Libra - сайт литературного творчества молодёжи Libra - сайт литературного творчества молодёжи
сайт быстро дешево
Libra - сайт литературного творчества молодёжи
Поиск:           
  Либра     Новинки     Поэзия     Проза     Авторы     Для авторов     Конкурс     Форум  
Libra - сайт литературного творчества молодёжи
 Артур Кулаков - Дезертир 
   
Жанр: Проза: Рассказ
Статистика произведенияВсе произведения данного автораВсе рецензии на произведения автораВерсия для печати

Прочтений: 0   Посещений: 10
Дата публикации: 22.9.2020



Артур Кулаков

Дезертир


I

Опять Энтони Болтон поссорился с друзьями. Не то чтобы поссорился, но и Фред, и Майк снова надулись и попрощались с ним холодным рукопожатием. В который раз он остался в виноватых. Один, не понятый и упрекаемый в нетерпимости и мрачной надменности.
Впрочем, Энтони и в самом деле бывал невыносим со своим маниакальным стремлением к правде.
- О какой правде ты рассуждаешь? - обычно говорил Фред.
- Ты что, Тони, с луны свалился? Неужели до сих пор ты так и не понял, что у каждого правда своя? - поддакивал ему Майк. - Тебе уже тридцать, а ты всё такой же максималист, каким был в шестнадцать.
- Даже похлеще, - добавлял Фред. - Максималист с тяжёлым багажом всяких знаний и неудач. А это, знаешь ли, та ещё бомба.
Они всегда так говорили. Как будто Энтони глупее их. Конечно, оба они многого добились в жизни: были призваны в космические войска, в один и тот же батальон на Марсе, дослужились до младших офицеров, что здесь, на Земле, открыло им доступ к хлебным должностям. У них было всё, они ни в чём не нуждались, каждый удачно женился, каждому жена родила чудесных детишек, каждый считался уважаемым членом общества, довольным своей судьбой и щедрыми обещаниями Правительства.
Энтони же был полной их противоположностью. Неразумный пацифист, он уклонился от военной службы и продолжал избегать её, а это означало только одно - невозможность устроиться в жизни. Ни предприятия открыть, ни поступить в процветающую компанию, ни найти самого захудалого местечка в какой-нибудь конторе. Никто бы не взял на приличную работу «хлюпика», как презрительно называли того, кто отказывался защищать Землю. Им было безразлично, что Энтони тошнит от насилия, что он просто физически неспособен ни подчиняться, ни командовать другими, ни распоряжаться чужими жизнями, ни целиться в живое существо, ни бить человека по лицу, ни терзать обидчика сквернословием, ни обижать его презрительным взглядом.
Вот таким был он, Энтони Болтон. Да, он страдал от своих необычных убеждений, но никогда у него и мысли не возникало измениться, подладиться, приспособиться.
- Если мир не согласен со мной - пусть остаётся без моей помощи, - частенько говорил он друзьям.
- Да нужен ты ему? - посмеивались они. - Мир тебя даже не замечает, как слон - козявку, застрявшую в траве.
- Тогда и он мне такой не нужен, - гордо отвечал Энтони. И снова задушевная беседа троих мужчин, подружившихся ещё в школе, заходила в тупик.
Так было и на этот раз. Шагая домой после пикника, устроенного ими в парке на берегу реки, Энтони прокручивал в голове то, что услышал от Фреда с Майком и что сам им наговорил.
А всё, как обычно, началось, с пустяка.
Майк, с баночкой пива в руке развалившийся на траве, сказал:
- Вчера бегал по магазинам, искал подходящие башмаки. Ничего хорошего не нашёл, зато цены - просто кошмар!
- А я пальто жене купил, - сообщил Фред, усевшийся напротив Майка, - так вы не поверите - переплатил три сотни! Слыханое ли дело, чтобы простенькое пальтецо стоило почти тысячу!
- Не вы ли голосовали за Партию Процветания? - прервал их жалобы Энтони.
- Голосовали - и что из того? - Лёгший на спину Фред уставился на него непонимающим глазами.
- А то что именно эта ваша хвалёная партия начала войну. Получается, что вы и виноваты в дороговизне, которую так ругаете.
- Послушай, Тони! - Вспыльчивый Майк начал горячиться и даже поднялся на колени, чтобы было удобнее размахивать руками. - Как тебе не стыдно говорить такое? Ты же знаешь, что мы никогда не проголосовали бы за войну. Мы побывали на ней и знаем, что это такое. А вот тебе как раз ничего неизвестно о ней...
Энтони казался спокойным, но лицо его побледнело, и это означало, что у него внутри опять вот-вот разожмётся пружина красноречия, и друзья уже приготовились к пылкому монологу, который и в самом деле не заставил себя ждать:
- Не проголосовали бы за войну, говорите? Но вы же носите её в себе, эту войну, как опухоль, она лишь отражение вас самих, и меня, кстати, и того милого старичка, что после сытного ужина дремлет перед включённым телевизором. Война - это все мы с нашими недодуманными мыслями, недосказанными признаниями, с нашей ложью. Как бушующее море состоит из ничего не значащих капель воды, так война состоит из наших маленьких компромиссов и самообманов. С чего начинается война? Разве не со слов отца сыну: «Отвечай на обиду обидой, ударом на удар - и вырастешь настоящим мужчиной! То есть самцом, бодающим и лягающим любого, кто посмеет задеть твои честь и достоинство. Перегрызай глотку всякому, кто посягнёт на твою собственность!» И при этом тот же самый папаша приучает ребёнка к лакейству, к подчинению старшим по возрасту, по званию, по положению в пирамиде зла, в иерархии насилия. И вот уже те, что должны были бы вырасти свободными людьми, становятся слугами, приспособленцами и рабами. Они ещё и думать как следует не научились, а уже превратились в маленьких солдат. Они уже не могут не подчиняться сами и не подчинять себе других. Посмотрите на подростков: откуда в них столько жестокости, стремления унижать слабых и безответных? Почему они лгут, изворачиваются, собираются в агрессивные шайки и ведут себя там как обезьяны, не поделившие фруктовое дерево? Вот откуда начинается война!
Какая ирония! Никто, вроде бы, не хочет войны, так все говорят. Но я вам не верю! И себе не верю, когда утверждаю, что не хочу её. Ведь я такой же, как все, убийца! Потому что «мы против войны» - это лишь пустая, выскобленная до скорлупы поговорка, которую мы наполняем тухлятиной своего лукавства. И вообще все произносимые нами слова гроша ломаного не стоят.
Какая мерзость, это самое «мы не хотим войны»! Не мы ли каждым своим подлым поступком строим новую пушку? Не мы ли, оскорбляя друг друга, произнося грязные слова, наполняем очередной револьвер патронами? Не мы ли, завидуя соседу или раздражаясь на близких, отливаем новенькую пулю? А потом удивляемся и ужасаемся, когда слышим страшную новость: «Началась война!» И сетуем на высокие цены. И оплакиваем убитых родных и друзей. И опять лжём: дескать, виноваты во всём политики, демагоги, толстосумы, проворовавшиеся партийные боссы, а мы-то хорошие, добрые, мы ничего общего не имеем с этим извращённым патриотизмом, именно мы - настоящие патриоты! Жаль, что мы ничего не можем противопоставить вооружённым ордам. Мы ведь простые, маленькие люди. И всё же, на всякий случай, выпиваем за победу нашей доблестной армии, всем сердцем желая смерти врагам.
Какие подлые рассуждения! Всё это - самооправдание волов подъяремных, превратившееся в их головах в истину. Мы на всю жизнь остаёмся детьми, подчинёнными авторитету и силе тех, кто выше нас. Да, да, все мы трусы! А вот вам апофеоз трусости: солдат с автоматом, готовый выполнить приказ вышестоящего преступника.
Как вы не поймёте, что мы ходим по замкнутому кругу? По кругу безответственности за собственную судьбу. И из множества этих маленьких, ничтожных безответственностей и состоит вечно воюющее человечество.
- Браво! - воскликнул Майк и, язвительно сверкнув глазами, допил своё пиво.
- Неподражаемо! - сердито сказал Фред. - Вылил на нас ушат помоев - и потешил свою неприкаянную душу.
- Значит, мы во всём виноваты? - Дрожащей от возмущения рукою Майк откупорил ещё одну банку. - Мы, стремящиеся только к одному - к счастью своих семей и своих детей. - Он сделал несколько поспешных, судорожных глотков. - Но нет же, мы, оказывается, трусливые убийцы! И как язык у тебя повернулся изрыгать такую гадость?
- Опять всё испортил, - подытожил беседу Фред и медленно поднял с примятой травы своё располневшее тело. По его мрачному лицу было видно, что пришло время расходиться по домам.
- Да, пожалуй, пора закругляться, - буркнул Майк, посмотрел на свои часы и тоже встал. В отличие от Фреда, он был невысок ростом, но жилист, как заправский спортсмен. - Пока, Тони. Не скучай. И мой тебе совет: плюнь на несовершенство мира и займись наконец своей жизнью. Мы твои друзья и, несмотря на все твои выкрутасы и обидные речи, будем и впредь поддерживать тебя, но сдаётся мне, ты слишком уж часто злоупотребляешь дружбой.
- Смирись, Тони, - мрачно проговорил Фред. - Миру нет никакого дела до твоих упрямых брыканий, а вот как раз тебе без него не обойтись. Не море подчиняется лодке, а наоборот, гребцу приходится приноравливаться к настроениям волн. Мы-то ещё способны понять тебя и оценить, ведь мы твои друзья, а вот остальные... Да и какая разница, кто кого понимает! Жизнь проходит, и человеку приходится спешить, чтобы устроиться на земле как можно лучше. Вот что главное! А на остальное просто нет времени. Запомни это. И прекрати философствовать.
- А не от зависти ли ты нападаешь на устроившихся в жизни? - сказал Майк. - Подумай над этим. Достигнешь всего, чего наметил - и перестанешь завидовать благополучию других. Все революции в истории начинались с зависти.
- И не стыдно вам лгать? - Энтони вскочил на ноги и стоял в нетешительности, переводя взор с Фреда на Майка. Но они не смутились и открыто глядели ему в глаза. Они оба были убеждены в своей правоте, потому что уверовали в незыблемость современной цивилизации. Как и последние патриции Рима. Как гауляйтеры Берлина, осаждённого союзниками. Как русские богатеи накануне полного краха империи.
И всё же Майк не выдержал его прямого взгляда и опустил глаза.
- Мы не лжём, - произнёс он примерительным тоном. - Просто... Ещё раз повторяю: у каждого - своя правда. Но если твоя не приносит тебе счастья - выброси её в мусорную корзину.
И снова они расстались с омрачёнными лицами, и в опечаленное сердце каждого опустился камень непонимания.
Но Фреду с Майком намного легче, чем Энтони - они поддерживают друг друга, - а он один. Совсем один.
Да, у него есть ещё Гарольд, которого он так любит, но и тот - из того же мира удачливых приспособленцев. Гарольд никогда не спорит с Энтони, не упрекает его, но, как только услышит о высоких материях, просто замыкается в себе. Он тоже не жалует истин, противоречащих простому, спокойному довольству. А жаль, ведь человек-то он очень чуткий...


II

Вот такой выдался у друзей пикник. Смешно и грустно было вспоминать его.
Уже темнело, когда Энтони подходил к дому Гарольда, где жил последние три года. Это было не его жилище, но он уже привык к нему и считал его своим. Как уклоняющийся от службы в армии, он не имел права владеть недвижимостью, поэтому, лишённый постоянной работы и хороших заработков, он мало чем отличался от бездомных. И всё же ему повезло, ведь Гарольд был к нему добр и никогда не давал понять, кто в доме настоящий хозяин.
Чтобы успокоиться, Энтони стал думать о том, что ещё несколько сотен шагов - и он вернётся домой, где его встретят уют, покой и Гарольд... Однако на душе у него почему-то было так тоскливо, что образ любимого человека не мог надолго задержаться в сознании, а фары проносящихся мимо автомобилей казались немигающими глазами ползучей армии лжи. Она многочисленна, эта орда, она чувствует себя истинной хозяйкой мира, и никто - ни Иисус, ни Магомет, ни Будда, ни один из богов или пророков, как бы сильно люди в них ни верили, - не способен победить её. Ведь, заметив на своём пути правду, ложь так умело льстит, подлизывается, прилаживается к ней, что та лишь растерянно разводит руками. А лжи только того и надо: насмотревшись на правду, она ловко перенимает все её черты и жесты и быстро превращается в её отражение. Попробуй отличи их! Словно две сестры-близняшки. Словно две фары равнодушного автомобиля... Ох, уж эти машины! Эти суетливые миражи... Да и уличные фонари не лучше. Они похожи на философов, мудрость которых освещает только их ноги. Неужели ничего, кроме клочка земли, на который они опираются, им больше не нужно? Наверное, они ощущают себя светилами небесными, звёздами, солнцами. Как мы высоки и лучезарны! - говорят они. - Не нас ли имел в виду Творец, когда сказал: «Да будет свет!» Кого же ещё? Только нас, мудрейших из мудрых! Только нам открыта истина, и мы изливаем её себе под ноги и уверены в том, что говорим правду. И у каждого - свой клочок земли, своя правда...
У всех - своя правда. Как же больно слышать эту ложь, похожую на истину!
Энтони вошёл в дом. В полумрак гостиной. Из спальни робко выглядывает свет ночника. В доме тихо, но не так, как бывает в пустом театре или на кладбище, где давно уже замер последний вздох жизни. Нет, воздух наполнен густой, трепещущей тишиной, словно где-то за дверью притаилось живое существо, и слушает твои шаги, и не знает, как ему быть: либо бежать от тебя без оглядки, либо выйти, ощетинившись, либо до конца просидеть в убежище...
Там кто-то есть! Гарольд не один!
Энтони спешит к приоткрытой двери в спальню и распахивает её, чтобы поскорее сбросить с себя тяжесть предчувствия.
Так и есть! На краешке расстеленной кровати с беспорядочно разбросанными по ней простынями сидит Гарольд, а рядом с ним - удивительно чистое существо, сущий ангел, мальчик лет восемнадцати, не больше. Его золотые кудри спорят со свежестью его девственно-розовой кожи без единого изъяна.
Гарольд поспешно застёгивает рубашку, а мальчик успел надеть футболку, причём задом наперёд, зато ещё не застегнул новенькие свои джинсы. Несомненно, услышав щёлканье замка на входной двери, они сполошились и теперь испуганными глазами глядят на нежданного свидетеля их тайной встречи.
- Простите, что помешал вам, - через силу прохрипел Энтони. - Я не хотел вас тревожить. Очень жаль...
Он сам не знает, чего ему больше жаль, того, что стал жертвой измены, или того, что прервал их сладостное свидание.
Он закрыл дверь в спальню и в темноте, пронизанной уличным фонарём и терзаемой фарами автомобилей, прошёл на кухню. Здесь горит мягкий желтоватый свет... Однако приятный уют стал вдруг чужим и неприветливым. Энтони сел на пол под окном, прислонился к холодному, как отвердевший труп, радиатору отопления и, подтянув колени к груди, спрятал лицо в дрожащих ладонях.
Послышались поспешные шаги, взволнованное шушуканье. Хлопнула входная дверь. Ещё минута - и на кухню вошёл Гарольд.
- Я не знал, что вы так скоро разбежитесь. Обычно ваши посиделки не кончаются раньше полуночи. - В его голосе - смущение, но ни искорки раскаяния.
- И это всё, что ты хочешь мне сказать? - Энтони отнял руки от лица. Его губы дрожат. В глазах собрались слёзы отчаяния.
- А что ты хотел услышать от меня? Что ты уже не тот, каким был когда-то? Что меня потянуло...
- На свежее мясо, - без всякой иронии вставил Энтони.
- Опять эта твоя циничная правдивость! - Гарольд выдвинул из-под стола табуретку и сел. - А впрочем, пусть будет и мясо. Ну, скажи мне, почему ты всегда должен быть прав, а остальным отводишь роли заблудших овец или кающихся грешников?
- В том то и дело, что я не знаю, прав я или нет. - Энтони вытянул ноги вперёд и рукавом куртки стер с лица горькие струйки. - И не знаю, насколько правы другие. Я просто хочу, чтобы люди мне не лгали - вот и всё. Ведь ложь даёт пощёчины моей любви... Вот ты решил позабавиться с тем мальчиком - пусть так. Я не против. Я вообще не хочу стеснять тебя ни в чём. Но ты ведь мог сразу сказать мне правду. Только не говори, что не желал своим признанием причинять мне боль. Я тебе не поверю, так как знаю, что ты и тебе подобные так воспитаны: вы никогда не говорите правды, поскольку боитесь её. В детстве вас запугали ею так, что вы легче подвергнете себя риску заразиться какой-нибудь нехорошей болезнью, чем честно взглянуть на вещи и глубоко о них задуматься.
- Опять завёл свою философскую шарманку о том, как все вокруг виноваты перед твоею святостью...
- Нет, Гарольд, я не святой - просто я слишком сильно люблю тебя. Так сильно, что, видя твоё равнодушие, задыхаюсь от отчаяния.
- Это я-то равнодушный!
- Нет, ты не равнодушный. Лживость и леность души отвлекают тебя от действительности - и, не видя её, ты, естественно, ведёшь себя как бессердечный негодяй.
- Ну, это уж слишком! - Гарольд вскочил, отпихнул табуретку ногой, и она, отлетев в угол, повалилась на бок неловко, как костлявая старуха, которую толкнул пьяный прохожий. - Послушай, ты, праведник! Мало я сделал для тебя? Купил, например, этот дом, потому что он тебе понравился, хотя ты прекрасно знал, что я терпеть не могу этот район...
- Но я не просил тебя покупать именно этот дом!
- И всё же я купил... И содержу тебя, неудачника, как... как проститутку...
- Как ты можешь такое говорить! - На лице Энтони отразился ужас.
- Ещё как могу, дорогой! Я даже ни разу не упрекнул тебя в том, что ты, вдолбив себе в голову безумные идеи, отказываешься принять правила игры, в которую играют все люди - и выигрывают! Разве так трудно отслужить годик-другой в армии, стать полноправным гражданином и самому зарабатывать приличные деньги? Однако тебе нравится быть отщепенцем и изводить всех, кто имеет несчастье приблизиться к твоей драгоценной душе, безупречной, незапятнанной душе труса, не желающего взять на себя ответственность за собственную судьбу. Вот так, милый Тони, как видишь, я тоже умею говорить правду.
- Ты меня не любишь, - простонал Энтони, но ни единой слезы больше не выглянуло из его покрасневших глаз. Он плакал, горько рыдал, слушая самого близкого человека, стремительно удаляющегося от него, но это был сухой плач ветра, что заблудился в пустыне.
- Любишь - не любишь! - в сердцах воскликнул Гарольд. - Неужели только тебе дано определять, кто любит, а кто нет? Откуда такая самоуверенность?
- Вместо прямого ответа ты пускаешься в пространные рассуждения - вот откуда эта уверенность. Кто любит, говорит кратко и по сути, а чаще молчит, чтобы слова не затмевали музыки сердца. Я же всегда прямо говорю, что люблю тебя...
- Я тоже.
- Я тебе больше не верю, Гарольд. И раньше не верил, но надеялся на свои силы: что сумею вспахать целину твоей души и засеять её любовью... Увы, я заблуждался... Я обманывал себя... Да, как видишь, я тоже не святой, и мне свойственно тешить себя иллюзиями... Я так привязался к тебе, что стал похож на ребёнка, которого легко обмануть и который многое готов прощать родителям, даже если они вовсе не заслуживают прощения. - Он медленно поднялся на ноги. Они оба стояли, глядя друг на друга виноватыми глазами и чувствуя, что нити счастья порвались между ними, как развеянные северным ветром осенние паутинки. - Нет, ты не просто изменил мне с тем мальчиком - ты заставил меня наконец честно признать очевидное: ты меня не только не любишь, но и не способен полюбить.
- А иди ты! - Гарольд с досадой отвернулся от Энтони и ударил ладонями по столу. - Надоел, чёртов шизофреник! Когда приступ честности пройдёт, не забудь первым делом попросить у меня прощения.
- Я прямо сейчас говорю: прости меня, любимый мой... Прямо сейчас, потому что больше ты меня не увидишь...
- Вот и мелодрама началась! - Гарольд резко развернулся и глянул на друга с презрительным укором. - Только не надо давить на меня сентиментальной чушью о самоубийстве. Да и себя не ставь в дурацкое положение.
- Нет, Гарольд, ты меня не так понял. Я ведь бездомная собачонка, слишком слабая для того, чтобы покончить с собой. Я просто ухожу.
- И куда ты пойдёшь? На дворе ночь, а у тебя нет даже угла, где бы ты мог спрятаться. Не дури, Тони, успокойся! Если тебе станет от этого легче, так я готов сказать, что мне нужен только ты... Ты вынуждаешь меня...
- Я знаю, Гарольд, что моё намерение уйти пробудило в тебе угрызения совести. И за это неудобство тоже прошу прощения... Но, видимо, мне действительно не по пути с нормальными людьми...
- Извини, что назвал тебя шизофреником. Ты такой же нормальный, как и я...
- Нет, не такой. Между нами одно существенное отличие: ты, как и большинство других, не просто болен ложью - тебе нравится эта болезнь. Я же пытаюсь исцелиться от неё. Прощай. - Тяжело вздохнув, он направился к входной двери.
- Подожди, дурачок! - Гарольд бросился к нему.
Энтони остановился.
- Чего же мне ещё ждать? Трёх лет ожидания разве недостаточно? Держись лучше за того мальчика. Если он ещё не твёрд во лжи, подкуй его мягкие копытца. Пусть он доблестно отслужит в армии, вернётся героем, ты поможешь сделать ему отличную карьеру... Всё у вас будет замечательно. Послушай, Гарольд, раньше я как-то не осмеливался спросить... Как там, на войне, приятно убивать людей?
- Мы убиваем инопланетян, наших врагов, мы не позволяем им вторгнуться на Землю...
- Разумеется, друг мой! Я так и думал, именно о врагах и идёт речь. Стало быть, ты и сам враг жизни, не так ли?
- Я враг наших врагов, этих подлецов с планеты Кас!
- А разве они не люди? И разве они не прилетели к нам с мольбой о помощи? Если бы они знали, что мы назовём их врагами...
- Но ведь Солнечная система принадлежит нам, землянам. Марс - наш, и мы не позволим каким-то галактическим бродягам занять его. Какое нам дело до того, что их звезда гаснет? Пусть найдут другую, а не загаживают наши планеты!
- И тебе никогда не было совестно за то, что ты там делал?
- Мне не за что стыдиться.
- Значит, всё-таки ты враг отчаявшимся беженцам... Печально. Скажи мне, способен ли человек, считающий себя врагом одних невинных людей, быть настоящим другом других? Разве солдат, не стыдящийся своих поступков на фронте, может любить?
Гарольд растерянно развёл руками:
- Не знаю...
- В том-то и беда, что не знаешь. Именно это мне и нужно было бы выяснить в первую очередь, когда мы только что познакомились три года назад. Хотя, что греха таить, я бы и тогда доверчиво, как брошенное дитя, ждал от тебя любви. Прощай и будь счастлив. Видит Бог, я не желаю тебе зла.
- Постой, Тони! Возьми хоть денег на гостиницу, на первое время!
- Спасибо, любовь моя, от денег не откажусь.


III

В кармане - пятьсот долларов, а в сердце - невыносимая горечь. И это всё, что осталось ему от любви к Гарольду. А вокруг - только ночь. И ничего, кроме ночи.
Неприкаянная ночь бродит по городу, прижимаясь к серым стенам. Редкий автомобиль спугнёт её немигающими фарами - и она успевает лишь прошмыгнуть в ближайший переулок, после чего снова выбирается на широкую улицу и с тоскою глядит вслед быстро исчезающим вдали огонькам машины, явившейся из какого-то другого мира, из мира яркого света, из мира людей, довольных своей судьбой.
Засунув руки в карманы куртки, Энтони шагает по тротуару. Налегке. В его груди такая тяжесть, что он не смог бы нести в добавок к ней чемодан с вещами. Гарольд, добрая душа, позволил бы ему взять из дома всё до последней ложки, но ему, Энтони, ничего не нужно. Ничего, кроме любви. А в ней ему отказано. Он лишь имеет право дышать. А ещё слоняться по городу, как делал это два года после окончания школы, презираемый всеми, проклятый родителями и не нужный «правильному» старшему брату. Бродил, пробиваясь случайными заработками, до тех пор, пока в один солнечный летний день на террасе кафе к нему не подсел стройный шатен в буром костюме и не положил на столик карманный компьютер, на белом экране которого чернели строфы стихов.
- Что вы читаете? - спросил его Энтони. Просто так спросил, сам не зная, зачем. Вопрос как-то неожиданно соскользнул с его уст, словно весенняя сосулька, оторвавшаяся от крыши.
- Эмили Дикинсон, - доброжелательно ответил незнакомец.
- Я её обожаю, - тихим голосом проговорил Энтони. И удивился самому себе: какое дело ему до того, что кто-то читает его любимую поэтессу? Таких миллионы, если не миллиарды.
- Меня зовут Гарольд. - Огорошив его внезапной улыбкой, незнакомец протянул ему руку.
Так всё и началось. Неожиданно и красиво. И на удивление просто. И навсегда останется частью его памяти, ярким окошком в серой стене его прошлого...
Да, это было прекрасно! Но как же давно это было! А теперь? Теперь он бредёт по ночным улицам и мысленно беседует с ночью, и она слушает его шаги и его горькие думы.
О, как ты одинока, городская ночь! И, куда бы ты ни пошла, кого бы ни встретила - никому ты не нужна. Всё твоё так и останется в тебе, вещью в себе, тёмною тайной. Ведь нет здесь никого, кому бы ты доверчиво поведала, стремясь облегчить сердце, о чём шепнул тебе твой печальный друг ветер, прежде чем снова ушёл, понурив голову...
И вдруг до слуха Энтони донеслись приглушённые слова:
- Сам отдашь или нам придётся обшаривать твой вонючий труп?
Слова доносились из переулка, где в полумраке стояли трое. Похоже, двое из них чего-требовали от третьего, прижатого к стене.
«Мимо, поскорее мимо! - подумал испуганный Энтони. - Вы не втянете меня в свою войну...»
Но что-то заставило его остановиться и сделать несколько шагов по направлению к троице. Те, похоже, не замечали его.
- У тебя было достаточно времени. Больше ждать мы не намерены, - произносит тот же голос.
- Эй, чего тебе? - А вот эти слова другого мужчины обращены уже к Энтони, его заметили. - Исчезни!
Он увидел слабое мерцание в руке говорящего: нож! Длинный, страшный, как клык адского чудовища.
- Я не уйду, пока вы не отстанете от этого человека. - Энтони почувствовал, как страх сотрясает всё его нутро.
- Фил, придержи-ка Райта! - Тот, что с ножом, приближается вразвалку. - Что ты сказал? Хочешь составить ему компанию на небесах? Что ж, сейчас я тебе устрою бесплатный билет в резиденцию Всевышнего.
Он надвигается. Он - это сама чёрная пустота, обретшая злобную плоть. Вот он подошёл почти вплотную. На его лице - картонная маска с небрежно прорезанными в ней отверстиями для глаз и рта. Резкими, короткими движениями руки, сжимающей нож, он пытается прогнать нежелательного свидетеля.
А Энтони? Странный он всё-таки, явно не от мира сего. Вместо того чтобы бежать, он обеими ладонями крепко обхватил лезвие армейского штыка, которым решил напугать его злодей.
Глаза нападающего скрывает маска, однако и без того ясно: он крайне изумлён и испуган. Он попытался выдернуть своё оружие из рук Энтони, но не смог. Даже сквозь маску угадывались его изумление и замешательство.
- Отпусти! - взвизгнул он. - Фил, этот чёкнутый вцепился в мой нож!
Подбежал его товарищ, тот, кого он называл Филом. Он тоже в маске.
- Посмотри на физиономию этого психа! - сказал Фил. - Он совсем рехнулся. Кажется, дело пахнет гнилью, надо сваливать!
- А как же мой нож?
- К чёрту! Оставь ему. Делаем ноги!
И Фил бросился бежать по переулку. Помедлив несколько секунд, его товарищ припустил вслед за ним.


IV

- Смотри, у тебя кровь! - Подошедший к Энтони молодой парень, один из тех троих в переулке, взялся за рукоять ножа. - Отдай его мне. И давай поскорее уберёмся отсюда.
Только когда незнакомец положил ему руку на плечо, Энтони разжал ладони. Из глубоких порезов сочилась кровь. Парень сунул нож в карман пальто и своим мягкий шарфом замотал Энтони пораненные руки.
- Пойдём ко мне. Должен же я помочь своему спасителю. Если бы не ты... Ну, ладно, идём, а то кровью истечёшь. Кстати, меня зовут Питером.
- А я Энтони.
Питер жил недалеко, в башне-высотке, под самой крышей, в плохонькой квартирке, больше похожей на просторную тюремную камеру. Неоштукатуренные бетонные стены. В одном углу притулилась видавшая виды кухонная плита с духовкой и раковина с перевязанным красной изолентой краном, к другому углу тоскливо прижалась железная кровать. Посреди всего этого убожества скромно, как нежеланный гость, застыл, словно в нерешительности, новенький полированный стол. За полуотдёрнутой занавеской стыдливо притаился унитаз, а над ним уныло свисает с потолка душевая лейка.
Питер выдвинул из-под кровати массивный сундук, порылся в нём и наконец водрузил на стол пластиковую коробку грязно-серого цвета, сплошь покрытую трещинами, заклеенными пластырем. Коробка оказалась полной всякими лекарствами и прочим медицинским хламом, из которого Питер извлёк пузырёк с бесцветной жидкостью, бинт и нить с изогнутой иглой.
- Так, давай сюда одну руку, - деловито скомандовал он.
Обработав рану жидкостью, он ловкими движениями зашил её и тщательно забинтовал. То же он проделал и с другою рукой. А Энтони всматривался в этого худого, невысокого человека с некрасивым лицом. Глаза небольшие, серые, почти бесцветные, нос длинноватый, острый, скулы широкие, губы невыразительные. Короче говоря, ничего, на чём бы с восторгом остановился взгляд. Но Питер молод, не больше двадцати пяти, и у него такие тонкие, быстрые пальцы и такие красивые жилки на руках!
- Ты что, врач? - сказал Энтони, удивлённый его умелыми действиями.
- На Марсе был медбратом, - неохотно и как-то вскользь ответил Питер.
- Вижу, тебе не особо хочется говорить о своей профессии.
- Терпеть не могу вспоминать. Давай лучше поужинаем.
- Не любишь вспоминать о войне? Понимаю. Я на войне не был, отказался - и то мне противно думать о ней
Подошедший к плите Питер резко обернулся, держа в руке чайник.
- Это не война, а бойня. Память о ней - мои пожизненные адские муки. И поделом мне. Завидую таким, как ты. Отказался - и всё тут. А я, дурачок, поверил этим негодяям. Но не подумай, я не собираюсь оправдывать себя. Даже несмотря на то, что сам никого не убил. Достаточно того, что согласился участвовать в преступлении.
- Значит, ты такой же, как я, - сказал Энтони.
- Нет, ты лучше меня. Ты решительнее, чище...
- Не думаю. Тебя очистила война, вернее, совесть, побывавшая в кошмарном сне. Понимаешь? А я похож на необработанный слиток металла. До сих пор не знаю, что из меня могло бы получиться.
- Я тоже не знаю...
- Вот я и говорю, ты такой же, как я.
В комнате повисло чуткое, осторожное молчание. Каждый из них, слушая шипение сковороды, пытался понять, кто перед ним, на что способен и можно ли ему довериться.
- А те двое сюда не заявятся? - спросил Энтони, когда стол был накрыт и они взялись за вилки.
- Нет, они не знают, где я живу.
- Что же им было нужно от тебя? - Энтони бросил вилку - он не мог орудовать ею, ведь ему приходилось сгибать раненую ладонь, причём плотно перевязанную.
- Не беда, давай я тебя покормлю. Открывай рот. Вот так. Говоришь, что им было нужно? Странный вопрос. Денег, разумеется.
- Ты им должен?
- Я? Нет, что ты! Я ни у кого никогда взаймы не беру, принцип у меня такой. Этим отморозкам задолжал мой приятель. Они видели нас вместе, и, когда он слинял куда-то, стали прессовать меня. Но сегодня они разошлись не на шутку. Наверное, сами на мели. - Говоря это, Питер старался глядеть в сторону, и голос его как-то странно трепетал.
«Он врёт», - подумал Энтони, но не был вполне уверен в неискренности собеседника, поэтому решил умолчать о своих смутных подозрениях и пока воспринимать всё сказанное Питером как правду. К тому же этот человек казался ему очень хорошим. Что-то заставляло его лгать - ну, и что? Кто такой Энтони, чтобы в душу каждого незнакомца вмешиваться со своей правдивостью?


V

Энтони проснулся от сильной боли в ладонях. Было уже светло. Сквозь щели в жалюзи пробивались лучи солнца. Питера в комнате не было. На полу лежал пустой матрас, на который тот лёг прошлой ночью, предоставив гостю свою кровать.
Хорошо, по крайней мере, что Энтони спал одетым, а то ему с его забинтованными руками пришлось бы теперь бороться с пуговицами и молниями.
И всё же в уборной он вынужден был повозиться со штанами и туалетной бумагой.
Затем он решил поесть. С трудом, после третьей попытки, поддев вилкой со сковородки кусочек холодной картошки, он лишь понюхал его и уронил обратно. Боль была такой сильной, что перебивала голод.
Энтони долго рылся в коробке с лекарствами, всё ещё стоящей на столе. Наконец нашёл анальгетик и, приняв сразу две таблетки, запил их водой из-под крана. И снова лёг.
Боль неспеша уходила.
И в голове закрутились мысли.
Таким уж был он, этот странный Энтони, не умел отключаться от мыслей. Он думал всегда. Мышление доставляло ему удовольствие. Он думал во время еды, думал, гуляя по парку, думал, занимаясь любовью. Даже когда он засыпал, думы то там, то сям вспыхивали, как блёстки под полуденным солнцем, или нежно мерцали, как лужицы под полной луной.
Иногда это довольно обременительное занятие, думать.
А в то утро, в убогом жилище Питера, Энтони лежал и размышлял о боли.
Боль. Почему люди так боятся её? Их не пугают равнодушие и пустота - они бегут от боли! Обманутые дети, мы боимся лишь того, что наше, и тянемся к чужой лжи, такой безболезненной, такой сладкой... Мы так стремимся поскорее присвоить её...
Ложь - это коварная лисица, притворившаяся ручной собачкой. Она подходит к доверчивой душе, протянувшей ей руку, и тёплым, мягким языком слизывает с ладони самые драгоценные чувства и устремления. И оставляет пустоту, безразличие. И ложится у ног, и сладко зевает, и говорит сердцу: «Я твоя совесть. Нет богов, равных мне. Поклонись мне - и я избавлю тебя от боли».
И, слушая эту обманщицу, человек забывает истинную причину боли. Но он уже решил, что боль - это зло. И вот он находит под землёй источник зла и называет его дьяволом. Так хитрая лисица отвлекает его от живого сердца и приводит к колодцу мёртвой воды. И человек доволен - теперь он точно нашёл причину зла. И он говорит громко, как можно громче, чтобы заглушить стоны своего попираемого болью сердца:
- Зло началось не во мне, а на языке первой женщины, обманутой змеем, разбухла в скрюченных от ярости пальцах Каина, купалась в чаше, в которую Понтий Пилат опустил руки... А я всего лишь маленький человек, слабый и подверженный вирусам зла. Где же тот священник, что исцелит меня молитвами и постом?
Чаще всего человеку везёт, и он находит себе священника, лекаря души. Но самая глубинная боль не поддаётся лечению. Потому что она - от Бога. В отличие от пустоты, она никогда не лжёт. Нет ничего правдивее боли. Она говорит: «Тебе больно? Так радуйся! Ты всё ещё жив, а значит, можешь плакать и смеяться. Только действуй честно, ищи истинную мою причину, а не усыпляй меня экстрактами мака. Меня не победить сном, не перехитрить заклинаниями. Кто боится меня, тот обязательно поверит посулам обманщиков и станет жертвой шарлатанов».
А я? Боюсь ли я боли пуще лжи? Не знаю. Иногда мне кажется, что я уже родился бесстрашным, а порой нападает на меня такое малодушие, что хочется вернуться в материнскую утробу, в сперматозоид отца, в состояние молекулы, в вечное Ничто. Но как вспомнишь, что там нет никого, кто бы любил меня и кого бы я смог полюбить сильнее жизни своей...
Ибо Бог есть боль.
Мучительное разрешение от бремени.
Но где же ты, моя радость?
Или, или, лама савахвани...
Размышления Энтони прервал оглушительный стук в дверь:
- Именем закона и Всемирного Государства отоприте!
Энтони поднялся с кровати:
- Что вы хотите?
- Немедленно откройте! Это полиция!
- Но хозяин ушёл и запер меня снаружи, а у меня нет ключа.
- Он лишил вас свободы? Взял в заложники?
- Нет, я нахожусь здесь добровольно.
- В таком случае отойдите от двери!
Оглушительный треск - и дверь распахнулась, обнажив дюжину полицейских в шлемах и противогазах. Чёрной волной хлынули они в комнату. Следом за ними вошёл худой, высокий человек в сером костюме.


VI

Комната для допросов оказалась довольно уютной и была больше похожа на гостиную небогатой, но наделённой вкусом хозяйки. На подоконниках стояли горшки со скромными цветами. Напротив кожаного дивана чернел почти во всю стену экран телевизора. На столе, покрытом белоснежной скатертью, красовалась причудливо изогнутая ваза, увенчанная букетом жёлто-розовых тюльпанов.
Энтони сидел в мягком кресле, а по другую сторону стола, в таком же кресле, развалился следователь, тот самый человек в сером костюме, стройный брюнет лет тридцати пяти-сорока с приятным лицом. Он старался вести себя непринуждённо, говорил негромко, тщательно произнося каждое слово, и не забывал то и дело одаривать собеседника призывающей к доверию улыбкой.
- Хочу предупредить вас, что вы можете отказаться отвечать на мои вопросы и потребовать адвоката, но мне хотелось бы просто поговорить с вами, так сказать, без протокола.
- В чём меня обвиняют?
- Мы вас не обвиняем, а пока лишь подозреваем в убийстве двух бездомных, Стивена Уэлча и Брайана Сильверстоуна. - Следователь вынул из нагрудного кармана несколько фотографий и небрежно бросил их на стол. - Прошу взглянуть. Это их трупы.
Энтони взял фото. На них были изображены двое мужчин, в неестественных позах лежащие на асфальте. У обоих прострелена голова. Пуля вонзилась точно в середину лба. Рядом с каждым - картонная маска.
- Людей этих я не знаю, а вот маски, кажется, мне знакомы.
- Ещё бы! - Следователь оживился, нервными пальцами вынул из нагрудного кармана пачку сигарет и протянул Энтони, но тот отрицательно покрутил головой. - Мы видели записи с камер наружного наблюдения. - Он закурил и поморщился от дыма, попавшего ему в глаза. - Признаюсь, нас поразил ваш поступок, мистер Болтон. Либо вы отважный безумец, либо вас связывает с убитыми нечто большее, чем случайная встреча на ночной улице. Это-то я и хочу выяснить.
- Полагаю, нечего тут выяснять. - Энтони положил фотографии на стол и взглянул на следователя так открыто и прямо, что тот убедился: этому парню можно верить. - Те двое, в масках, угрожали ножом Питеру, вот я и вмешался...
- Как фамилия Питера?
- Понятия не имею. Хотя постойте... Кажется один из нападавших назвал его Райтом.
- Давно вы знакомы?
- С прошлой ночи.
- Значит, раньше вы его не встречали?
- Никогда.
- И ни с того ни с сего решили ему помочь?
- Именно так.
- Что вас подвигло вмешаться? Ведь вы могли пройти мимо и вызвать полицию.
- Сам не знаю, почему я так поступил... Наверное, потому что мне стало жаль Питера. Ведь его могли убить...
- Допустим. Но зачем вы схватились за кинжал? Я понимаю, когда человек, которому угрожают ножом, пытается увернуться, выбить его из рук нападающего... Но сжать его руками, рискуя лишиться пальцев!
- Простите, но что вас удивляет? Я просто хотел остановить насилие - вот и всё.
- Таким необычным способом?
- Позвольте задать вам вопрос, господин следователь.
- Пожалуйста. Я же предупредил: это не допрос, а всего лишь неофициальная беседа.
- Известны ли вам какие-нибудь нестранные способы борьбы с войной?
- С войной? При чём здесь война?
- Вот уже много лет Земля воюет с касианами, вместо того чтобы здесь, на этой планете, душить войну в зародыше.
Следователю казалось, что, разговаривая с этим необычным человеком, он всё глубже погружается в пучину какой-то тайны. «Или он сумасшедший, или я полный идиот», - думал он, глядя в карие глаза, распахнутые перед ним, как гостеприимные двери сказочного города перед заблудившимся путником.
- Прошу прощения, - осторожно проговорил он, как будто боялся, что, почувствовав грубое нетерпение, тайна может навсегда перед ним захлопнуться, - но я не совсем понимаю, что вы хотите мне сказать...
- Я хочу объяснить вам простую вещь, - ответил Энтони. - Войны не начинаются на поле боя. И не в штабах генералов. И даже не в головах политиков. Их причина всегда одна и та же - сердце каждого из нас, вернее, мусор, захламляющий сердце. Понимаете, на злой поступок - а война, согласитесь, величайшее зло - способен только раб. Не важно, осознаёт ли он своё рабство или не ощущает на руках и ногах оков. Свободный человек не способен воевать. Я сейчас говорю не о конкретных случаях, когда любому приходится силой защищать себя или своих близких, а о причине войны.
- Итак, господин Болтон, вы утверждаете, что боретесь против причин войны?
- Как я уже сказал, причина - одна...
- Хорошо, допустим. Но из ваших слов следует, что человечество - скопище рабов, жаждущих войны... Не находите ли вы, что это звучит как-то... нелепо, что ли?
- Вы правы, все мы рабы, но я не говорил, что мы жаждем войны. Позвольте привести вам сравнение. Представьте себе ледник, тысячи лет спящий на вершине горы. Глупо было бы утверждать, что он жаждет реки, которая берёт начало из капель, выжатых их него солнцем. Он всего лишь причина реки, хочет он того или нет.
- По-вашему, я тоже раб? - Наклонившись вперёд, следователь неотрывно глядел на Энтони.
- И вы, и я, и все остальные. Каждый по-своему, в разной степени, но мы все - частички зла.
- И даже признанные церковью святые?
- Они были такими же людьми, такими же узниками неестественных обстоятельств. В чём-то лучше других, в чём-то хуже.
- Любопытно! - Следователь загасил в пепельнице окурок и тут же прикурил ещё одну сигарету. - Мистер Болтон, в каком полку вы служили?
- Ни в каком. Я не был в армии.
- По здоровью?
- Нет, я совершенно здоров.
- Стало быть, уклонились.
- Именно.
- Вы не похожи на труса. Пацифисты, которых мне попадались, много разглагольствовали о мире, о мерзостях войны, но были всего лишь скользкими шкурниками...
Энтони пожал плечами:
- Дайте заключённому, сидящему в камере, лопату и семян - дождётся ли он урожая овощей на бетонном полу? То же и со многими людьми, в сердцах которых пылают идеи. Чтобы стать самим собой, необходимо прежде покинуть тюрьму. А это так трудно! Толстые стены, охранники...
- Ну, хорошо, оставим это. - Следователь с раздражением подумал, что пора кончать этот спор. Беспокойство, вызванное словами Энтони, было неприятным. Оно ныло в животе, стучало в висках, отзывалось болью в затылке. Он же простой блюститель порядка, а этот Болтон открыл перед ним дверь, откуда на него глядит нечто, способное увлечь его за собой в тёмные глубины сознания. Нет, с него хватит досужих рассуждений! Он на хорошем счету у начальства, жена у него - что надо, дом уютный, всё замечательно, а тут вдруг выясняется, что он раб, да ещё и причина войны. Болтовня всё это. Надо добросовестно выполнять свою работу, не желать никому зла и по мере сил делать людям добро - что ещё нужно приличному человеку?
- Итак, вернёмся к убитым, - продолжил следователь более сухим, официальным тоном. - Значит, вы утверждаете, что не знакомы с ними и к их гибели не имеете никакого отношения.
- Я не знаком с ними, а насчёт отношения... Убийство этих людей - одна из капель в море войны, так что к их гибели причастны мы все, в том числе и вы.
«А он прав, чёрт его возьми! И всё же я полицейский, а не мыслитель от безделья. Я служу закону и должен соответствовать своему положению. Что со мною будет, если я начну витать в облаках?»
- Оставим философию...
- Это не философия, а реальность.
- Хорошо, пусть так. Но вы мне так и не ответили чётко, чтО вы знаете о преступлении.
- Я их не убивал, и вам это известно так же хорошо, как и мне. Такими руками, ранеными и замотанными, я не смог бы нажать на курок, да и с оружием обращаться не умею. А на фото видно, что стрелял профи. Точно в яблочко.
- Но их убили после того, как вы с ними повздорили, - продолжал гнуть свою линию следователь. - Кстати, Питер не говорил вам, что хотел бы разделаться с ними?
- Говорил.
- Так, может быть, это сделал он?
- Не думаю. На войне он служил медиком. Вряд ли у него было там достаточно времени, чтобы научиться так стрелять.
- Логично. - Следователь откинулся на спинку кресла. - А если предположить, что он нанял убийцу?
- Спросите у него - мне об этом ничего неизвестно.
- Дело в том, что он исчез.
- Как исчез?
- А вот так, нигде не можем его найти. И ни одна камера наблюдения его не зафиксировала. Так что, хотим мы того или нет, но вы у нас единственная ниточка, связывающая разрозненные логические бусины.
- Ненадёжная ниточка.
Следователь улыбнулся:
- Какая есть. А пока прошу вас согласиться на временное пребывание в отдельной камере со всеми удобствами.
- Я арестован?
- Нет, что вы! - Следователь встал. Энтони тоже. - Вы свидетель довольно странного, загадочного преступления, и мы боимся, что и вас попытаются убрать... устранить. Это для вашей безопасности. Кстати, вас кто-нибудь ждёт? Друзья, жена, любовница?
- Нет, я одинок.
- Тем лучше. Пойдёмте, я сам провожу вас в камеру. Поверьте, у вас там будет всё, что вам нужно. Считайте себя нашим гостем.


VII

Как следователь и обещал, камера была уютной, с мягкой постелью, с компьютером, маленькой кухней и холодильником, полным еды. Из неё можно было даже выходить на широкий балкон, а с него по лестнице спускаться в небольшой дворик, окружённый высокими стенами. Неплохой приют для бездомного.
Как только Энтони оказался в камере один, он сразу включил компьютер, лежавший на столе, и стал читать книги.
Он любил читать. Ведь книги заставляли его думать. Какое же это блаженство - войти в рассказ и, обнаружив там какую-нибудь странную мысль, погрузить в неё пылающий от нетерпения разум и думать, думать, думать...
Так он читал, думал, спал и забыл обо всём на свете.
На третий день действительность вернулась к нему. Рано утром, когда Энтони, помывшись, неспеша завтракал и размышлял о том, что же такое естественное право и бывают ли в природе, по аналогии, естественные обязанности, дверь отворилась, и в камеру вошёл невысокий блондин, худой и красивый. Одет он был в дорогой костюм, но без галстука. На его груди топорщилась мятая рубашка.
Небрежной походкой он приблизился к добровольному узнику и с едва заметной приятной улыбкой протянул ему руку:
- Меня зовут Джон Фернандес.
Энтони невольно поднялся на ноги и, пробормотав своё имя, подал вошедшему ладонь, заклеенную пластырем.
- Вы, наверное, удивлены моим визитом... А я приехал за вами. Только не пугайтесь, я вам не враг. Если вы согласитесь, мы с вами могли бы съездить в одно место и там спокойно потолковать. Думаю, у нас найдётся множество общих мыслей и интересов. И, кстати, общих друзей. Вижу по вашим глазам, что вы заинтригованы. Ну что, согласны?
- А можно взять с собой этот компьютер? - смиренно произнёс Энтони. - Понимаете, я читаю один роман...
- Конечно, берите. Считайте, что эта безделушка отныне ваша.
Из здания полицейского управления они вышли через чёрный вход и тут же нырнули в автомобиль с затемнёнными стёклами, припаркованный вплотную к крыльцу. Оба сели на заднее сидение.
- Поехали, - обратился Джон Фернандес к водителю и тут же заговорил с Энтони:
- Я назвал вам своё имя, но вижу, вы не знаете моей должности. А ведь я личность известная...
- Что-то не припомню...
- Сразу заметно, что вы не следите за новостями, особенно политическими. Позвольте представиться: министр внутренних дел Всемирного Правительства.
- Надо же, как высоко я залетел!
Фернандес рассмеялся:
- Да уж, высоковато. Но не бойтесь, упасть мы вам не дадим.
- Что же вам от меня нужно?
- Об этом позже... Макс, - снова обратился он к водителю, - адрес изменился, поезжай на Лунную Поляну. Прямо во двор.
Ехали долго. Жилые кварталы остались позади. Энтони показалось, что привычные дома и улицы уползли куда-то в далёкое прошлое и больше уже к нему не вернутся. И пусть не возвращаются! Странно, однако ему не жаль расставаться с городом, где он родился и откуда никогда никуда не выезжал, разве что в предместья. Но почему же сердце его заныло? Неужели он всё ещё надеется вновь открыть ту дверь и, как прежде, войти в тот дом, упасть в те не любящие его объятия? Нет, с этим покончено... И всё же почему так больно? Что же такое боль, как не кровавые следы любви, прошедшей мимо?
Потянулись унылые кубы, полусферы и пирамиды заводов, фабрик и складов. Автомобиль нырнул в распахнутые железные ворота и остановился перед мрачным трёхэтажным зданием с огромными окнами.
- Приехали, - сказал министр и выскользнул из машины. Энтони последовал за ним.
Вошли в просторный зал, по узкой металлической лестнице поднялись на второй этаж. Дальше - по длинному коридору - до последней двери.
- Проходите, мистер Болтон.
Большая комната с облупившимися стенами. Окна, замазанные побелкой, три стола по стенам и много, целая армия стульев, стоящих шеренгами. На одном из них, в первом ряду, сидит человек, спиной к двери.
Человек встаёт, поворачивается к ним лицом.
- О боже, Питер, это ты!
- Я, - тихо, смущённо ответил тот. - Прости, что я тогда...
- Ладно, господа, - перебил Питера Джон Фернандес, - позвольте мне отлучиться на несколько минут. - И исчез в сумраке коридора.
- Что здесь происходит? - Энтони был удивлён и встревожен. Даже более того, ему вдруг стало страшно. Его рука дрожала, когда он протянул её Питеру.
- Сейчас вернётся Джон и всё тебе объяснит. История долгая...
- Ты назвал его Джоном? Просто Джоном...
- И что? Ты же называешь меня просто по имени.
- Ничего не понимаю.
- Потерпи немного - скоро тебе всё станет ясно. Кстати, как руки?
- Уже почти не болят. Врач, делавший мне перевязки, восхищался твоими швами.
- Ещё бы! - Питер выпятил грудь и стал похож на мальчишку, любящего похвалиться умением громко свистеть и далеко плеваться. - У нас здесь всё по высшему разряду!
- У вас? У кого у вас? И вообще, кто ты такой на самом деле?
- Кто я такой? Если б я знал... Помню, ты сказал, что я такой же, как ты...
- Перестань, прошу тебя! Хватит этой таинственности!
- Прости, Энтони, но так, сходу, я не могу тебе всего объяснить. Привыкни пока к мысли, что мы твои друзья и что ты не просто вошёл в эту комнату, а проник в самое сердце великой тайны.
- Что-то вроде масонской ложи?
- Почему вроде? - И снова эта загадочная улыбка на некрасивом лице Питера. - Пойми же, главное не то, кто такие мы, а кто ты, Энтони. Ты должен наконец найти точку опоры и использовать во благо рычаг своих способностей.
- Способностей? Нет у меня никаких способностей! Я не музыкант, не художник, не писатель, даже в политики не гожусь. Я вообще никто...
- Не торопись с выводами, друг! - возразил Питер, положив руку ему на плечо. Точно так же, как в ту ночь, в переулке. - Давай сядем. Что мы стоим, как будто собрались разбежаться по разным странам? - Они сели. - Итак, по-твоему, ты никто... Мир долго старался вбить тебе голову эту ложь. И ты ей поверил? Какой же ты ещё наивный! - Он помолчал, глядя на Энтони. - Да, ты наивный. И с таким красивым сердцем...
Он осёкся, сглотнул и заставил себя продолжать более спокойным, задумчивым голосом:
- Послушай, в мире, где люди в большинстве своём невежественны и не умеют просчитывать последствий своих поступков, нет виновных. Никто не виноват, даже преступники, даже злейшие из них. Ведь они не умеют жить и не могут управлять своими мыслями, желаниями и эмоциями. Они так же неразумны, как дети. Потому и нет на них вины. Не может считаться виной глупость. Ведь так? Думаю, тебе это ясно. Но случается так, что среди всех этих простодушных хитрецов вырастает и формируется отщепенец, считающий себя виновным во всех преступлениях и войнах. Представляешь себе, как это величественно и непостижимо! Его называют странным, сумасшедшим, надменным, лживым, а он всего лишь хочет быть честным и жаждет чистой, целомудренной истины. Он не говорит: я грешен, я грязен, я должен прийти к богу, как в душевую кабину, - нет, ничего подобного! Он просто видит себя и уверен, что виновен перед современниками, перед потомками, на нём висит долг всей истории. А раз он понимает, что виновен, значит, и другим людям можно объяснить, что виновны они, - и тогда мир проснётся и начнёт очищаться от фальши. Но, увы, слушать его не хотят, да и не могут, их уши забиты шумом суеты. И он остаётся в пустоте. Это, как ты уже, вероятно, понял, я говорю о тебе, Энтони. Такие люди, как ты, не нужны миру, но необходимы нам. Ты ведь не просто честен, а патологически честен. Ты бриллиант, которому нет цены!
- Ну, забросал меня комплиментами!
- Это не комплименты, а попытка объяснить тебе, кто ты такой. Остальное ты услышишь из уст Джона - я же пока скажу, что без тебя, мой друг, мы не сможем исполнить грандиозную задумку, величайшую из всех, предпринятых когда-либо человечеством.


VIII

За спиной послышались шаги. Энтони оглянулся и в дверном проёме увидел лицо Джона Фернандеса, украшенное чуть заметной, невесомой улыбкой: оно быстро выплывало из сумрака коридора.
- Итак, - деловито проговорил министр внутренних дел, закрыв за собой дверь. Он поспешно пересёк комнату и опустился в кресло по ту сторону большого стола, стоящего у окна. - Итак, начнём собеседование. Послушайте, друзья! Что вы притаились там, как провинившиеся школьники? Берите стулья - и сюда, ко мне. Так нам будет легче общаться.
Энтони и Питер пересели к столу, и Джон продолжил говорить своим обычным ровным, но весьма выразительным голосом. Ещё там, в полицейском участке, когда мистер Фернандес впервые заговорил с ним, Энтони понял, что он талантливый оратор и умеет не только доносить до собеседника свои мысли, но и внушать ему доверие.
- Прежде всего хочу, чтобы вы... Прошу прощения, мистер Болтон, а не перейти ли нам на «ты»?
- Как скажете... - Энтони был смущён, однако ему нравилось то, что происходит в загадочной комнате, ему нравились и Питер, и этот министр, совсем не похожий на напыщенного чиновника. Он вообще любил всякие тайны, но больше всего любил видеть перед собой понимающих людей, не кичащихся богатством или положением в обществе.
- Прекрасно, - сказал Джон, впервые за всё время их знакомства улыбнувшийся широко и открыто. - Итак, прежде всего, Энтони, пообещай нам, что никогда и никому не откроешь того, что узнаешь от нас. Слышишь, ни одному живому существу и даже неодушевлённому предмету. Ведь, как известно, уши есть не только у стен. Если ты не согласен на это условие, я немедленно возвращаю тебя в город - и ступай, куда хочешь. Ну, как, обещаешь?
- Обещаю, - ответил Энтони, почему-то почувствовав облегчение, и в его сердце во всю силу разгорелась неведомая ему радость.
- Ты пока не принят в братство, - продолжал министр, - но к тебе у нас будут те же требования, что и к братьям. Понимаешь, миссия, которую мы намереваемся возложить на твои плечи, очень и очень ответственна и опасна. Ты должен быть сильным, смелым и молчать даже под пытками. Готов ли ты защищать истину до последней капли крови?
- Готов.
- Я верю тебе. - Он вынул из кармана портсигар и неспеша закурил. - Мы следим за тобой давно, почти три года. Гарольд Мендель...
- Гарольд?! - От неожиданности Энтони подскочил, но тут же опомнился и снова сел.
- Да, Гарольд. - Джон усмехнулся. - Приготовься услышать от меня немало удивительных вещей. Гарольд - мой школьный приятель, мы продолжаем общаться, не так часто, конечно, как раньше, но он доверяет мне и рассказывает о своей жизни. От него-то мы и узнали о тебе. Ты нас сразу заинтересовал, и мы стали собирать о тебе досье.
- Но Гарольд мне ничего о тебе не говорил...
- И правильно делал. Я попросил его молчать. Он не знает о братстве и думает, что я какой-то особо тайный агент чрезвычайно секретной разведывательной службы. Впрочем, его наивные выводы, родившиеся из моих осторожных намёков, не далеки от истины.
Итак, мы собрали о тебе достаточно сведений, чтобы убедиться в том, что именно ты нужен для наших целей. Но каким образом могли мы заполучить тебя? Ты жил в доме любимого человека и был слишком занят своей любовью, чтобы согласиться с нами сотрудничать. Помог нам тот же Гарольд, и опять невольно. Мы знали, что он давно уже встречается с неким молодым красавчиком по имени Айзек и что тебе об их отношениях ничего неизвестно. Знали мы и то, что ты страдаешь от неразделённой любви. И мы решили использовать измену как последнюю каплю в чашу твоего терпения. И подкупили Айзека. Он должен был явиться к вам, когда ты был на пикнике с друзьями, и сказать Гарольду, что срочно уезжает на два месяца в Южную Америку. Самолёт, мол, через три часа, которые он хотел бы провести в любовных объятиях. А чтобы ты пораньше вернулся с пикника, нам пришлось накануне позвонить Майку и Фреду и назначить им встречу по поводу распродажи дешёвых вещей. Как видишь, нам тоже известно, что маниакальная бережливость твоих друзей стала между ними соревнованием, чем-то вроде спорта: кто кого переэкономит. Вот почему они так рано уехали с пикника.
Как мы и ожидали, ты, узнав об измене, покинул дом не любящего тебя друга, окончательно разочаровавшись в нём и решив, как человек предельно честный, вылезти наконец из болота постоянных обманов. А дальше вступают в игру Питер и двое наших братьев, имён которых я тебе пока назвать не могу...
- Постой, но кто их убил? И за что?
- Никто их не убивал. Да и они, как ты понимаешь, не собирались никого убивать. Их целью было вовлечь тебя в мнимое преступление...
- А как же те трупы?
- Это двое бездомных, погибших накануне. Один умер от пневмонии, а другой наглотался таблеток. Пришлось выстрелить этим мертвецам в голову. Мы нарядили их в одежду тех мнимых преступников из переулка, налили под них крови, взятой на бойне, и подбросили им маски. А если учесть, что главный патологоанатом города - наш человек и что трупы бездомных «хлюпиков» сжигаются в день их смерти, а прах развеивается над рекой - таковы правила, - то всё шито-крыто. Нет ни бездомных, ни придуманных нами людей в масках. А следователь, взявший твоё дело, был уведомлён о чрезвычайной его секретности и с радостью передал его особому отделу, получив за молчание повышение по службе.
- Но к чему все эти сложности? - спросил Энтони.
- Чтобы подготовить тебя. Ты должен был не только остаться на улице один-одинёшенек, но и вляпаться в неприятную историю, покинуть наконец привычный мирок, попасть в руки полицейских, стать подозреваемым в двойном убийстве... Короче говоря, психологически созреть для полной перемены своей устоявшейся, пусть и неприкаянной, жизни. Однако, признаюсь, твоя выходка с ножом была для нас неожиданностью и чуть было не испортила так тщательно выстроенный план. Ведь подозревать в стрельбе человека с пораненными ладонями - просто абсурд! Но, слава богу, ты был у следователя единственным свидетелем, и он, после загадочного исчезновения Питера и после моих намёков, что дело это не просто сложное, но и с политическим душком, взялся за него рьяно и сумел-таки испугать тебя и вывести на следующую ступень, так сказать, созревания.
- Но для чего я вам сдался? - Энтони ёрзал на стуле и не знал, куда девать руки.
Заметив его волнение, Питер своей красивой ладонью сжал ему запястье и прошептал на ухо:
- Успокойся, всё будет хорошо, ты среди друзей.
А Джон поковырял погашенным окурком в пепельнице, поднял на Энтони доброжелательный взгляд и ответил:
- Хочешь знать, для чего - тогда слушай внимательно. Перехожу к самому интересному.


IX

Вошла стройная молодая женщина в строгом деловом костюме, неся поднос, на котором дымились три чашки кофе и возвышался холмик печенья. Поставив поднос на середину стола, она молча направилась к двери.
- Спасибо, Сандра, - сказал ей вдогонку Джон. - И вот ещё что. - И когда женщина вернулась к столу, добавил: - Передай Биллу, что заседание переносится на десять тридцать утра.
- Хорошо, Джонни. - Сандра ласково ему улыбнулась и поспешно покинула комнату.
Министр взял чашку, понюхал поднимающийся от неё пар, одобрительно кивнул и продолжал прерванный монолог:
- Пожалуйста, угощайтесь, друзья! А теперь перейдём к сути. Итак, Энтони, сейчас ты узнаешь, для чего ты нам понадобился. Дело в том, что мы хотим покончить наконец с войной на Марсе, сделать касиан нашими союзниками и с их помощью создать условия, при которых дальнейшие войны были бы невозможны.
- Но как вы собираетесь добиться это?
- Терпение, друг мой. А пока вспомним историю. С чего началась эта война? Первые беженцы с Каса высадились на Марсе и обнаружили, что из него вполне можно устроить себе неплохое убежище и построить на нём новую свою родину. Их технологии позволяют им создать на Марсе магнитное поле, достаточно мощное для защиты от вредной радиации, подтянуть к этой планете и опустить на неё метеориты и кометы, состоящие из льда, для того чтобы марсианские моря вновь наполнились водой, и наконец насытить атмосферу кислородом. Планы у них грандиозные.
Но нашлись земляне, богатые и влиятельные, заявившие, что Марс принадлежит Земле и переселенцы немедленно должны его покинуть. Бесполезно было объяснять этим упрямцам, что Марс - всего лишь безжизненный камень и таким и останется, если касиане не преобразуют его в живой оазис. Развернулась кампания под лозунгом «Защитим наш Марс от космических обезьян!» На волне ура-патриотизма к власти пришла Партия Процветания и вот уже около сорока лет мы ведём изнурительную войну с беженцами, которым и нужно-то всего ничего - чтобы их оставили в покое и дали им возможность обустраивать свой мир. Они же не претендуют на нашу Землю. Да и вообще народ они неагрессивный. Мы могли бы многому научиться у них, а вместо этого пытаемся их уничтожить. И всё - ради пустых лозунгов и из-за жадности оружейных баронов.
Однако есть и влиятельные противники этой бойни. Наше братство намерено изменить ход истории, вернуть её на прямой путь. Время приспело. Экономика Земли не выползает из стагнации, наука и технический прогресс деградируют, нравы людей портятся. Молодые люди возвращаются с войны морально искалеченными, что ведёт к увеличению количества самоубийств, насилия и преступлений. Всё больше на Земле граждан, не довольных условиями жизни. Но правительству удалось подмять под себя средства массовой информации и превратить их в дубинки пропаганды, которыми с детства в головы людей вколачиваются идеи войны и скорой победы.
Как ни странно, я тоже принадлежу к этому правительству, но не разделяю общего мнения. Меня можно назвать лазутчиком, подрывником в стане врага. Не буду скрывать от тебя, мы готовим переворот. Но с чем придём мы к власти? С какими идеями? И как эти идеи воплотим в жизнь? Вот основные вопросы. А ответы просты: прекращение войны, сотрудничество с касианами и реформы всей системы управления. Чтобы Землёй руководили не шарлатаны и демагоги, а просвещённые граждане. Именно просвещённые, а не наученные выполнять ту или иную работу. Homo sapiens должен соответствовать своему видовому названию - это и приведёт человечество к торжеству истины.
Как видишь, метим мы высоко и далеко. И ты со своими способностями можешь нам помочь.
- Каким же образом?
- Понимаешь, Энтони, касиане не просто люди - они выше нас во всех смыслах, разве что ростом примерно такие же. Они умеют читать мысли, причём на любых расстояниях. Поэтому так
Ваше мнение:
  • Добавить своё мнение
  • Обсудить на форуме



    Комментарий:
    Ваше имя/ник:
    E-mail:
    Введите число на картинке:
     





    Украинская Баннерная Сеть


  •  Оценка 
       

    Гениально, шедевр
    Просто шедевр
    Очень хорошо
    Хорошо
    Нормально
    Терпимо
    Так себе
    Плохо
    Хуже не бывает
    Оказывается, бывает

    Номинировать данное произведение в классику Либры



    Подпишись на нашу рассылку от Subscribe.Ru
    Литературное творчество студентов.
     Партнеры сайта 
       

    {v_xap_link1} {v_xap_link2}


     Наша кнопка 
       

    Libra - литературное творчество молодёжи
    получить код

     Статистика 
       



    Яндекс цитирования

     Рекомендуем 
       

    {v_xap_link3} {v_xap_link4}








    Libra - сайт литературного творчества молодёжи
    Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом.
    Ответственность за содержание произведений несут их авторы.
    При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore     
    Администратор 
    Техническая поддержка