Libra - сайт литературного творчества молодёжи Libra - сайт литературного творчества молодёжи
сайт быстро дешево
Libra - сайт литературного творчества молодёжи
Поиск:           
  Либра     Новинки     Поэзия     Проза     Авторы     Для авторов     Конкурс     Форум  
Libra - сайт литературного творчества молодёжи
 Артур Кулаков - Трус 
   
Жанр: Проза: Рассказ
Статистика произведенияВсе произведения данного автораВсе рецензии на произведения автораВерсия для печати

Прочтений: 0   Посещений: 10
Дата публикации: 22.9.2020

Стоит ли навешивать на людей ярлыки? Ведь так легко ошибиться!

Артур Кулаков

Трус

Хорошо прохладной ночью выйти из дома, сесть на перевёрнутое деревянное корыто и спокойно покурить. Отдохнуть немного от сердитых глаз жены и от её неумолчного ворчания. Как же она осточертела Мануэлю! За что ему такое наказание! Хоть бери верёвку и иди в лес искать подходящий сук...
Нет уж, он не покончит с собой! Он придумал лучший выход. Вот только время для этого должно созреть и упасть ему в руки. А пока - терпи и готовься...
Зато как спокойно здесь, на дворе, под тёмным небом, под тучами, сквозь которые пытается пролезть месяц! Как легко здесь дышится! А кузнечики стрекочут так печально и вместе с тем так жизнеутверждающе! Чу! Вон там, у стойла, сверчок полосует темноту однозвучной своей серенадой. А чуть дальше, в кронах шелковицы, две или три квакши соревнуются между собою: кто кого перепоёт. А там... Кстати, что там за странный шорох?
Мануэль встал, бросил на землю окурок и осторожно приблизился к сеннику. Шуршание прекратилось. Но он точно слышал: там кто-то есть. Дверь приоткрыта. Он вошёл. Полная темнота. Он нащупал прислонённый к двери черенок, который на днях выстругал для новой лопаты.
Небось, опять эта соседская собака. Как она надоела! Залезет в чужой сарай, а стоит подойти к ней вплотную - кусает за ногу.
- Сейчас я тебя проучу! А то повадилась, старая сучка!
Но тут месяцу удалось-таки протиснуться сквозь облака и даже заглянуть в сенник. И Мануэль увидел: в углу стоит человеческая фигура. О боже! Все его внутренности вместе с разумом и душой словно рухнули под землю! От страха он хотел было пуститься наутёк, однако заставил себя сначала прошептать:
- Вы кто?
- Анхель Гарридо, - послышался из угла испуганный, извиняющийся голос.
- Что вы... - Мануэль проглотил комок. - Что вы здесь делаете?
- Прячусь от антисодомитской гвардии.
- За что они ищут вас?
- Странный вопрос, - ответил голос из угла.
Действительно странный вопрос. Ну, конечно, Мануэль просто забыл, что недавно принят новый закон, разрешающий мужчинам заниматься сексом только с женщинами, а гомосексуалистов, лесбиянок и прочих «извращенцев» ждёт пожизненная каторга.
- Значит, вот оно что, - задумчиво проговорил он и внезапно обрадовался - чему, он и сам не знал. Зато страх в его сердце начал быстро таять. - Послушайте, сеньор Гарридо, я, пожалуй, помогу вам. Спрячу вас в погребе. Только сидите тихо, ни звука, хорошо?
- Да, конечно.
- Пойдёмте, я вас проведу. А потом принесу вам поесть. Вы, наверное, проголодались.
- Спасибо, - сказал непрошеный гость, выходя из темноты. Но на небе снова сгустились тучи, и Мануэль не смог его разглядеть. Только фигура, худая, высокая, на полголовы выше его.
Стараясь не шуметь, они проскользнули в погреб.
Мануэль вынул из кармана штанов спички и зажёг свечной огарок, стоящий на полке, в треснутой рюмке. И увидел беглеца: он был молод, лет на пятнадцать моложе его, в любом случае, не старше двадцати пяти, и довольно красив. Немного похож на поэта Лорку, но лицо более продолговатое и с более резкими чертами.
- Вот здесь, в этом углу, лежат соломенный тюфяки. Ложитесь. А услышите что-нибудь подозрительное - полезайте в эту бочку. Она пустая, а крышка легко снимается. Завтра я приделаю к ней ручку, чтобы вы могли держать её изнутри. Сейчас принесу ужин. Но только - ни звука, боже упаси!
Мануэль запер погреб, спрятал ключ в карман сюртука и, несколько раз глубоко вздохнув, вошёл в дом.
- Где ты был? - спросила Долорес, расправляющая кровать. - Спать пора.
- Гулял.
- Гуляет он всё! Скоро с голоду пухнуть будем, а он всё гуляет.
- Что ты всё пилишь меня? - огрызнулся Мануэль, удивившись внезапно вспыхнувшей в нём решительности. - Не надоело?
- Когда надоест, тогда перестану. Хотя нет, с таким недотёпой хочешь, не хочешь, а перестать не сможешь... Ты куда это?
- Заночую на сеновале, - буркнул Мануэль. А про себя подумал: «Мне теперь всё равно, что ты там тявкаешь. Осталось недолго...»
- Что это ещё за новости? А сыр тебе зачем? А вино?
- Матушку буду поминать. Сегодня двадцать лет как богу душу отдала.
- А почему на сеновале? Садись за стол да помяни, как все порядочные люди.
- Не хочу здесь. Задыхаюсь я здесь. От тебя задыхаюсь.
- Что ты сказал, недотёпа? А ну, повтори! - Подбоченясь, Долорес стояла посреди комнаты, босая, в ночной рубашке, толстая, бесформенная, с обрюзгшим лицом.
- Отцепись, ведьма! - пробормотал Мануэль и вышел вон.
Вошёл в сенник. Подождал, пока в доме всё утихнет, а в окне, выходящем в огород, погаснет свет. Затем помедлил ещё с четверть часа. Всё, Долорес, должно быть, уже храпит. За тринадцать лет совместной жизни он успел изучить её: эта женщина без нервов всегда засыпает почти сразу, как ляжет.
В погребе догорал огарок.
- Вот ещё свеча, вот спички, - сказал он беглецу. - Положу их сюда, на полку, рядом с пузырьками. Только смотрите не трогайте эти склянки - в них всякие лекарства, только я знаю, где какое снадобье. - Он подошёл к наваленным друг на друга тюфякам, на которых лежал Анхель. Сел на краешек, у его ног. - Вот вам ужин. Пожалуй, и я перекушу. Всегда, когда волнуюсь, на меня нападает голод.
Они молча жевали сыр, запивая его вином прямо из бутылки.
- Спасибо вам, - нарушил молчание Анхель.
- Не благодарите. Я делаю это для себя.
- Все мы помогаем ближнему ради себя, разве не так? - возразил беглец.
- Наверное, вы правы. Каждый в этом мире думает о себе.
- Но и о себе можно думать по-разному. Кто мешал вам прогнать меня или заявить в полицию? Но вы же так не поступили. Почему?
- Не поступил. А почему - сам не знаю. Что-то во мне словно проснулось, что-то такое...
- Смелость? - предположил Анхель.
- Нет, какое там! Я ведь трус. Видно, на роду мне написано дрожать и прятаться до гробовой доски. Это нечто другое, что глубже меня... Но не важно. Скажите лучше, кто вы, откуда и как попали в эту передрягу.
- Я художник. Недавно познакомился с одним натурщиком. Писал его, писал - и в конце концов так на него запал, что и словами не передать. Весь мир точно золотом и серебром был обрызган. И такое благоухание исходило от вещей, которые раньше вроде бы ничем не пахли... Совсем я голову потерял и всякую осторожность. А натурщик решил, видимо, подзаработать на стукачестве и донёс на меня в полицию. Хорошо ещё, что мой двоюродный брат там служит, он-то меня и предупредил. Я бросил всё и пустился в бега. Помогите мне скрыться. У меня есть деньги. Заплачу, сколько скажете.
- Оставьте это! - Мануэля неприятно кольнуло упоминание о деньгах. - Я помогаю вам не ради денег. Хотя, если жена прознает, только ими и можно будет заткнуть ей рот. Так что, может, ещё и пригодятся. Ладно, спокойной ночи. Завтра, как Долорес пойдёт в лавку, принесу вам поесть и приделаю ручку к крышке от бочки. А вечером покумекаем, как быть дальше. Не век же вам сидеть в подземелье.


Мануэль запер погреб, побродил вокруг хозяйственных построек, покурил и наконец забрался на сеновал.
Было тепло. Сладко пахло сухими травами, цветами и пылью.
Тишина. Кузнечики, сверчки, лягушки, далёкий лай собак - всё это украшения, наряды тишины. Наверное, не только человек жаждет быть услышанным и понятым, не только ему для этого дан язык. Тишине тоже хочется выразить себя, рассказать о своей печали, она, верно, тоже надеется получить хоть немного радости от тех, у кого есть уши.
Мануэль не мог уснуть. Он думал о беспомощном беглеце, сидящем в погребе, о беззащитной тишине, которую каждый может пронзить криком боли, испачкать проклятиями, искромсать грохотом телеги. Даже встевоженное сердце одинокого человека забивает в плоть тишины гвозди своего отчаяния.
Ему вспомнилось детство. Как он тогда умел слушать тишину! Каким он был чутким! А каким несчастным... Да, уже тогда он был несчастным. Щуплый мальчик, юркий и прыткий, но робкий, как волчонок, вынутый охотником из гнезда, он тянулся к людям, а в ответ получал лишь насмешки да тумаки. За что? Тогда он этого не знал, да и когда вырос, так и не понял. Ровесники дразнили его, называя трусом и дрожащей соплёй, били, наслаждаясь его плачем, а взрослые глядели на него с жалостью или презрением. И никто не хотел защитить слабого человечка, случайно попавшего в преисподнюю, где каждый, кто был сильней его, исполнял роль чёрта.
Мальчик научился быстро убегать от обидчиков и ловко прятаться, а ходил тихо, как тень. Когда же он лежал вечером в постели, защищённый кровлей родного дома и тёплым одеялом, то молился богу и просил у него позволения жить в покое и безопасности, без постоянных оскорблений, без боли и слёз. Несколько раз в ночных потёмках он видел лицо Творца, печальное лицо измученного человека, залитое кровью и слезами.
- Что ж, сеньор Бог, - сказал однажды мальчик этому лицу, - я вас понимаю. Если и вас били и даже распяли, то ясно, почему вы не помогаете мне. Вы хотите, чтобы из меня вырос такой же, как вы. Тогда простите меня, я больше не стану надоедать вам своими молитвами. Потерплю ещё. А потом убегу из деревни и от этих злых людей. И буду жить один. И рассказывать вам, сеньор Бог, о своём тайном счастье.
А потом Мануэль влюбился в самую красивую девочку на свете. И стал ходить за ней, как собака. Звали её Исабель. Она была выше его, у неё уже наметилась грудь, и она выпячивала её и была похожа на гордую принцессу.
Как-то раз, перед входом в школу, когда мальчишки издевались над ним, пиная его сумку, а он, со слезами на глазах, бегал за ней, Исабель схватила сумку и, обозвав озорников дикарями, бросила её Мануэлю. И хотела уже уйти, но что-то заставило её обратиться к нему голосом пустым, как пещера, и совершенно лишённым сострадания:
- До чего же ты жалок! Противно глядеть на тебя.
В глазах её было столько презрения, столько отвращения, словно перед нею был не человек, а раздавленная колесом жаба или тушка крысы, объеденная червями.
Он ничего ей не ответил, язык у него во рту превратился в кусок сухой деревяшки, а перед глазами поплыли мутные круги. Он просто развернулся и поплёлся домой, где слёг в лихорадке и чуть было не умер. А когда, спустя две недели, поправился, то отказался ходить в школу. Несмотря на угрозы и ругань отца с матерью, несмотря на уговоры учителей и священника. Лучше пусть его убьют за упрямсто, но больше он никогда не вернётся в логово маленьких разбойников и равнодушных, как призраки, учителей!
- Я пойду в школу только тогда, - заявил он, - когда там не останется ни одного злого человека. А будете настаивать - вовсе удеру в горы.
И от него отстали. Тем более что отец смекнул, что так оно будет, пожалуй, лучше: у него появился помощник по хозяйству.
Вот и рос Мануэль неучем, не суждено ему было стать ни служащим, ни священником, ни врачом. Но разве плохо быть простым крестьянином?
Когда ему было пятнадцать, он снова влюбился, теперь уже в парня, единственного из всей деревни, никогда его не обижавшего. Его звали Пако, он был на год старше Мануэля и тоже не учился, но не потому что не хотел, а потому что никакие школьные знания не могли пролезть в его мозг и окопаться в нём. Пако не был совсем уж тупицей - просто особенным. Он мог даже логически мыслить и толково объяснял Мануэлю, почему рыба предпочитает плыть против течения, и почему человек - это животное, а не растение, и как правильно расставлять силки на кроликов, и из какой железяки получится хороший ножик, и даже почему надо обращаться к Богу на «ты», а не на «вы», несмотря на то что он не один, а в трёх лицах. Нет, Пако совсем не был глупым. Но кому было дело до его особенностей? Так же как Мануэля обзывали трусом, так на Пако повесили ярлык дурака. Но, в отличие от хилого своего соседа, он был высоким и сильным, поэтому мальчишки его не били, побаивались, говоря в своё оправдание:
- Лучше не связываться с дурнем, а то - кто его знает? - схватит дубину и размозжит тебе черепушку. И ему за это ничего не будет. Что взять с идиота?
Впрочем, от Мануэля Пако отличался не только ростом и телесной силой - он совсем не обращал внимания на обидчиков.
- Вы просто ничего не понимаете, - говорил он им и спокойно шёл по своим делам.
Ну, разве интересно дразнить дурака, у которого не хватает ума даже на то, чтобы как следует обидеться?
Пако с Мануэлем дружили с раннего детства, дружили поневоле, во-первых, потому что оба были одинокими изгоями, а во-вторых, их дома стояли друг против друга, а между ними протекал ручей, и мальчики часто купались в нём вместе. Нельзя сказать, что их дружба отличалась особой прочностью, но когда кому-нибудь из них было скучно, он приходил к ручью и радовался, если встречал там товарища.
Однажды утром, отправившись с отцом окучивать кукурузу, Мануэль увидел, как Пако сильными, ловкими руками ошкуривает жерди, только что нарубленные им у дороги. Он был без рубашки, и его загорелая спина так красиво изгибалась, а мышцы на плечах так ярко блестели в прохладных лучах утреннего солнца, словно говорили: «Все смотрите на мою красоту! Она обнажилась для вас! Она хочет подарить вам свою радостную силу!»
Но никто, кроме Мануэля, не слышал этого властного призыва... Хотя почему же никто? Его отец разве не уловил чего-то особенного? Он остановился и сказал сыну:
- Глянь-ка, Маноло, как красиво он работает! Любо-дорого смотреть.
- Привет, Пако! - сказал Мануэль.
Сверкающая спина выпрямилась, как пружина, уверенная в своей непокорной мощи, и на них глянуло улыбающееся лицо, тоже блестящее от пота и излучающее жаркий свет.
- Доброе утро, - ответил Пако, и отец с сыном пошли дальше.
Мануэль несколько раз оглядывался на возобновившего работу парня, такого знакомого, но такого... Он не находил слов, чтобы объяснить себе, чем очаровал его приятель. Почему же раньше Мануэль не замечал этой красоты? Почему в то утро она вдруг навалилась на него, как неожиданный порыв взбесившегося ветра?
Весь день он думал только о Пако. Его руки работали сами по себе, тело выполняло привычные действия, а разум отделился от плоти и неспешным ястребом парил далеко, над соседом, шкурящим лесины где-то там, у дороги. И в тысячный раз воображение Мануэля разглядывало сверкающие мышцы, смелую, открытую улыбку и млело от чудесной песни, слетающей с красивых губ: «Доброе утро!»
Потянулись долгие сладостно-мучительные дни. Как только выдавалась свободная минута, Мануэль выбегал в сад, к ручью, забирался на толстую ветвь грецкого ореха и сидел, глядя на тот берег, в тот, нездешний мир, волшебный мир Пако. Но сосед не появлялся: слишком много было у него работы, и ему недосуг было резвиться у ручья и купаться с приятелем.
Так, в тоске, надеждах и сомнениях, прошли полторы или две недели. И вот однажды, во время глухой, знойной сиесты, волшебник наконец покинул свой замок и подошёл к ручью. На нём была белая в синюю клетку рубашка навыпуск, на голове - широкополая шляпа. Как же был он красив!
- Что ты здесь сидишь? - спросил он Мануэля.
- Тебя жду. Пойдём на наше место, искупаемся.
- Пойдём, а то что-то совсем жарко.
Продравшись сквозь ивняк, они выбрались на небольшую полянку. Пако стал раздеваться, а Мануэль застыл на месте ни жив ни мёртв, не сводя с него глаз. И вдруг понял, что с ним происходит. Никогда раньше ничего подобного он не чувствовал. С той девчонкой, Исабель, было по-другому. Он восхищался ею, но как картиной, музыкой, ему не нужно было её тела, она казалась ему бесплотной статуей ангела. А тут... Откуда-то из иного мира пришло к нему понимание, что это тоже любовь, но другая, более властная, дикая и безжалостная. Не сам ли Бог с печальным лицом шепнул ему эту подсказку?
Когда же Пако, раздевшись донага, вошёл в воду, Мануэль уже ни в чём не сомневался, ни о чём не думал, а только медленно расстёгивал рубашку, слушая удары своего сердца, мощные, как призывы приближающейся грозы.
Искупавшись, они сели на берегу, и Пако деловым тоном стал рассуждать о том, что для хорошего урожая кукурузы необходимо держать не одну корову, а две, чтобы не жалеть навоза и щедро удобрять каждое растение...
А его влажное тело было так близко, от него исходил такой чарующий запах нагретой солнцем кожи, что, как ни труслив был Мануэль, всё же его ладонь потянулась к вожделенной плоти и прикоснулась к сильному плечу приятеля. Тот повернул голову, глянул на трепещущие пальцы, ползущие по его руке, и, слегка им улыбнувшись, продолжил высказывать экономические свои соображения.
Несмотря на волнение, Мануэль решил поддержать разговор: он боялся, что его молчание покажется парню скучным и даже может обидеть его. Продолжая поглаживать его кожу, оказавшуюся на ощупь нежной и бархатистой, он сказал, стараясь, чтобы его голос звучал сильно, деловито, по-хозяйски:
- Но для второй коровы придётся накашивать в два раза больше сена.
- Ну и что, - возразил Пако. - Зато молока и сыра в два раза больше будет. Выгода, она такая, её надо уважать и не бегать от неё!
- Послушай, - с трудом удалось проговорить Мануэлю, - это ничего?
- Что ничего?
- Ну, то, что я трогаю тебя?
- Нет, мне это приятно.
- Да? А так? - Осмелев, Мануэль погладил Пако по щеке и прикоснулся к уху. Раньше он почему-то не замечал, как красивы у его соседа уши.
- Так ещё приятнее.
- Знаешь, что я хотел тебе сказать?
- Что?
- Нет, нет, ничего...
- Тогда пойдём, пора на работу.
- Да... конечно... пойдём.
И снова - вязкие, ползучие дни, домашние хлопоты, поле, спасительный дождь, а после него - неумолимый зной, одинокое сидение на суку грецкого ореха, сомнения, страхи, предчувствия...
Однажды родители Пако уехали на целую неделю, и тот попросил Мануэля ночевать у него: он, мол, ужас как боится темноты и одиночества.
Надо же, такой большой, а боится! Но, с другой стороны, что в этом странного? Ничего особенного. Боится - и на здоровье. И вообще, это же настоящий подарок небес! Ночевать в доме самого Пако! Не Бог ли с печальным лицом решился-таки помочь своему подопечному?
Отец был не против, ведь Пако серьёзный парень, работящий, плохому не научит, а хороший пример никогда не помешает.
- Ночуй у него, сынок, только не засиживайтесь вечером подолгу. И вот ещё что: мы тут без тебя как-нибудь справимся, а он один, так что помоги ему. Этот мальчик стоит того.
Как будто отец читал мысли и желания сына. Его слова звучали, как орган в соборе, как хор ангелов, как гимн радости, льющийся из уст нарождающейся грозы!
И вот влюблённый юноша остался наедине с тем, о ком были все его помыслы. Они почти ровесники, но Пако, в отличие от Мануэля, такой взрослый, сильный и не по годам рассудительный. Почему все считают его глупым? Он совсем не глупый - он лучше всех!
Пако предложил спать на сеновале. Великолепно! Мануэль всегда мечтал провести хотя бы одну ночь где-нибудь в необычном месте: или на сене, или в лесу у костра, или на скалистом острове, что костлявым великаном лежит на середине реки, огибающей деревню. Но он всегда боялся попросить отца позволения ночевать вне дома. И вот мечта его осуществилась. И даже две мечты сразу!
Они расстелили на сене одно одеяло, а другим накроются, когда станет холодно.
Раздевшись, они повалились на бесподобное ложе.
В щели сарая просачивалась полная луна, и, когда глаза привыкли к темноте, Мануэль мог довольно ясно видеть лежащую рядом любовь. И его пробрала дрожь.
- Ты озяб? - спросил Пако.
- Нет, - честно признался Мануэль, - мне страшно.
- Чего?
- Любви.
- Как это? Какой любви?
- Можно мне потрогать тебя?
- Трогай, сколько хочешь.
Шея, грудь, живот - какое это чудо! Как она нежна, кожа этого парня! А вот волоски на лобке, жёсткие, как свиная щетина, и от них будто исходят колючие искры, как от камней, если держать их над голым бедром и ударять друг о друга: и больно, и приятно.
- А здесь можно? - Его пальцы коснулись тёмного комка, самого нежного места во всём мире, и тут же отскочили, как будто кто-то спугнул их, вороватых озорников.
- И здесь можно...
А утром они побежали купаться. Теперь Мануэль не боялся и мог прикасаться к другу сколько угодно. Да и Пако изменился, стал больше улыбаться, много шутил и громко смеялся.
Пролетела неделя. Не просто пролетела, а прошмыгнула, как лиса из курятника. Приехали родители Пако. И привезли страшную весть: они переселяются в далёкий город на берегу океана. Они уже купили там корчму и будут заниматься делом, более приятным, чем тяжкий крестьянский труд. А их дом и землю согласился купить отец Мануэля, давно мечтавший расширить угодья, да и для сына приобрести жильё, но так, чтобы всё у них было общее и находилось рядом.
Потянулись последние дни перед разлукой. Спрятавшись в лесу, ласкали друг друга Пако и Мануэль. Но это были тяжёлые минуты, горечь которых друзья пытались погасить нежностью. Мануэль чувствовал себя узником, приговорённым к смертной казни и точно знающим день и час неминуемой своей гибели.
Глядя на грустное лицо Пако, он понимал, что и тому нелегко.
Но кто они такие? Их никто не спрашивает, хотят они ехать в далёкий город или желают остаться там, где обрели счастье. Они пленники чужих жизней, чужой, пусть и родительской, любви, слепой и жестокой.
- Я скажу им всё! - в отчаянии произнёс Пако в последний день перед отъездом. - Они должны оставить меня с тобой...
- Не говори! - испуганно воскликнул Мануэль. - А вдруг отец выгонит тебя из дому - куда ты денешься? И всё расскажет моему отцу... Послушай, а может, удерём? В горы. Там они нас не найдут.
- А давай!
И они начали уже обсуждать план побега. Но вдруг Пако погрустнел и сказал:
- Не выйдет. Маму жалко. Отец переживёт, а она такая слабая и больная.
- Да, и моя тоже... Значит, конец?
- Нет, не говори так! Я обязательно вернусь! Заработаю побольше денег и вернусь.
Но годы шли, а он не возвращался.
Вот уже Мануэль стал совсем взрослым, похоронил рано ушедшего отца, потом снёс на кладбище мать и остался один в двух домах. Ему бы продать один из них, но свой жалко, родной как-никак, а дом Пако - ни в коем случае! Он ведь скоро вернётся!
Мануэль нанял батраков, скотницу, хозяйство его процветало - на зависть любому зажиточному крестьянину. Односельчане уже не дразнили его, не пинали, стали вежливо с ним здороваться. Но он не рад был их радушию и по-прежнему боялся этих двуличных людей и их языкастых жён. Он знал, что за глаза его продолжают называть трусом. Пусть называют. Главное, что он никак не называет их. Он как жил, так и продолжает жить своей, а не их жизнью.
И всё же, несмотря на презрительное к нему отношение земляков, немало было девиц, готовых выйти за этого юношу, ведь он был богат и состояние его продолжало только расти. Деньги он клал на счёт в банке, и не раз подумывал, а не бросить ли ему всё, не продать ли хозяйство и не уехать ли в город. Но он не уезжал. Ведь Пако так любил крестьянствовать. Вот вернётся он - и удивится и порадуется: как преуспел его друг, так долго трудившийся ради их любви!
К Мануэлю стала захаживать Долорес, дочь Эухенио, торговца и владельца корчмы и гостиницы.
- Ты один-одинёшенек на всём свете, - говорила она сладким голоском, поглаживая его руку своими пухленькими ладошками. - Некому-то помочь тебе, сготовить, постирать, прибраться как следует. Бедненький Маноло!
Ходила, ходила, да так и осталась у него горничной, экономкой и поварихой в одном лице. А он был не против. Плату она попросила совсем ничтожную, была аккуратной, хорошо готовила.
Ему бы смекнуть, с какой стати дочь уважаемого и далеко не бедного торговца идёт в прислужницы к крестьянину, но он был поглощён работой и мечтами о Пако и, вероятно, поэтому не видел коварных паутин, что плелись вокруг него. К тому же всё детство и отрочество провёл он, прячась от бессердечия людей и не привык петлять между ловушками. А его родители так и не научили его простейшей истине: что люди - настоящие мастера расставлять хитро замаскированные капканы.
Как-то вечером, когда Мануэль только лёг в постель и потянулся уже к выключателю, чобы погасить свет, к нему в комнату неожиданно вошла Долорес в одной ночной рубашке.
- Чего тебе? - Он был не на шутку встревожен таким необычным её поведением.
Она села на краешек его кровати.
- Тебе, наверное, одиноко, дружок мой любезный, - противно замяукала она и стала оглаживать ему всё тело, накрытое одеялом.
- Мне не настолько одиноко, чтобы заниматься этим с тобой, Долорес. Ты хорошая экономка - вот и оставайся ею.
Но она пропустила его слова мимо ушей и сунула обе руки под одеяло.
- Что это там у тебя такое? Почему он такой вялый?
- Я импотент, - соврал Мануэль, чтобы она наконец отвязалась.
- Не верю. - Она нервно захихикала. - Я видела тебя в зарослях ивы, правда это было давно, лет десять назад, тогда он у тебя работал ой как исправно.
- Да, это было давно, с тех пор многое изменилось...
- Ах, лгунишка, смотри-ка, он просыпается!
Резким движением руки она откинула одеяло, упала на Мануэля своей жирной грудью и закричала:
- Ой, что ты делаешь? Как можно!
Она вопила так, будто это он схватил её и не отпускает.
Вдруг распахнулась дверь, и четверо или пятеро мужчин ввалились в комнату, точно отряд чертей, разыскивающих бежавшую из ада душу.
Увидев их, Долорес метнулась в угол и замерла там, как статуя смущённой праведницы, а Мануэль едва успел прикрыться одеялом.
- Ага, вот оно что! - зычным голосом вокликнул один из непрошеных гостей - это был Эухенио, отец Долорес. - Вот чем занимается этот недотёпа! Девок наших, стало быть, портит. Дело знатное, ничего не скажешь. Но как ты собираешься замаливать свой грех? Смотри, сколько свидетелей твоего бесстыдства. А ведь, по новому закону, переспал с девицей - будь добр под венец, а не то лет десять тюрьмы. Правильно я излагаю?
- Всё верно, дяденька, - закивал двоюродный брат Долорес, Хосе.
- Так что готовимся к свадьбе, женишок! - Эухенио глядел на перепуганного Мануэля, как судья, выносящий смертный приговор. - Завтра и обговорим все, так сказать, подробности, приданое там и всё такое. А пока спокойной ночи. А ты, дочка, не плачь, не откажется он от тебя, не отвертится. Твоим будет.
Но Долорес и не собиралась плакать. Она продолжала стоять, похожая в своей ночной рубахе на толстый кувшин, и едва сдерживала довольную улыбку.
- Что стоишь? - Эухенио схватил её за руку и потянул за собой. - Собирайся, пойдёшь с нами. Негоже невесте до замужества ночевать под одной крышей с женихом, не по-христиански это.
Так хитрая дочь торговца захомутала простодушного труса. Так в его доме появился враг, которого он возненавидел на всю оставшуюся жизнь.
Он было отказался исполнять супружеские обязанности, так как даже случайное прикосновение к жене вызывало в нём отвращение, но она пожаловалась отцу, и тот пригрозил Мануэлю, что, если он будет уклоняться от постельных утех с супругой, они обратятся в полицию, и тогда, по очередному новому закону, его ждёт, в лучшем случае, год тюрьмы.
Сколько раз порывался Мануэль уехать. Сесть на корабль и затеряться в чужих краях... Но он всё ещё ждал своего Пако. Эта деревня - единственное место, где тот мог его найти. Сам он, пытаясь отыскать исчезнувшего друга, однажды съездил в тот прибрежный город, куда когда-то переселились соседи, но поиски оказались напрасны, - видимо, пожив там какое-то время, семья Пако подалась в другие места.
В безрадостных сумерках, в тумане тоски прошли тринадцать лет неволи. И он отчаялся дождаться исчезнувшего друга. И стал всерьёз готовиться к побегу.
По сути, Мануэль начал готовиться к нему сразу после свадьбы. Он прикинулся фанатично религиозным и делал вид, что десятую часть доходов анонимно жертвует монастырям, а на самом деле покупал в городе золотые украшения и прятал их в ларце, зарытом за свинарником. Как ни злилась на него Долорес за эти чувствительные пожертвования, ничего не могла с этим поделать - она, как и все её родственники, была благочестивой ханжой и гордилась своей набожностью. Так что ей пришлось смириться с золотым ручейком, утекающим от её загребущих рук.
Мануэль приготовил уже и кое-какие вещи, которые могли пригодиться ему в дальней дороге. Осталось окончательно определиться, куда он сбежит. В стране оставаться было бессмысленно - рано или поздно его разыщут и по какому-нибудь новому закону отправят в тюрьму. Но как вывезти целую кучу золота за границу? Эта задача казалась ему неразрешимой. И всё же он не терял надежды и продолжал искать выход из лабиринта, куда загнала его судьба.
И теперь, лёжа на сеновале, вспоминая печальное своё детство и тоскливую молодость, он понял наконец, чему обрадовался, когда в своём сеннике увидел незнакомца: Анхель - ключ к двери, ведущей на свободу, к счастью! Да что там ключ - он и есть дверь, он и есть свобода, в нём - решение всех запутанных задач!
И Мануэль уснул. Впервые за много лет он уснул свободным человеком.


***

Но как ни старался он сохранить в тайне присутствие в доме чужака, не удалось ему перехитрить Долорес. Она спустилась в погреб как раз в ту минуту, когда, уверенный в том, что она отправилась к отцу, Мануэль принёс Анхелю завтрак и собирался уже выносить ведро с нечистотами.
- Так, что здесь такое? - гаркнула она, сердито глядя на чужака, притулившегося в углу. - Кто это?
- Пойдём наверх, - залепетал перепуганный супруг. - Там я всё тебе объясню.
- Почему наверх? - заупрямилась жена. - Я хочу всё знать здесь и сейчас!
- Пойдём, говорю тебе! - взревел вышедший из себя Мануэль. - А ну пошевеливайся! - И он подпихнул её под рёбра.
Такого гнева она от него не ожидала - и опешила. Бросив змеиный взгляд на незнакомца, она, хоть и с ворчаньем, но повиновалась. Воспитанная в семье, где отец частенько бил и жену, и дочь, она боялась мужчин и в своём брюзжании знала меру. Пусть её муж рохля, слабак и трус, какого поискать, но и он мужчина, а значит, способен и ударить.
Втолкнув жену в дом, Мануэль строго приказал ей:
- А ну, садись за стол, женщина, и слушай, что я тебе скажу!
Она покорно села. Никогда ещё не вёл он себя столь решительно.
- Слушай меня внимательно, - продолжал он, усевшись с противоположной стороны стола. - Этот человек очень богат. За нашу помощь он неплохо нам заплатит.
- Сколько?
- Тридцать тысяч, - соврал Мануэль. Ему было всё равно, что он наплетёт этой женщине. Он взялся спасти Анхеля - и он вытянет его из передряги!
- А деньги при нём? - Страх покинул Долорес, теперь в её глазах зажглась алчность.
- Нет, денег у него с собой нет, - продолжал Мануэль сочинять без зазрения совести. - На днях приедет его сестра, она и привезёт деньги.
- А если полиция за ней следит? - Страх вновь овладел лицом Долорес.
- И это всё продумано. Она положит пакет в лесу, в условленном месте, и уедет. А потом, когда деньги будут у нас, я проведу этого человека через горы. Там его будет ждать один его приятель. Но это уже не наше дело.
- Умно придумано! - Опять страх сменился алчностью. - Не такой уж ты и трусливый, муженёк.
- Деньги всем придают храбрости, - с важным видом подвёл итог Мануэль.


***

Итак, на какое-то время Анхель в безопасности. Долорес хоть и болтлива, но тридцать тысяч тяжёлой гирей лежат на её языке, и даже во сне она вряд ли проговорится. И всё же надо поторапливаться.
А пока что Мануэль, не прячась от жены, носил беглецу еду, обсуждал с ним план побега, а по ночам выводил его прогуляться по саду и помыться в ручье.
Через три дня после разговора с женой Мануэль, как обычно, принёс Анхелю обед.
- Посижу, пожалуй, с тобой, - сказал он, сев рядом с гостем. - Что-то на душе у меня тяжело. Какое-то предчувствие...
Анхель положил ему руку на плечо и тихо, спокойно проговорил:
- От такой жизни, как твоя, вообще удивительно, как у тебя ещё душа сохранилась.
- Какая у труса душа! - Мануэль вздохнул. - Чуть что - сразу в пятки.
- Ты не трус, и это тебе так же хорошо известно, как и мне. Трус не стал бы рисковать и прятать преступника. Нет, ты не труслив - просто особенный, и люди, не зная, к какой категории тебя отнести, дали тебе простейшее определение, которое, если хорошенько подумать, ничего не значит. Просто они не умеют думать. И не обладают чуткостью, чтобы разглядеть в человеке неповторимые черты. - Он отставил пустую миску и хлебнул вина из глиняной кружки. - Поверь мне, друг, я увидел в тебе кое-что...
- А можно мне... - прервал его Мануэль, вдруг вспомнивший Пако и своё первое прикосновение к любви. - Можно, я... потрогаю тебя?
- Конечно, - прошептал Анхель.
Мануэль погладил его по щеке. То же самое чувство! Боже, как давно он не трогал человека!
- А можно?..
Анхель кивнул.
Их губы слились, и Мануэль позабыл, где он, кто он - осталось лишь высокое небо над головой, а под ногами - бездна, переполненная бушующим светом...
- Эй, вы, извращенцы проклятые! - вдруг послышался с лестницы крик разгневанной Долорес. Она стояла с пустым кувшином в руке и, выпучив глаза, смотрела на оторопевших мужчин, застигнутых врасплох. Те прервали свой долгий поцелуй и отодвинулись друг от друга. - Вот для чего, оказывается, нужен тебе этот педераст!
- Что ты кричишь, сестрица? Что случилось? - В погреб спустился Хосе, кузен Долорес, которого Мануэль ненавидел не меньше, чем жену, ведь тот был одним из его безжалостных надсмотрщиков.
- Видишь, братик, - вопила женщина, от ревности совсем потерявшая голову, - спускаюсь я в погреб нацедить тебе винца, а тут...
- Замолчи! - Прикрикнул на неё муж.
Она осеклась, сообразив, что может сказать лишнего - и тогда придётся разделить тридцать тысяч с братом, а этого ей совсем не хотелось.
- Давай сюда кувшин! Я сам налью вина, а вы пока идите в дом, там всё и обсудим. Крикливая дура!
- А ты кто? Ты, знаешь, кто такой?..
- Ступай, ступай!
Долорес с братом поднялись из погреба.
- Кажется, судьба нам улыбнулась, - шепнул Мануэль ничего не понимающему Анхелю. - Уходим сегодня ночью.
Он поставил кувшин к винной бочке и открыл кран. Тёмно-красная струя засверкала в широком луче солнца, пробравшемся в погреб сквозь приоткрытую дверь. Мануэль стал передвигать по полке бутылочки разных форм, цветов и размеров.
- Отец научил меня врачеванию травами, - говорил он. - И это знание не раз мне помогало. Ага, вот оно. - Он взял с полки синий пузырёк и отлил часть его содержимого в наполняющийся вином кувшин. - Нет, пожалуй, маловато будет. Добавим ещё. Эх, помните мою щедрость! - И он вылил в кувшин всё, что было в пузырьке.
- Что это? - спросил Анхель.
- Подсластитель для людей с горькой судьбой. Жди здесь. Я скоро.
Он запер погреб и, помедлив на крыльце, чтобы унять дрожь, вошёл в дом.
- А вот и вино, - сказал он бодро, словно ничего не произошло. - Сейчас выпьем и решим, кому сколько достанется. Кстати, - обратился он к жене, - ты уже сказала Хосе, что мы с тем типом договорились на тысячу? Ну, раз у нас появился ещё один подельник, придётся запросить две.
«А он хитёр, - подумала Долорес. - Как я раньше этого не замечала? Молодец! Умеет делать дньги».
- Ладно, вы пока начинайте без меня, - продолжал Мануэль, а мне надо в погреб, попробую раскрутить этого гомика. Может, и три даст. Он ведь у нас в руках, не так ли? - И он лукавым взглядом прощупал жену и её кузена, которые уже пили только что принесённое вино, закусывая копчёным сыром.
- Ступай, не мнись! - нетерпеливо прикрикнул на него Хосе. - А может, я с ним поговорю?
- Дурак! - сердито рявкнула на него Долорес. - Хочешь всё дело испортить? Дело-то тонкое.
- Ладно! - отмахнулся от неё брат. - Разбирайтесь сами.
Мануэль подошёл уже к двери, но, вдруг остановившись, обернулся к сидящим за столом.
- Послушай, Хосе, тебя не ждут дома?
- Что, отделаться от меня собрались? Не выйдет! Никто меня не ждёт. Вообще-то я в город собрался, да вот к сестрице решил заглянуть, стаканчик на дорожку пропустить. А тут такое! Получу свою тысячу - и в город с лёгким сердцем. Ладно, не торчи на пороге, мне некогда, через час автобус до города, беги к своему уроду.
И Мануэль вышел из дома. Неспеша взял в сарае лопату, зашёл за свинарник, вырыл из земли просмолённый сундучок и отнёс его в погреб.
- Смотри, что у нас есть, - сказал он Анхелю, - открывая ларец. - Честно заработанный металл. Пока посиди здесь. Пойду, соберу всё необходимое, а после полуночи отправимся в путь. Лошадей оставим. А вот ослика я возьму с собой. Купил его на днях. Знал, что пригодится. А ты пока переложи золото вот в эту сумку.
- А как же твоя жена и этот?..
- Не думай о них. Они уже мои заместители.
- Какие заместители?
- В преисподней.
- Ничего не понимаю.
- Тем лучше для тебя. Объясню, когда будем на воле.
Он наполнил мешки всем, что могло им пригодиться. Это не заняло много времени, так как нужные вещи заранее были сложены в сеннике. Затем вошёл в дом.
- Всё идёт по плану, - сказал он, сам не зная, к кому обращается - к себе или к лежащим под столом Долорес и Хосе. Первая уже не двигалась, а второй всё ещё стонал и пытался встать, но, едва приподнявшись на дрожащих руках, всякий раз с криком падал на пол.
Глядя на умирающего, Мануэль почувствовал слабое прикосновение жалости. Однако сердце тут же прикинулось камнем. Зато ненависти в нём больше не было. И ни капельки страха. Нет, он прекрасно сознавал, что остался таким же пугливым, как раньше, но понял и ещё кое-что: народившаяся в нём любовь даёт ему сил быть хладнокровным и шаг за шагом исполнять намеченный план.


***

Мануэль и Анхель поднялись из погреба. Ярко светила полная луна, склонившаяся уже к закату. Сверчки так громко пели, словно решили за одну эту ночь выдавить из себя все звуки без остатка.
- Выведи пока осла, - голосом, полным едва сдерживаемой радости, произнёс Мануэль. - Я пойду, попрощаюсь с жёнушкой и её братцем.
Он вбежал дом, запер входную дверь на щеколду и, облив мёртвые тела маслом, навалил на них заранее принесённого хворосту. Затем развёл под столом костёр и выбрался во двор через окно в кухне.
Его дом стоял на отшибе, далеко от деревни, у просёлка. От дороги ответвлялась тропа, что вела в горы. Так что никто не видел, как двое мужчин, один из которых вёл под узцы навьюченного осла, покинули усадьбу Мануэля, перешли вброд ручей и при свете луны стали поспешно подниматься на ближайший холм.
Дальше они шли медленно, осторожно - тропа вползла в лес и едва виднелась, а затем и вовсе исчезла среди редких кустов и деревьев.
Они поднялись на вершину холма. Перед ними, обрызганные мерцанием звёзд и робким светом луны, наполовину зашедшей за снежные вершины, вырисовывались контуры гор, а за спиною весело трещал пожар.
- Мои заместители горят, - спокойно сказал Мануэль, глядя на бушующее вдали зарево.
- Значит, ты их отравил и поджёг? - воскликнул Анхель. - И полиция, найдя обгорелые скелеты, решит, что это ты и жена, и не будет искать тебя?
- Именно так. Будут искать Хосе, но он и раньше частенько пропадал то в соседних деревнях, то в городе - любовниц у него везде полно. Так что всё сошлось. Бог услышал меня. А я уж было думал, что в конце концов превращусь в ходячую мумию. Прежде чем я отравил этих людей, они отравили меня злобой и ненавистью. А теперь получили её сторицей.
- Да, нехорошо как-то получается, - сказал Анхель. - Не должно так быть.
- Кто спорит.
- Куда мы теперь?
- В горы, в леса, подальше от безумия. А там видно будет. За этими горами, километров через двести, граница. Нужно только перейти её.
- Далековато.
- Это мелочи. - Мануэль небрежно пожал плечами. - Что обычно делает человек? Идёт. Вот только куда? Несколько раз огибает земной шар, а свобода как была от него на расстоянии вытянутой руки, так и остаётся там же, не замеченная, а потому недостижимая.
- Значит, он идёт не в ту сторону?
- Нет, просто не знает, что судьба всегда где-то поблизости. Стоит лишь прикоснуться к идущему рядом - и вот она, свобода!
- А ты философ.
- Поживи в аду столько лет - хочешь, не хочешь, а станешь философом. Ладно, пойдём, мой Ангел, хватит смотреть на догорающий мир.



Ваше мнение:
  • Добавить своё мнение
  • Обсудить на форуме



    Комментарий:
    Ваше имя/ник:
    E-mail:
    Введите число на картинке:
     





    Украинская Баннерная Сеть


  •  Оценка 
       

    Гениально, шедевр
    Просто шедевр
    Очень хорошо
    Хорошо
    Нормально
    Терпимо
    Так себе
    Плохо
    Хуже не бывает
    Оказывается, бывает

    Номинировать данное произведение в классику Либры



    Подпишись на нашу рассылку от Subscribe.Ru
    Литературное творчество студентов.
     Партнеры сайта 
       

    {v_xap_link1} {v_xap_link2}


     Наша кнопка 
       

    Libra - литературное творчество молодёжи
    получить код

     Статистика 
       



    Яндекс цитирования

     Рекомендуем 
       

    {v_xap_link3} {v_xap_link4}








    Libra - сайт литературного творчества молодёжи
    Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом.
    Ответственность за содержание произведений несут их авторы.
    При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore     
    Администратор 
    Техническая поддержка