно о нём высказываться? - произнёс Пер с кривой ухмылкой.
- Пер! - воскликнула Ингрид. - Как ты можешь!
- Действительно, тут ты, сдаётся мне, перегнул палку, - поддержал свою жену Ларс.
Алексей положил руку Тобиасу на плечо и тихо сказал:
- Не обращай внимания, продолжай.
- Вот ещё два воркующих голубка, - пробурчал Пер. - Внимания на меня обращать, конечно, не обязательно, особенно когда рядом сидит такой аппетитный Lyoshenka...
- Перестанешь ты, в конце-то концов? - возмущённо перебила его Ингрид. - Что за заноза сидит у тебя в заднице?
- Может, у меня и заноза, а кое у кого нечто и потолще сидит...
- Молчи, прошу тебя, милый Пер, - сказал Алексей. - Эти шутки ты вынес из своего школьного прошлого, как, впрочем, и все свои так называемые принципы. Друзья, а вам не кажется, что все мы так и не повзрослели? Скоро седина украсит наши головы, а мы всё ещё остаёмся подростками, заблудившимися во враждебном мире. Вот и ссоримся по чём зря.
- О себе говори, не вали свои болячки на всех, - возразил ему Пер. - Но вот чего я никак не могу понять: почему вы сегодня все на меня взъелись? Что я вам такого сделал? Сколько лет общаемся, и тут - нА тебе, ни с того, ни с сего!
- Не все, дружище, - сказал Ларс. - Я тебя полностью поддерживаю.
- Хорошо же ты меня поддерживаешь. Они меня клюют, а ты сидишь и молча наблюдаешь. Оно и понятно: человек, который не может достойно ответить женщине...
- По твоему, я должен дать своей жене пощёчину за её откровенность? Да я благодарить её должен за то, что наконец сказала всю правду, глаза мне открыла... Освободила меня от многого...
- Ага, глаза открыла слепцу, - не унимался раздосадованный Пер. - Толку-то от этого? Куда ты собираешься сунуть эту правду? Ну, узнал ты, что она тебя не любит - и что? Я тоже знаю, что Камилла меня не любит, даже более того, у меня есть точные сведения, что она мне изменяет. Хотите услышать, с кем?
Ларс смущённо опустил глаза. Ингрид бросила на него жёсткий взгляд.
- Что молчишь? - продолжал Пер. - Может быть, сам признаешься? Поддерживает он меня! А у самого смелости не хватает признаться.
- Она изменяет тебе со мной.
- Тоже мне друг! - Но в голосе Пера не было ни презрения, ни негодования - всего лишь усталость надменного победителя. - Друг... Слово-то какое-то... ветхозаветное, что ли... Все мы друг другу друзья, когда нам это выгодно, даже на жертвы идём ради нужных друзей. Если бы Тобиасу не нужен был Ганс, он чёрта с два подставил бы Карлу свою драгоценную задницу. Всё в мире покупается и продаётся, даже любовь. Хотя... Что такое любовь? Кто-нибудь из вас может ответить мне, что это за птица такая? Мне лично она не встречалась. Зато я знаю точно, что могу продать или купить совесть каждого из вас...
- Что за вздор ты несёшь! - воскликнула Ингрид.
- Вздор? - Пер ударил кулаком по столу. - А ты спроси своего мужа, кто купил ему этот дом. Нет, сам он тебе в этом не признается. Но ничего, скажу я. Это была плата за Камиллу.
- Что??? - Ингрид уставилась на Ларса.
- Да, да... Вот как всё было. Я получил наследство, стал богатым и решил жениться. Единственной женщиной, достойной меня, я считал Камиллу и предложил Ларсу сделку: я ему - дом, он мне - женщину. Всё в лучших традициях дикарского племени, называемого для благозвучия цивилизацией. Там, на даче Тобиаса, он заявил ей, что больше её не любит, она, понятное дело, расстроилась, а тут я, новоиспечённый богач. Ну и принялся ласково её утешать... Тогда-то ты, Ингрид, и застала нас.
- Но, Пер, миленький, чем же я тебя не устраивала? - Она сидела как на иголках, руки её дрожали, и она бросала быстрые взгляды то на Пера, то на Ларса.
- Чем не устраивал, говоришь? - Пер хищно осклабился. Он явно чувствовал своё превосходство перед другими и рад был отомстить им за их обидные слова. - Да ты посмотри на себя: ни вкуса, ни стиля, ни выдержки, ни малейшего умения вести себя в приличном обществе... Не обижайся только! Вспомни, как ты только что унижала меня перед всеми, называя духовно больным. Теперь уж мне позволь поставить тебе диагноз. Кроме всего прочего, ты ни в грош не ставишь мнения мужчины, всё сама, всё знаешь, всё умеешь. Послушай, ты не задумывалась, а может, тебе вовсе не нужен муж? А Камилла - полная твоя противоположность. Да, она изменяет мне, но всё в рамках приличия. И потом, она путается с моим другом, так сказать, у меня под боком. А для друга мне и бабы не жаль. Так-то. Всё у нас с Камиллой тип-топ. Мы с нею нужны друг другу - вот это и есть самый прочный цемент...
- Твоя беда, что ты никого не любишь, - обратился к нему Ларс.
- А ты любишь?
- Да.
- И за сколько тысяч ты готов продать свою любовь?
Ларс медленно поднялся со стула, глядя на Пера так, словно готов был огреть его тарелкой по лбу.
- Да будет тебе известно, что Камилла сама клеится ко мне! - закричал он, не в силах сдерживать накопившийся гнев. - Да, сама! Летает вокруг меня, как оса вокруг сахарницы, и не даёт мне проходу. Ты же знаешь её. А какой нормальный мужчина устоит перед таким соблазном? Впрочем, если честно, моё самолюбие от этого не страдает, даже напротив. Но люблю я Ингрид, понял? Всегда любил! Вот так! - Он снова сел и произнёс намного спокойнее: - Хотя сегодня, после её слов, я уже не уверен в этом... Будто что-то во мне надорвалось...
- Хватит ссориться! - воскликнул Тобиас. - Взглянули бы вы на себя со стороны! Сплошные обиды и раздражение друг на друга. Почему вы не хотите хотя бы разок как следует разозлиться на самих себя? Так ведь будет честнее, да и полезнее, в конце концов. Всё, не хочу больше слушать споры, выродившиеся в базарную брань. Лучше я продолжу рассказ. Тем более что я собираюсь раскрыть вам свою страшную тайну. Как друзьям, а не как неразумным детям. Итак, на чём я остановился?
- На том, как Карл проник в твою задницу, - сказал Пер. - Признайся, приятно тебе было? Сладкой была жертва?
- Дурак ты, - ответил Тобиас. - Мне было больно и обидно. Я едва сдерживался, чтобы не заплакать, не показать Карлу своих слёз.
До самой весны я приходил к нему домой раз, а то и по два в неделю. Но постепенно он приглашал меня всё реже. Думаю, анарексия, до которой он довёл своё тело, действовала и на его половую активность.
Неподалёку от нашего городка находилась заброшенная база русских войск. Весной Карл решил встречаться со мною там. Как я понял, это придавало его ослабевающей похоти некой романтики. Мы залезали в какой-нибудь бункер или сарай, Карл раздевался и ходил босыми ногами по обломкам. Иногда он наступал на битое стекло, но вид собственной крови только возбуждал его. Психом он был, этот Карл.
Но однажды, придя в назначенное место, я его не нашёл. Сел на бетонную плиту и стал ждать. Вдруг я услышал слабый стон, доносящийся из полуразрушенного гаража. Войдя внутрь, я увидел Карла. Он лежал навзничь на полу. Под его головой поблёскивала лужа крови. Я склонился над ним.
- Ты пришёл, - прохрипел Карл. - Спаси меня... Я хотел, чтобы мы... там, на крыше... Было бы здорово... Но я оступился...
Я взглянул наверх. Крыша была вся в дырах. Значит, в один из этих проломов он и упал.
Я вновь опустил глаза. Но Карл был уже без сознания. Я пощупал его запястье и ощутил слабый пульс. Пошарив в карманах его куртки, я нашёл пачку сигарет и зажигалку. Я тогда не курил, но почему-то мне вдруг очень захотел понюхать табачного дыму. Я вышел из гаража. Весело светило солнце, по пустырю прыгали скворцы и трясогузки. Мимо меня пролетела жёлтая бабочка. Я закурил, прокашлялся. И вдруг подумал, что завладел сигаретами своего врага, и это не просто сигареты, а символ его силы, его власти надо мной.
Несколько раз входил я в гараж проверить, жив ли Карл. Я не собирался оставлять его там, я хотел позвонить в скорую, но только после того как он умрёт. И наконец дождался его смерти. Я стоял и глядел на труп человека, так мучительно лепившего из своего тела сомнительную красоту и купившего себе любовь... И так просто лишившегося своего придуманного мира... И чем дольше глядел я на мертвеца, тем сильнее жалел его. И тогда я впервые ясно осознал, что никто из нас ни в чём не виноват, все мы бессильные существа, только болезнь у каждого своя, и эту болезнь мудрецы называют индивидуальностью, личностью, неповторимыми чертами характера... К чёрту такую индивидуальность! Я на своей шкуре испытал все её прелести, поэтому знаю, о чём говорю. Я понял тогда, что Карл ни на йоту не был хуже меня. Его жестокость и беспринципность, его странные мечты и болезненные желания - на совести его родителей и всех в мире взрослых, этих стареющих людей, которые сами назвали себя умными и взрослыми. И тогда я отказался от их мира. Я делаю вид, что нахожусь в этом измерении, в этом хаосе, я прикидываюсь своим, таким же правильным, как все, я кручусь, зарабатываю деньги, обустраиваю быт... Но сердцем я не здесь, а там же, где Алексей. Только, в отличие от меня, он умеет свои видения выливать в красивые строчки, а я просто живу ими. Вот, наверное, почему я постоянно соглашаюсь с ним, а он со мной.
- А что стало с Гансом? - спросила Ингрид.
- В тот же день я пришёл к нему и всё ему рассказал.
Он очень расстроился, его стало трясти, как будто он никак не мог согреться, он глядел на меня как-то странно и всё повторял: «Теперь я буду тебя бояться».
- Ты думаешь, я не знаю, зачем ты с ним встречался? - сказал он затем. - Я не слепой. Ты делал это ради меня...
А потом меня начала терзать одна навязчивая мысль: что я не просто убийца, но ещё и друга заставляю мучиться, ведь он общается с преступником. Как ни хотелось мне уничтожить Карла, пока он был жив, его смерть не принесла мне облегчения, а лишь замутила мою совесть. И пусть он сам упал с крыши, но я сразу должен был вызвать скорую, а я... Я ждал, когда он умрёт... Разве это не убийство?
- Но ты защищал Ганса, - сказал Алексей. - И себя, в конце концов!
- Согласен... Но попробуй растолкуй это совести. Она не хочет слушать разумных доводов. Видимо, она подражает богу, который глух к нашим стонам и молитвам. Ему нужно только одно: чтобы мы наконец-то прекратили всё это бессмысленное насилие...
А потом у Ганса появилась подружка, такая же умная и талантливая, как и он. О, как я ревновал его к той девушке! И всё же был рад, что ему ничего неизвестно о моей к нему любви - иначе он ещё больше страдал бы, жалея меня. Для него это была лишь дружба между двумя парнями, сильная, крепкая, всепобеждающая дружба... И не более того. А для меня он был всем... Понимаете? Всем в этой жизни... А потом мы переехали в Осло, мне пришлось учить норвежский, приспосабливаться к новой стране, новым людям, это несколько отвлекало меня от тоски по Гансу. Хорошо, что я так далеко от него, часто думал я... И всё же я не выдержал и, поступив в университет, поехал в тот городок в Германии. Но Ганса там уже не было. Он перебрался в Берлин. Я нашёл его там. Он женился на той девушке, стал таким взрослым и самостоятельным... И таким красивым... Я раскрыл ему тайну своей любви. Зачем? Не знаю. Вероятно, я слабый, безвольный человек, неспособный хранить секреты. Он выслушал мои признания, смоченные слезами, погладил меня по плечу и сказал:
- Я всегда знал, кто я для тебя, и ценил твои чувства. Они и сейчас поддерживают меня. И останутся самым светлым моим воспоминанием. И мне очень жаль, что ты страдаешь. Но поверь, благодаря тебе я нашёл в себе силы стать собой. Ты всегда был моим кумиром и моим старшим братом. Ты так долго заботился о моей безопасности, приносил себя в жертву. А теперь тебе необходимо научиться радоваться за меня. Просто радоваться тому, что я живу на свете и что я счастлив.
Впрочем, мы не полностью прервали связь. Каждый год в день рождения он приезжает ко мне, а я - к нему. И мне уже не так больно. Ведь я стал учиться радости. И до сих пор учусь...
Рассказ Тобиаса кончился. Все за столом молчали, глядя на бокалы, в которые Ингрид наливала вино.
- Выпьем, пожалуй, за дружбу, - робко и смущённо произнёс Ларс, поднимая свой бокал.
- Да, пожалуй. - Пер тяжело вздохнул. - Дружба... Вы уже знаете, что не доверяю я ей, но должен признать, что только она всё ещё держит нас вместе, за этим столом, несмотря на все наши взаимные обиды.
Они выпили, и вновь над ними нависла гнетущая тишина.
- Давайте пока больше не пить, - сказала Ингрид. - Я тоже собралась кое-что рассказать, и мне бы хотелось, чтобы слушали меня трезвые друзья, а не подвыпившие спорщики. Итак, я начинаю и прошу не перебивать, какой бы горькой кое-кому ни показалась моя правда. Поверьте, она и мне не доставляет удовольствия.
Жили-были мальчик и девочка. Девочку звали Ингрид, а мальчика - Пер. И она его очень любила... Если честно, я и до сих пор его люблю, хоть и вижу все его недостатки. А мальчик... Он кичился своей смелостью, ввязывался в драки, - правда, лишь тогда, когда был уверен в победе. Ведь он был не только храбрым, но и умным. И я ему нравилась. Вероятно, он догадывался о моих чувствах... Нет же, он точно знал о них! Я видела это...
Как-то после уроков мы играли перед домом соседки, злобной и вечно всем недовольной старухи. Она выскочила на крыльцо и стала орать, что мы своими громкими голосами мешаем ей спать, а у неё мигрень. Тогда Пер обозвал её ведьмой и шепнул мне, что отомстит этой мумии за то, что она посмела меня обидеть. И когда старуха, яростно хлопнув дверью, вернулась в дом, он вынул из кармана рогатку и, выстрелив по её окну, разбил стекло. Разумеется, поднялся шум, приехала полиция, сбежались соседи. Я взглянула на Пера: каким же испуганным и жалким был он! И я заявила полицейским, что сама выстрелила. Мне было всё равно, какое наказание меня ждёт. Я не могла не спасти любимого мальчика. А он? Он так обрадовался! И подтвердил, что стреляла я.
Помню ещё один случай. Нам было уже восемнадцать. Однажды вечером сосед Пера, пьяница и вор по имени Кнут, избил до полусмерти одного безобидного юношу. Пер как раз проходил мимо и оказался невольным свидетелем этого безобразия. И соседка, кстати, та противная старуха, тоже гуляла поблизости и сообщила, что видела там Пера. Он должен был сотрудничать с полицией как очевидец происшествия, но была в этом деле одна загвоздка: братья Кнута, такие же страшные, как и он. Пер не на шутку перепугался, ведь они могли отомстить ему за показания против их брата. Поэтому он клялся и божился полицейским, что не было его там и быть не могло и что у него есть алиби. И я снова солгала, чтобы помочь испуганному храбрецу. Я подтвердила, что в тот вечер он был со мной, у меня дома. Благо родители тогда уехали на концерт, а я была простужена...
- Но... - Пер протестующе поднял руку.
- Не перебивай, пожалуйста! Я и не думаю обвинять тебя. Просто я обозначаю симптомы твоей болезни и пытаюсь нащупать их источники. Ведь и я была не на высоте. Правильно ли я поступала, прикрывая тебя? Не делала ли тебе медвежьей услуги? Насколько же я глупа, если до сих пор не могу найти ответа на эти вопросы! А вопросы-то, по сути, проще некуда! Да, я понимаю, что мною руководила любовь и я не могла поступить иначе... Или всё же могла? И более того, должна ли была? Вот так, я такая же, как и вы все, жертва этого кичливого, лживого мира с его всеобщей глупостью и равнодушием. Меня тоже не научили сообразовывать чувства с разумом и действовать правильно. Я не оправдываю себя любовью, ни в коем случае! Алексей прав: мы все неразумные, испорченные подростки.
- Ты меня совсем запутала, - сказал Ларс. - Кого же ты любишь, меня или Пера?
- Вас обоих.
- Я тебе не верю.
- А я должна верить тебе, изменяющему мне с Камиллой?
- Да, изменяю, но люблю-то я тебя!
- А я - тебя.
- И Пера? Что за чушь! Может быть, вы с ним уже не раз успели наставить мне рога?
- Нет, тут я чиста перед тобой.
- Клянусь, Ларс, я с твоей женой ни разу... Нет, в этом ты меня упрекнуть не можешь. Да я и женщины в ней не вижу. Как будто с лесбиянкой какой общаюсь. Даже удивительно, как я мог раньше...
- Ладно, Пер, верю, - сказал Ларс. - Замнём эту тему. - Ну, что ж, - вступил в разговор Алексей, - раз уж эта песня продолжает будоражить нас и никак не хочет стихнуть, расскажу и я кое-что о себе.
- Надеюсь, хоть ты не станешь размахивать перед всеми моим грязным бельём, - сказал Пер.
- А ты бы его постирал - и сам бы с гордостью его показывал, - ответил Алексей. - Но не бойся, не о тебе пойдёт речь, а о моих собственных грехах. Как вам известно, школу я оканчивал в рабочем посёлке недалеко от одного русского города, областного центра, уродливого и ничем не примечательного. Как же скучно там было мне, романтично настроенному мальчику! Но была там одна отдушина - театр, небольшой, с не очень интересным репертуаром. Однако, несмотря на это, я любил ходить туда. Особенно после того, как в труппе появился молодой актёр... Звали его Эдуардом. Был он невысокого роста, худой. Лицо его не отличалось красотой, но привлекало выразительностью, а глаза очаровывали меня прекрасной, прямо-таки иконописной печалью. Как я увидел его на сцене - тут же и потерял голову. Я сидел в первом ряду, и он время от времени поглядывал на меня. Мне показалось, что я его чем-то к себе притягиваю... Не передать словами удовольствия, которое я испытал в тот день...
После следующего спектакля, пользуясь тем, что в театре работал мой двоюродный брат и мне были известны там все ходы и выходы, я проник за кулисы и дрожащими руками вручил Эдуарду скромный букет цветов. Это были анютины глазки, льнянка, гравилат и веточка львиного зева. Мои родители хоть и не были богатыми, но поощряли мои походы в театр и всегда находили денег на билет, а на цветы мне самому приходилось копить гроши. Но Эдуард не заметил букета - он глядел на меня и смущённо улыбался. И протянул мне руку, которую я осторожно пожал, едва сдерживаясь от того, чтобы не поцеловать её.
- Спасибо, - сказал он. - Поверьте, ваше внимание очень для меня ценно.
И исчез в гримёрке.
Недели через две я сумел заработать денег на ещё один букет, уже подороже да попышнее, и теперь уже нагло, ничего не боясь, прошёл по коридору и остановился перед заветной дверью. За нею находился мой кумир, и я должен был постучаться. И тут вся моя наглость схлынула с меня, обнажив испуганные нервы. Я окаменел и не мог поднять руку. Но внезапно дверь распахнулась - и я увидел Эдуарда. Он стоял на пороге, глядя на меня всё с той же смущённой улыбкой, которую я уже не раз видел во сне и о которой мечтал наяву.
- Входите, - запросто проговорил он. - Я так и знал, что это вы. Слышал шаги в коридоре. Спасибо за цветы. Значит, вы не забыли меня. Я о вас тоже частенько думаю. Такой милый поклонник... Ничего, если мы перейдём на ты? Ведь и я ещё совсем молод... Кстати, сколько тебе?
- Семнадцать, - солгал я. Мне ещё не исполнилось шестнадцати, но я был не по годам рослым.
- Да? Какая свежесть! Какая чистота! Прости, что я так выражаюсь... Какие-то базарные получаются комплименты, хоть ценники на них пришпиливай. Наверное, потому, что я очень волнуюсь. А ты присаживайся. - Мы сели на стулья. - Ты, наверное, считаешь, что актёрам не свойственно смущение, что они изгнали из себя всякие душевные волнения и лишь воспроизводят их на сцене... Нет, это не так. Именно натянутые струны души и позволяют нам хорошо делать свою работу. Не волнующийся актёр - мёртвый актёр... Но всё это пустяки. Главное - что ты здесь, что я вижу тебя. Кажется, в первую нашу встречу ты назвался Алексеем. Позволь мне звать тебя Лёшенькой. Не против? Отлично. Дело в том, что так я обращаюсь к тебе в своём сердце. Не знаю, почему. Чёрт знает, что происходит со мной! И я несу всякую чепуху и никак не могу умолкнуть... А знаешь что, пойдём, погуляем!
- Пойдём! - прохрипел я, чувствуя, что ещё немного - и я упаду в обморок от восторга.
Эдуард быстро переоделся, и мы из мрачного театра вышли в радостную, переполненную вечерним солнцем осень. И у меня вдруг закружилась голова. Я пошатнулся и схватил Эдуарда за руку, чтобы не упасть. Он глянул на меня и спросил с тревогой в голосе:
- Что с тобой? Ты болен?
- Нет, - ответил я. - Всё в порядке. Это, наверное, от счастья.
- От счастья? - Он продолжал вопросительно смотреть на меня. - Неужели ты так сильно влюблён, что жизнь называешь счастьем? И в кого, можно полюбопытствовать?
- Странный вопрос, - не просто подумал, но и нечаянно произнёс я вслух и опустил взор.
- Не в меня ли?
Я молчал. Мы продолжали стоять у служебного входа в театр.
- Всё ясно, - наконец тихо проговорил Эдуард и шепнул мне на ухо: - Я тоже!
И повёл меня по скучным улицам города. А затем открыл дверь на третьем этаже нелепой многоэтажки и втянул меня, опьяневшего от солнца, страха и радости, в свою квартиру...
А потом, когда совсем уже стемнело, пешком проводил меня до самого посёлка.
Мне показалось, что я попал в волшебную сказку, где встретил прекрасного принца, пообещавшего мне свою жизнь и всё царство впридачу. Какая там школа! Какая учёба! В бедной, неуютной квартирке ждал меня мой принц - это было самым главным, всё остальное казалось мне лишь досадными помехами на ровной дороге любви. Я не только потерял голову - я заблудился в мире и больше не видел ни знакомых людей, ни привычных предметов. Вокруг меня словно уплотнился золотистый туман, из которого время от времени выходил любимый человек, и брал меня за руку, и шептал мне красивые слова, и делал со мною всё, что хотел...
Увы, сказка оказалась короткой. Примерно через полтора месяца Эдуард сообщил мне, что ему предложили место в одном петербургском театре.
Мы сидели на стульях друг против друга, но, когда я услышал его слова, прозвучавшие как смертный приговор, мне показалось, что человек, в котором были сосредоточены все мои помыслы, быстро удаляется от меня, становясь всё меньше и меньше и унося с собою мою жизнь, а я остаюсь пустым, никому не нужным кувшином, позабытым на сухом песке.
- Значит, ты меня бросаешь? - прошептал я, борясь со слезами.
- А что мне делать? Гнить в этой чёртовой провинции? Я тоже хочу подняться до высот, которых достоин. Я не бросаю тебя, а прекращаю баловство и наконец начинаю настоящую жизнь.
- Значит, наша любовь - это баловство?
- Нет, конечно! Я не это хотел сказать... - Он поднялся со стула, сделал несколько шагов по комнате и, подойдя ко мне, сел передо мной на корточки. - Ты милый, ты такой чудесный, Лёшенька, - слов нет... Я так люблю тебя! Но ради тебя оставаться здесь, в этой дыре... Это была бы бессмысленная жертва. Во что я здесь превращусь? Ты же сам разлюбишь меня такого... Пойми же, я актёр, а не автослесарь. Мне нужна известность, слава...
- И не нужна любовь. - Слёзы вовсю текли у меня щекам, голос мой дрожал, я не знал, куда девать руки и то щупал непослушными пальцами свой свитер, то поглаживал Эдуарду плечи.
- Любовь, любовь. - Он встал, сделал несколько шагов по выцветшему ковру и сел на письменный стол, уронив два карандаша. Я смотрел, как они падают на пол, медленно, обречённо, и зубы у меня застучали, и обрывки слов и рыданий стали вырываться из груди. Эдуард вновь подскочил ко мне, сел на колени, обнял меня за талию и заговорил:
- Пойми же, малыш, любовь - это ещё не всё, а для таких честолюбивых людей, как я, это далеко не всё.
- Нет, это всё! Всё! Всё! - закричал я, оттолкнул от себя Эдуарда и вскочил на ноги.
Я стоял, глядя на него, сидящего на полу и боящегося поднять на меня глаза.
- Итак, ты меня не любишь, - произнёс я твёрже, сумев подавить в себе рыдания.
- Я этого не говорил... - Как же жалок был в ту минуту этот человек!
И я решился идти до конца. Будь что будет, думал я, а я не позволю играть своим сердцем, как резиновой безделушкой!
- Я тебя никуда не пущу!
- У тебя нет сил удерживать меня, - возразил он, подняв глаза: в них было пугливое любопытство и доверчивая мольба. Мне бы, заметив это, отказаться от глупых своих попыток и оставить Эдуарда в покое, но во мне проснулось упрямство обиженного ребёнка.
- У меня нет сил? - Я заставил себя рассмеяться. - А знаешь ли ты, что мне всего пятнадцать, и если я заявлю на тебя в полицию...
- Ты не сделаешь этого! - Он перепугался, и я понял, что расчёт мой был верен.
- Не сделаю, если ты останешься.
- Ты лгун, ты беспринципный, подлый!.. - воскликнул он, прод
Ваше мнение:
  • Добавить своё мнение
  • Обсудить на форуме



    Комментарий:
    Ваше имя/ник:
    E-mail:
    Введите число на картинке:
     





    Украинская Баннерная Сеть


  •  Оценка 
       

    Гениально, шедевр
    Просто шедевр
    Очень хорошо
    Хорошо
    Нормально
    Терпимо
    Так себе
    Плохо
    Хуже не бывает
    Оказывается, бывает

    Номинировать данное произведение в классику Либры



    Подпишись на нашу рассылку от Subscribe.Ru
    Литературное творчество студентов.
     Партнеры сайта 
       

    {v_xap_link1} {v_xap_link2}


     Наша кнопка 
       

    Libra - литературное творчество молодёжи
    получить код

     Статистика 
       



    Яндекс цитирования

     Рекомендуем 
       

    {v_xap_link3} {v_xap_link4}








    Libra - сайт литературного творчества молодёжи
    Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом.
    Ответственность за содержание произведений несут их авторы.
    При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore     
    Администратор 
    Техническая поддержка