Libra - сайт литературного творчества молодёжи Libra - сайт литературного творчества молодёжи
сайт быстро дешево
Libra - сайт литературного творчества молодёжи
Поиск:           
  Либра     Новинки     Поэзия     Проза     Авторы     Для авторов     Конкурс     Форум  
Libra - сайт литературного творчества молодёжи
 Артур Кулаков - Мой призрак 
   
Жанр: Проза: Фантастика
Статистика произведенияВсе произведения данного автораВсе рецензии на произведения автораВерсия для печати

Прочтений: 0   Посещений: 31
Дата публикации: 22.9.2020

Призрак - это тот же человек, только застрявший в бессмертии. И, как и мы, живые, он ищет только любви.


Артур Кулаков

Мой призрак


ГЛАВА ПЕРВАЯ

Это был не просто страх, но мистический ужас, сродни тому, что порой охватывает всё моё существо, когда я вижу во сне, как дверь сама медленно открывается, а за нею - полная темнота и неспешный звук шагов: это приближается ТОТ, КТО ДОЛЖЕН МЕНЯ ЗАДУШИТЬ! Именно такой страх прижал меня к стене в ту ночь, когда, внезапно проснувшись от холода - одеяло сползло с меня на пол, - в лунном свете я увидел фигуру незнакомца, что, устроившись в моём кресле, пристально глядел в книгу рассказов Ирвинга, которую я читал вечером и оставил раскрытой на столе. Но самым странным было не то, что среди ночи я обнаружил в своей запертой квартире непрошеного гостя, а то, как он выглядел. Ничего подобного видеть раньше мне не приходилось. И лицо, и одежда, и обувь незнакомца были синеватого цвета, причём сквозь него вполне отчётливо просвечивало окно. А луна, заглядывая в открытую форточку, придавала его фигуре бирюзового мерцания, как будто по поверхности его тела растекалась фосфоресцирующая жидкость, живая и трепещущая.

Одет он был в старинный костюм: камзол с широкими отворотами, узкие штаны и остроносые башмаки на высоком каблуке. Всё это очень ему шло и делало картину ещё более сказочной.

Я не знал, как мне поступить. Мне было холодно, однако потянуться за одеялом, чтобы прикрыться, не позволял мне страх, превративший моё тело в кусок дрожащего льда.

«Нет, этого не может быть, - пытался успокоить меня мой изворотливый разум, привыкший с помощью хитрости искать и находить выходы из лабиринтов и тупиков, куда частенько заводила меня моё глупое сердце. - Это просто невозможно! Наверное, какой-нибудь шутник направил с улицы в окно проектор и создал неумелую голограмму... Топорная работа... И совсем не страшно...»

Полупрозрачный незнакомец, протянув вперёд руку, сделал жест, какой обычно делает человек, пытающийся перевернуть страницу книги. Но у него ничего не получилось: бумага не хотела подчиняться прикосновениям голограммы. Тогда послышался довольно приятный голос, однако полный раздражения, и голос этот явно исходил из уст незнакомца:

- Дьявольщина! Как мне это надоело! Неужели мне суждено вечно прочитывать всего по две страницы из каждой книги? Ох, как же я несчастен!

Он повернул ко мне голову, и мы уставились друг на друга. Но, как ни странно, его взгляд несколько успокоил меня. У него были красивые голубые глаза, причём с нежно-голубоватыми, светящимися белками, спокойные глаза, способные внушить собеседнику доверие и уверенность. Да и лицо незнакомца оказалось молодым и красивым. На вид ему было не больше двадцати.

- Наконец-то ты проснулся, - сказал он, доброжелательно улыбаясь. - Будь так добр, переверни страницу. А ещё лучше - открой книгу с самого начала. Давно мечтал прочитать её... Но, понимаешь, какая незадача: не могу я листать... Что ты на меня так смотришь? Ах, да, я тебе ещё представился! Меня зовут Рудольф. Я младший сын графа фон Эдельштайнберга. Родился я в 1725 году, а погиб, сорвавшись со скалы, в сорок седьмом того же века.

- Этого не может быть, - наконец осмелился я проговорить и, поспешно схватив одеяло, натянул его на себя.

- Чего не может быть?

- Это мистификация, розыгрыш...

- Что ты имеешь в виду?

Мне стало смешно: «Неужели эти шутники полагают, что я клюну на их крючок и буду общаться с голограммой, пусть даже говорящей? Хватит! Мне нужно выспаться - завтра, хоть и суббота, но очень важный день».

Когда мой хитроумный мозг убедил всё остальное тело, что передо мной всего лишь проекция, игра света, - страх окончательно из меня улетучился. Посему я решительно встал, смело подошёл к окну и, не обращая внимания на голограмму, сидящую в моём кресле, задёрнул шторы, чтобы прекратить дурацкие шутки каких-то озорников, которые своими проделками мешают людям спать по ночам.

Но видение не исчезло - напротив, без влияния на него лунного света, несколько его затмевавшего и разбавлявшего, оно стало ярче, отчётливее и даже как будто живее.

- Зачем ты закрыл окно? - жалобно произнесло видение. - Как мне теперь читать? Я так ничего не увижу. Хоть настольную лампу включи. Да, и открой, пожалуйста, книгу с начала. Только предисловие перелистай. Терпеть не могу всяких предисловий. Я считаю их постельными клопами, присосавшимися к нежному телу фантазии.

Я ничего не ответил - не мог же я опуститься до беседы с фотонами! - и снова лёг. И задумался. Если голограмму проецируют не из-за окна, то откуда? Трудно поверить в то, что кто-то в моё отсутствие открыл дверь, запираемую на два замка, и установил в квартире оборудование. Чушь какая-то! Зачем всё это кому-то понадобилось? Друзей у меня было тогда двое, но ни один из них не был склонен к розыгрышам, да и не разбирался в технике и электронике. А чужаку проникать в чужой дом ради глупой шутки, причём с риском быть пойманным полицией, - это казалось мне совсем уж невероятным.

И тут мне в голову пришла остроумная мысль: я решил проверить, откуда исходят лучи, создающие живую картинку.
Я снова встал и, сопровождаемый удивлённым взглядом голограммы, направился в ванную. Вернувшись с баллончиком дезодоранта в руке, я стал разбрызгивать его содержимое вокруг кресла, как делают это персонажи фильмов, чтобы обнаружить невидимое излучение. Но я так и не увидел тайных лучей, порождённых скрытым проектором. Это на несколько мгновений обескуражило меня, однако я тут же придумал ещё один способ проверить, что же такое происходит в моей собственной квартире, кто и зачем решил подшутить надо мной.

- Если они думают, что напали на доверчивого простачка, то заблуждаются! - произнёс я теперь уже вслух. Раздражение и гнев переполняли мою грудь и готовы были вырваться целым потоком проклятий, что, впрочем, не помешало мне мыслить логически.

Я подошёл к столу, взял лист бумаги, оторвал от него уголок. Свет, проникающий из коридора сквозь открытую дверь, позволил мне, заслонив клочок бумаги ладонью, так чтобы видение не подглядывало, нацарапать тупым карандашом слово «дураки». Всё это время голограмма продолжала молча сидеть в кресле, с любопытством наблюдая за моими странными действиями.

Я взял электрический фонарик, лёг в постель, включил его под одеялом, развернул бумажку и сказал:

- Хорошо, эксперимент номер два. Иди сюда, Рудольф.

Видение ухмыльнулось, пожало плечами и, поднявшись с кресла, послушно приблизилось к кровати.

- Можешь сделать мне одолжение? - сказал я, глядя ему прямо в его восхитительные голубые глаза. - Если ты настоящий призрак... Хоть я и не верю в привидения и всяких вурдалаков... Короче говоря, если ты настоящий призрак, тебе ничего не стоит заглянуть ко мне под одеяло и прочитать, что написано на бумажке.

- Ага, - сказало видение, - значит, ты мне не веришь? Очень жаль... Но почему ты решил проверить меня таким необычным образом? Мне, право, неловко засовывать голову к тебе под одеяло... Ну, уж ладно, чего не сделаешь ради хорошего человека! Даже в постель к нему залезешь, чтобы угодить...

Видение наклонилось ко мне, и его голова исчезла под одеялом, как будто была отсечена. Но через несколько мгновений она вновь появилась и сказала в недоумении:

- Кого ты назвал этим нехорошим словом? Или ты имеешь в виду всё человечество, включая и себя? Знаешь, я тоже часто думаю, что все мы дураки, а самые умные из нас - сумасшедшие.

Положительный результат опыта только сильнее расстроил меня и привёл в ещё большее замешательство. И я решил сделать последний шаг, прежде чем признать, что был не прав, считая Рудольфа игрой света.

- Но ты мог видеть, как я пишу это слово, - сказал я, чувствуя нелепость своего положения и всё-таки не желая признавать, что я сошёл с ума, или кто-то водит меня за нос, или призраки всё-таки существуют. - Доказать твою правдивость поможет нам эксперимент номер три. Сколько пальцев я показываю?

Видение снова сунуло голову под одеяло и, вынырнув, сказало, пожав плечами:

- Ты сжал кулак и выставил в сторону большой палец. Теперь доволен?

Я молча кивнул. А что ещё я мог сделать? Все слова иссякли, ведь моя гипотеза голограммы окончательно рассыпалась, а других предположений у меня больше не было.

Рудольф вернулся в кресло.

- Какой же ты всё-таки недоверчивый, - сказал он с укоризной. - Я так долго за тобой наблюдал, так восхищался твоим умом, твоей добрым сердцем... А ты! Ты не поверил мне, Гюнтер!

- Ну, знаешь, - возразил я, - никогда ещё до этой ночи не приходили ко мне в гости призраки. К тому же я дитя рациональной эпохи. Единственное, во что я поверил бы сразу, это приземление под моим окном летающей тарелки, полной зелёных человечков... Впрочем, и тогда некоторые сомнения блуждали бы по извилинам моего мозга... Но скажи мне, как такое возможно? Почему ты, умерший в восемнадцатом веке, продолжаешь жить в такой... необычной форме?

- Увы, - сказал призрак, - это не только форма, но и моё содержание. А виною всему то, что я не верил в протестантского бога. Да, да, участь безбожников и еретиков - блуждать после смерти в таком вот виде.

- А если бы ты был религиозен?

- Тогда я попал бы в рай или в ад. Или в нирвану. Каждому, как говорится, по упованию.

- И как там, в раю?

Рудольф пожал плечами и ответил:

- Не знаю, не был там. Зато наслышан об адской жизни. Как мне рассказывали черти, а также ангелы, побывавшие там на экскурсии, распорядок дня там примерно такой же, как и в раю. Только, понятное дело, всё там наоборот. Обитатели преисподней ложатся спать утром, а просыпаются в вечерних сумерках, как какие-нибудь вампиры. И славят они не бога а князя тьмы: поют те же псалмы, только задом наперёд, а это, как ты понимаешь, намного сложнее. Попробуй прочитать хотя бы строчку, начиная с последней буквы до первой, - и ты со мной согласишься. Но после нескольких лет в аду всякий, даже самый тупой, выучивает эту абракадабру наизусть и поёт её с удовольствием. Да и блюда в преисподней намного хуже. Понятное дело, райские фрукты там не растут - света для них маловато, и только у контрабандистов можно за большие деньги купить наливное яблочко с древа жизни. Вообще-то плохо там питаются: на завтрак - адские плоды, то есть незрелые груши и грейпфруты, на обед - жареный топинамбур, а на ужин - змеиные яйца, запечённые в майонезе. Разумеется, от такой диеты многие страдают желудком. Но худшее даже не в питании, а в особенностях общения несчастных. Дело в том, что официально преисподняя называется Великой Вавилонией. Каждый обитатель ада говорит на своём собственном языке, не понятном никому другому. Отсюда - постоянные обиды, ссоры, драки, поножовщина и убийства. Но убитые тут же воскресают и пытаются отомстить своим обидчикам. Дуэли ради защиты собственной репутации - главное развлечение тамошних жителей, ведь кодекс чести становится манией каждого, будь то мужчина или женщина. Так что, как видишь, жизнь в аду ужасна, но кое-кто считает, что она веселее и намного увлекательнее, чем в раю, где всем приходится любить друг друга и посему быть предельно вежливыми и предупредительными, что очень скоро, при отсутствии сильных эмоций, приедается.

Я с удивлением слушал Рудольфа, не решив до конца, верить ли ему или продолжать сомневаться, но уже начал склоняться к первому. Если я поверил в то, что он призрак, почему в таком случае я должен сомневаться в правдивости его рассказов?

- Скажи мне, Рудольф, много ли призраков на свете?

- Очень много. Если бы ты только знал, сколько миллионов мёртвых атеистов вокруг нас!

- Но почему я вижу только тебя?

- Чтобы человек увидел привидение, оно должно сперва полюбить его. Именно любовь делает нас зримыми. Я долго уже живу с тобой в этой квартире, потому что ты мне сразу понравился...

- Но я увидел тебя только сегодня.

- Это может означать только одно: я полюбил тебя по-настоящему.

- В каком смысле полюбил?

- В самом прямом, в каком только и могут любить призраки, платонически и беззаветно, превратившись в раба своей призрачной страсти.

- Ничего не понимаю.

- Не понимаешь, потому что не любишь. Тебе не ведома печаль воздыханий, тоска и вечное стремление быть рядом с предметом любви, служить ему, помогать...

- Докучать по ночам, - добавил я, усмехнувшись.

- Прости меня, дорогой Гюнтер, но по-другому никак нельзя. Ведь днём призраки спят мертвецким сном. Только ночью я могу пообщаться с обожаемым человеком... - Он встрепенулся и вперил в меня свой голубой взор. - Послушай, в конце концов, перевернёшь ты или нет эту проклятую страницу?

Я встал, подошёл к столу и открыл книгу в самом начале.

- Получай свою страницу, - сказал я, устало зевнув. - А я пошёл спать.

- Но как я буду листать дальше?

- Чёрт тебя возьми, Рудольф! - Я снова вспомнил о предстоящем дне и рассердился, и злость не позволила мне говорить спокойно, хоть я и понимал, что своим раздражённым тоном обижаю непрошеного гостя, к которому, впрочем, стал уже привыкать. - Завтра у меня важная встреча, а ты...

- Ага, - проговорил призрак, насмешливо хмыкнув, - встреча с Клавдией, этой страшненькой пустышкой.

Я собрался было вернуться в постель, но, услышав из уст фантома замечание, обидевшее первую в моей жизни девушку, которая взглянула на меня с пониманием и симпатией, я резко развернулся и дал ему достойную отповедь:

- Как ты смеешь пятнать честь моей возлюбленной? Ты, жалкий гомосексуалист, что понимаешь ты в настоящей любви?

Призрак рассмеялся так громко, так зло и саркастически, что я почувствовал себя раздавленным и униженным и хотел уже уничтожить нахала зарядом яростных проклятий, но он неожиданно вскочил с кресла и, глядя на меня своими прекрасными глазами, умоляюще сложил руки на груди и произнёс горячую и выспреннюю речь:

- Прости меня, Гюнтер! Я не хотел задевать нежные струны твоей прекрасной души. Боже, как я виноват перед тобой! Мой язык, мой свободолюбивый язык, мало того что он лишил меня райского блаженства, он, негодный, до сих пор не может угомониться и рвётся в какие-то заумные дали, и бьётся во рту, как волк, посаженный на цепь, и вечно лезет не в свои дела! О язык мой, воплощение неразумной ревности! Как он мне надоел! Дай нож, Гюнтер! Дай мне нож - и я отрежу грешный свой язык и брошу его к твоим ногам, как знамя покорёнрого тобою города...

Я рассмеялся, слушая чепуху, произносимую призраком с таким чувством, что слёзы выступили у него на глазах. Они-то меня и покорили окончательно, эти нежно-голубые слёзы, что сверкали в свете, проникающем из коридора. Весь мой гнев покинул меня в несколько мгновений, как протухшая вода, вырвавшаяся из перевёрнутой бочки и оставившая в ней лёгкую, радостную пустоту. Я не мог понять, шутит ли Рудольф или говорит о своём языке всерьёз, по древней своей привычке избрав высокопарный стиль, но я видел его слёзы и поверил не словам, а им, двум капелькам призрачной влаги.

- Ладно, - сказал я, попытавшись примирительно похлопать Рудольфа по плечу, из чего у меня, понятно, ничего не вышло, - давай простим друг друга, да я посплю хотя бы пару часов.

- А мне что делать? - растерянно проговорил он.

Я подбежал к полкам, стал снимать с них книги, все без разбору и, открывая их на первой странице, раскладывать на столе и на полу.

- Вот пока тебе, - сказал я и включил настольную лампу. - Прочитай пока начало всех этих книг. Продолжение будет завтра. - И, вздохнув с облегчением, лёг в постель.

А Рудольф долго ещё стоял посреди комнаты, то и дело почёсывая затылок и не зная, с какой книги начать. Глядя на него, такого растерянного и смешного, я полностью успокоился и скоро уснул.


ГЛАВА ВТОРАЯ

Меня разбудил громкий храп. В комнате было светло, а в кресле, едва различимый при резком утреннем свете, спал Рудольф, запрокинув голову и храпя так, словно в горле его застрял разъярённый тигр.

Я вскочил и попытался как следует встряхнуть его, но вместо его плеча моя рука стала трясти спинку кресла. Видимо, он всё же что-то почувствовал и перестал храпеть, однако, стоило мне отойти от него на пару шагов, как он с новой силой возобновил свои раздражающие рулады.

- Чёрт тебя побери, Рудольф! - закричал я. - Вот навязался на мою голову!

Но он и ухом не повёл.

Я плюнул в сердцах, бросился вон из комнаты и, споткнувшись о толстенный том «Улисса», чуть было не растянулся на полу. Ещё раз выругавшись от души, я вбежал в ванную, чтобы под тёплыми ласками душа смыть с себя и грязь, и злость. Ведь я должен был приготовиться к важнейшей в своей жизни встрече, назначенной на полдень.

«Я должен быть во всеоружии! - твердил я себе. - Именно сегодня произойдёт это, я предчувствую, да нет же, знаю! Откуда? Ниоткуда! Знаю, и всё тут!»

От волнения и сладостного предвкушения у меня дрожали руки, когда я собирал разложенные по всей комнате книги и ставил их на место: «Комната должна быть прибрана - вдруг Клавдия согласится провести этот вечер у меня! А потом и ночь! О, это такое чудо! А как быть с ним? - Я взглянул на Рудольфа, по-прежнему храпящего в кресле, как упрямая бензопила, что никак не хочет завестись. - Пусть себе дрыхнет! К вечеру он проснётся, я разложу для него на кухне книги - и он нам не помешает».

Мы встретились в кафе. Она опоздала минут на сорок. Я хотел было уже уходить, проклиная себя за излишнюю доверчивость, а Клавдию - за то, что посмеялась над моими чувствами, не явившись на свидание, но вдруг увидел, как она входит в стеклянные двери, и табличка с красной надписью «Закрыто» качается на леске, словно помахивая ей гостеприимной ладонью.

Извинившись за опоздание, Клавдия сразу же начала расхваливать мою пунктуальность, мою внешность и даже порядочность. Так много хорошего было ей известно обо мне! Я даже подумал, что она навела обо мне справки и осталась узнанным весьма довольна. И всё это она рассказывала мне откровенно, глядя на меня доверчивыми глазами, и как будто знала заранее, что больше всего в людях я ценю искренность. Из уст Клавдии в мой адрес вылетали только похвальные слова, которые и были самым верным доказательством той чудесной истины, что эта скромная, целомудренная девица влюблена в меня по уши.

Рудольф был прав: она не отличалась особой красотой, но назвать пустышкой столь проницательную девушку, увидевшую меня в истинном свете, - это было по отношению к ней вопиющей несправедливостью! Подумав об этом, я сжал кулак и пожалел, что Рудольф не только прозрачен, но и бестелесен, а то бы я отлупил его как следует, невзирая на его дворянское происхождение.

Неоднократно я собирался рассказать Клавдии о своём призраке, но всякий раз останавливал себя, боясь, что она посчитает меня либо лжецом, либо, что ещё хуже, сумасшедшим правдорубом. А я ведь никогда не был ни тем, ни другим.

Выйдя из кафе, мы отправились в парк, постояли на берегу озера, бросая куски хлеба лебедям и уткам, а потом сидели в кино, в заднем ряду, где Клавдия настолько осмелела, что стала поглаживать мне низ живота, отчего я почувствовал себя самым счастливым мужчиной на свете и, тоже набравшись храбрости, сунул руку ей под блузку и с восторгом щупал её мягкие, тёплые груди.

Недолго увлекало нас то, что происходило на экране. Не знаю, как девушка, а я даже не слышал звуков, этих особых, глухих, но мощных звуков: музыки, звона бокалов, голосов персанажей, их шагов - всего, что обволакивает зрителей кинотеатров, а мне напоминает пещеру или древний склеп со сводчатым потолком.

Именно в кинотеатре, во время наших первых ласк, неумелых, но незабываемых, я, дрожа от незнакомого мне раньше волнения и сгорая от стыда, шепнул Клавдии на ухо:

- Может быть, пойдём ко мне?

И - о радость! - она согласилась! И взглянула на меня такими чистыми, полными желания глазами, что показалась мне в тот миг эталоном красоты. Да, что ни говори, а глаза на её круглом лице с маленьким, острым носом были просто волшебными!

Мы вышли из кинотеатра, но она почему-то не торопилась ко мне в гости, а предложила посидеть в её любимом ресторане. Обласканный её рукой в сумрачном зале под пещерные звуки фильма, я изнывал от страсти, но боялся настаивать. Болтая обо всякой ерунде, мы сели в такси и отправились на Айхенштрассе, в ресторанчик «Голубая лилия», вполне приличное заведение, облюбованное знающими себе цену женщинами и не знающими, к кому прислониться, порядочными отцами семейств.

В ресторанчике Клавдия то и дело здоровалась со знакомыми: целовалась с одними, кивала или махала ручкой другим, мило улыбалась третьим, и мне показалось, что все её любят, все рады её видеть.

«Какая она хорошая, - думал я, гордый тем, что составляю ей компанию. - А какая общительная! Сколько у неё друзей! Повезло же мне! Надо же, впервые в жизни повезло!»

Мы выпили по бокалу вина. Потом заказали бифштекс, устриц и ещё много всего, чего - уж и не помню, затем ещё выпили. И наконец в компании двух милых дам и одного не менее милого юноши по имени Тобиас пошли слоняться по улицам, «чтобы выветрить хмель», как заявила моя возлюбленная. Мы с юношей обсуждали какие-то философские и литературные вопросы, а девушки, отстав от нас на несколько шагов, шушукались, хихикали и вели себя так, как приличествует дамам, выпившим лишнего.

Не знаю, сколько денег потратил я в тот день - только помню, что мне совсем не жалко было своих сбережений, снятых мною заранее со счёта, чтобы ублажать возлюбленную по полной программе.

«Какие пустяки! - говорил я себе, соря презренными купюрами. - Ещё заработаю».

Несмотря на молодость, я занимал отличную должность помощника менеджера. Завистники называли меня мальчиком на побегушках, но я считал, что это наглая ложь. В своём отделе я был просто незаменим и зарабатывал столько, что мог позвлить себе не голодать.

Но что такое богатство по сравнению с любовью? Я готов был потратить все деньги мира, если бы Клавдия попросила меня об этом!

Наконец ей надоело бродить по городу, и она спросила, не хочу ли я показать ей своё жилище. Я был не настолько пьян, чтобы не понять намёка, и мы стали прощаться со своими весёлыми спутниками. Тобиас поглядел на меня печальными глазами и сказал, что ему очень жаль со мной расставаться.

«Надо же, - подумалось мне, - кажется, этот юноша тоже запал на меня. Значит, я нравлюсь не только женщинам!» Гордый от осознания своей привлекательности, я, чтобы не огорчать Тобиаса, пообещал ему заглянуть на днях в «Голубую лилию» и продолжить с ним прерванную беседу. Юноша, ободрённый моим обещанием, взял под руки двух дам и повёл их в толчею вечернего города, сверкающего гостеприимными огнями.

А в моём охмелевшем сердце было ещё светлее - светло как днём от яркой мечты, которая вот-вот должна была осуществиться!

Я остановил такси, и оно послушно домчало нас до моего дома.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Когда мы вошли в квартиру, я удивился, не обнаружив в кресле Рудольфа, но сразу забыл о нём, так как внезапно вспомнил, что не поменял постельное бельё, и мне стало не по себе. Наверное, так же чувствует себя вор в кабинете следователя: ещё немного - и он будет разоблачён и его грязное нутро станет известно всему миру. Но я тут же нашёл выход и из этого тупика: пока Клавдия будет мыться, я быстренько перестелю постель. И спросил гостью, не хочет ли она понежиться в ванне.

- После тебя, Гюнтер, - ласково ответила она, поднялась на цыпочки и поцеловала меня в лоб. - Я ещё не совсем протрезвела. А у тебя есть вино?

- Конечно, - ляпнул я, но тотчас же вспомнил, что ничего, кроме трёх банок пива, у меня нет. Так что предстояло выкручиваться и из этой неприятности.

- Тогда попозже выпьем ещё, хорошо? - замурлыкала Клавдия. - Я, кажется, ещё и проголодалась...

- Всё, что ты хочешь!

А сам подумал: «Ничего, закажу бутылку и какой-нибудь еды, пока она будет прихорашиваться». И ушёл мыться.

Когда я уже вытирался полотенцем, передо мной вдруг появился Рудольф. Я даже вскрикнул от неожиданности.

- Не делай так больше, - укоризненно произнёс я. - Я же умереть могу от страха. Хоть постучался бы сперва.

- Чем постучаться? - резонно возразил он.

- Ах, да, я же забыл, что ты эфемернее воздуха.

- Я должен сказать тебе... - начал было Рудольф, но я перебил его:

- Не сейчас! Я занят собственным счастьем.

Он смотрел на меня как-то странно, глаза его были широко открыты и излучали испуг, а губы дрожали. Но я, опьянённый не столько вином, сколько присутствием в моём доме лучшей на свете женщины, не обратил на состояние призрака особого внимания.

- Но это важно, Гюнтер!

- Послушай, Рудольф, у меня в гостях дама, так что очень прошу...

- Выслушай меня! - воскликнул он, в отчаянии прижав к груди дрожащие руки, но я прервал его с ухмылкой счастливого молодожёна:

- Потом, Рудольф, всё потом! Сначала Клавдия, а уж после того, как всё у нас произойдёт, я, так и быть, найду несколько минут для общения с тобой.

- Но, Гюнтер...

- Никаких но! Не надо портить мне первую брачную ночь! Я наконец хочу стать настоящим мужчиной!

И, широким жестом барина запахнув халат, не шёлковый, конечно, но очень похожий на шёлковый и к тому же яркий, в возбуждающих красных тонах, я горделиво вышел в коридор, а оттуда прекрасным лебедем проплыл в гостиную (она же служила мне кабинетом, столовой и спальней).

Услышав мои шаги, Клавдия, стоявшая у стола спиной к двери, вздрогнула, быстро повернулась ко мне лицом, и взгляд её забегал по полу, как будто искал потерянную серёжку. Вдруг она вскрикнула, даже не вскрикнула, а охнула и одновременно взвизгнула, и я понял, что за моей спиной она увидела нечто необычное. Я оглянулся - и сам чуть не лишился чувств от страха: из белой стены вылезал Рудольф и похож был на синего таракана, медленно всплывающего в стакане молока. Рот его был открыт и перекошен, как на картине Мунка; зрачки закатились, и на нас глядели голубоватые белки.

С громким визгом Клавдия бросилась в один угол комнаты, затем в другой, а когда призрак, пройдя сквозь меня, неспешно направился к ней, она рванула к двери и несколько секунд лихорадочно дёргала ручку, соображая, в какую сторону открывается дверь. Наконец она исчезла в коридоре. Когда я выбежал вслед за ней, она уже выскальзывала на лестничную площадку, как занавеска, вздёрнутая внезапным сквозняком.

- Клавдия, постой! - только и успел произнести я слабым, охрипшим голосом. И хотел было бежать за ней, но Рудольф вовремя остановил меня:

- Ты собрался прогуляться по городу в халате?

Я вернулся в комнату с твёрдым намерением одеться и пуститься в погоню за удравшей девушкой и уже натянул брюки, но неугомонный призрак и тут вмешался в мои планы:

- Прежде чем надеть пиджак, проверь карманы, дурень!

- Как ты назвал меня, дохлый хулиган? Это ты дурень, мешающий жить честным людям!

- И всё же проверь карманы.

Я схватил пиджак и бросился в дверь, собираясь надеть его по пути, но решил всё же вынуть из кармана бумажник. И вынул: он был пуст.

Я медленно вернулся в комнату, чувствуя, как тягучая пустота из бумажника переливается мне в грудь, в руки и ноги. И, как подкошенный, плюхнулся на кровать. Уставившись на Рудольфа, я некоторое время сокрушённо молчал.

- Что это? - сказал я наконец, чуть не плача.

- Ловкая кража, Гюнтер.

- Значит, ты видел, как она взяла деньги?

- Видел.

- И вместо того чтобы сказать мне об этом, устроил здесь дурацкий спектакль?

- Я пытался предупредить тебя там, в ванной, но ты не хотел меня слушать.

- Все мои деньги... я снял со счёта все деньги, чтобы ублажать эту... эту воровку... Я... я самый настоящий осёл, уроженец Эзельдорфа... Я... Я догоню её и отниму свои деньги!

- Этого ещё не хватало! - испуганно воскликнул Рудольф. - Чтобы тебя обвинили в ограблении?

- Но это мои деньги! - Я решительно вскочил на ноги.

- А ты докажи! На них, наверное, и твоя подпись есть?

- Что же мне делать? - У меня на глазах навернулись слёзы, и я снова сел. - Как же мне теперь жить? Ни гроша не осталось! А работа у меня нелёгкая, нужно хорошо питаться, чтобы быть в форме...

- О какой ерунде ты беспокоишься! - засмеялся призрак. Судя по всему, он, в отличие от меня, был доволен тем, что произошло.

- Тебе хорошо говорить! Вам, привидениям, не нужно питаться и работать... работать и питаться... питаться, чтобы делать эту чёртову работу... Чёртова жизнь! Почему всё в ней так нелепо устроено? Не хочу я работать - а надо. Хочу быть свободным от всей этой суеты - нельзя... Рудольф, ты живёшь... вернее, ты мёртв уже почти триста лет... нет, всё-таки живёшь почти триста лет... Может быть, ты понял, почему мир такой неправильный?

- Кое-что я успел понять, - сказал призрак, садясь в кресло. - Всё дело в нежелании человечества становиться умнее. С детства людей приучают мечтать: сначала мечтать о каникулах в школе, в которой несчастные невольники не видят никакого смысла, как во всём, что навязывается человеку с помощью волшебных слов «ты должен», потом - мечтать об отпуске, об отдыхе от скучной работы (правда, некоторые ухитряются убедить себя в нужности, важности и даже увлекательности своей должности) и наконец мечтать о пенсии, когда у тебя не останется больше сил исполнять долг и общество милостиво позволит тебе несколько последних лет не быть ему должным.

- Какой же выход ты видишь из этой окаменевшей системы?

- Заменить рабское «я должен» на восклицание свободного разума: «Мне интересно именно это, а всё остальное - к чёрту!»

- А мне-то что делать?

- Жить так, как нравится тебе, а не им.

- Но я уже получил чёртово образование, нашёл проклятую работу и должен получать проклятые деньги, чтобы продолжать эту проклятую жизнь. Вот уж счастье так счастье! Вырваться-то как из порочного круга?

Рудольф улыбнулся и, весело подмигнув мне, сказал:

- Для тебя я приготовил подарок. Всех людей это средство, конечно, не спасёт, но тебе, надеюсь, поможет. Радуйся, что у тебя есть такой друг, как я!

- И что это за средство?

- Самое банальное. Деньги, конечно же.

- Разумеется, призрачные.

- Нет, настоящие деньги. Много денег. Понимаешь, стоит мне выйти ночью в город - и я попадаю в гомонящую толпу себе подобных. Сплетни, насмешки, интриги - чего только не наслушаешься от нашего брата! Скучно многим из нас, мало таких любознательных романтиков и учёных, как я, вот они целыми ночами и делятся друг с другом воспоминаниями или недавними событиями. Так вот, один призрак, кстати, мой родной дядька, старенький, но шустрый и глазастый, рассказал мне, как некий бандит (который давно уже умер в тюрьме, откуда был доставлен прямиком в ад) незадолго перед арестом спрятал под полом своей квартиры целый чемодан американских долларов. Дядька даже сводил меня на то место и показал, где именно лежит сокровище. Ну, как тебе мой подарок?

- Неплохой. Спасибо тебе, Рудольф. Мне стыдно, что я тебе не верил и вёл себя так глупо... Прости... Но как я попаду в ту квартиру? Там ведь живут люди. Ещё не хватало вором становиться.

- Ничего подобного! - сказал призрак. - Ты за кого меня принимаешь? Чтобы граф Рудольф Вольфганг Иероним Иоганн Мориц фон Эдельштайнберг сам воровал или подбивал друзей на такое низменное занятие? Всё гораздо проще. Дом этот на снос идёт. Я слышал, что не сегодня-завтра его сломают.

- И далеко это?

- На южной окраине. Поскольку денег в кошельке, благодаря твоим врождённым талантам ловеласа, не осталось, работа для твоих ног будет непростая. Ну, что, пойдём?

- Куда?

- За деньгами, мой друг! За твоей свободой!

- Прямо сейчас?

Вместо ответа Рудольф встал и направился к двери. Надев пиджак, я обречённо вздохнул и пошёл вслед за ним, как солдат, послушный своей призрачной вере в победу.


ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Мы шли по ночному городу, я, нервный, издёрганный, разочарованный в любви, но окрылённый надеждой на богатство, что даст мне свободу от скучного прозябания, а рядом со мною - мой друг, совершенно спокойный, раскрепощённый, но привязанный ко мне любовью, как малый ребёнок привязан к матери. Я глядел на него, и мне было его жалко. Да, он мне нравился всё больше, и если бы он внезапно исчез, я бы, конечно, тосковал по нему, такому странному, неугомонному привидению, но вскоре позабыл бы его. А он? Как бы он страдал, исчезни я из этого мира! И тогда я понял, в чём отличие между нами. Не в том, что я весь - материя, а он весь - дух, а в отношении друг к другу: с его стороны - в доверчивой любви, а с моей - в недоверии! И поняв это, я словно новыми глазами взглянул на своего спутника. И мне стало так тепло и приятно оттого, что у меня такой удивительный приятель.

Мы молчали. И тут я вспомнил страшную физиономию, которой он пугал мою гостью. Я засмеялся и спросил его:

- Но как так вышло, что Клавдия увидела тебя? Неужели ты успел и её полюбить?

- Нет, конечно. Я её возненавидел. Запомни: если ты видишь привидение, это означает одно из двух: либо оно тебя любит, либо ненавидит. Между этими двумя полюсами нет ничего. Равнодушие невидимо. Это относится и к вам, живым. Ведь законы природы едины и обязательны для всех. Равнодушный человек - пустышка. Его не замечают ни бог, ни ангелы, ни бесы, да и люди видят лишь его тело, временную оболочку, маску, приросшую к незримой душе. Его как будто нет вовсе. Только любовь и ненависть способны заполнить ту пустоту, что зовётся душой человеческой. Не забывай об этом.

- Скажи, Рудольф, любил ли ты кого-нибудь раньше так, что становился видимым?

- И не раз!

- Расскажи о тех людях.

- Долго рассказывать, их было много.

- Ну, хотя бы об одном! Прошу тебя!

- Ладно, слушай. Было это в конце восемнадцатого века. Однажды, после заката, прогуливаясь по площади святого Марка, я увидел молодого священника. В отличие от большинства его коллег, пытающихся на людях придать своему образу как можно больше духовности, он глядел вокруг широко открытыми глазами любознательного подростка, внезапно обнаружившего, что мир - чудесная штука, если не докучать ему моральными требованиями. В руках священника была книга писаний святого Августина, - естественно, на латыни. Я плохо знал тогда этот язык, поскольку, вместо того, чтобы протирать штаны в университете, протирал их в погребках вместе со своими весёлыми дружками. Увы, в юности я был умником похлеще тебя. Мой отец умер к тому времени, а матушка ничего не могла поделать с моей ленью и жаждой наслаждений. Очень сильно любила она меня, своего младшего сына, и всегда баловала.

Так вот, увидев Августина в руке у того красавца в сутане, я придумал, как мне завязать с ним общение, если дело зайдёт так далеко, что я стану для него видимым. В один звёздный весенний вечер он, войдя в свою бедную келью и затеплив свечу, обнаружил меня сидящим на его постели и стал, лихорадочно крестясь, громко произносить свои католические заклинания, тыкать в меня крестом и обрызгивать святой водой. Я же радостно ему улыбнулся и сказал:

- Не бойся меня, Карл, я не посланец преисподней, а твой земляк из Тюрингии. Святая вода и молитвы, может быть, не по нраву бесам с их изысканным вкусом, но я ведь, как, впрочем, и ты, Карл, варвар из германского племени, чей грубый желудок легко переварит не только плохое вино, но и жирную свинину с кислой капустой. Ох, прости меня, я занял твоё ложе. Садись, прошу тебя, и мы с тобой побеседуем. А то ведь, насколько мне известно, нет у тебя здесь, на чужбине, друзей и некому излить душу. По себе знаю, это худшая пытка для мыслящего создания.

Поднявшись на ноги, я указал ему на его постель, а сам устроился на лавочке, что стояла у стола, который, как это положено в доме учёного человека, был устлан и облагорожен книгами, стопками исписанной бумаги, крошками хлеба, рыбьими костями, лужицами пролитого вина и прочими атрибутами мятежной мысли, рвущейся прочь из вещественной юдоли.

Немного помедлив, красавец священник, видя, что магическое слово божье, а также чудодейственное орудие смерти Христовой и волшебная aqua vitae не способны изгнать привидение, всё же сел на койку и уставился на меня примерно такими же глазами, какими ты созерцал моё явление прошлой ночью. Только, в отличие от тебя, он верил в то, что видел и в этом неожиданном чуде подозревал не земных хулиганов, а подземных.

Вкратце рассказал я Карлу о себе, о своей печальной участи. А главной целью визита назвал своё незнание латыни и желание с его помощью выучить наконец этот трудный язык, дабы иметь возможность читать самые умные книги. Ведь, как известно, величайшая мудрость настолько скромна, что предпочитает прятаться за труднопереводимыми изречениями, словно нарочно пытаясь ввести в заблуждение опасных профанов.

Я говорил, а Карл неотрывно глядел на меня. А потом вдруг прервал поток моих излияний изречением кратким, но полным веры во всмогущество Творца:

- Именем Иисуса Христа, сына божьего, изыди, сатана!

Упав на колени, он стал бить поклоны, и мне ничего другого не оставалось, как только смириться и оставить его до времени.

Но и во все последующие вечера мой возлюбленный служитель божий был не более сговорчивым. Увидев меня, он говорил: «Исчезни, нечистая сила!» или «За грехи свои терплю я это наваждение!» и сразу же уходил из дома. Однажды я последовал за ним, но такая моя настойчивость только вывела его из себя, и он, остановившись на перекрёстке стал размахивать руками, пытаясь ударить меня и несколько раз даже пнул ногой. Осознав, что ни божья, ни человеческая сила меня не берёт, он сел на землю и зарыдал. Тогда я понял, что ещё немного - и этот парень лишится рассудка. Что оставалось мне делать? Я оставил его в покое. И поклялся себе никогда не связываться с верующими, какими бы красивыми они ни были.

А чтобы выветрилась из меня несчастная моя любовь к благочестивому Карлу, я отправился в путешествие на луну.

- Но что там любопытного, на этой луне? - сказал я. - Пыль да камни.

- Не скажи! Там очень много призраков. Все, кто боится суеты и жаждет уединения и чистой, созерцательной жизни, летят на луну. Там собрался цвет философской мысли: Сократ, Платон, Ницше, Маркс и иже с ними. Много там художников, музыкантов, литераторов. Они размышляют, спорят друг с другом. Если бы не моя тяга к простым обывателям, я бы обязательно остался там навсегда.


ГЛАВА ПЯТАЯ

Мы подошли к старому трёхэтажному зданию. Одно окно на втором этаже слабо светилось.

- Это там, - сказал Рудольф. - Но там кто-то есть.

- Может, придём в другой раз? - произнёс мой осторожный разум. Да, именно осторожный, умеющий просчитывать действия на несколько шагов вперёд и вовремя предупреждающий меня об опасностях. Кое-кто назовёт его трусливым, но я с этим не согласен, так как трусливо в человеке только сердце: слышите, как оно трепещет и замирает на пороге неведомого? Так что советую вам не называть предостережения осторожного своего разума трусостью, не оскорблять его, а слушаться его во всём. Ведь если бы заяц был безрассудно храбрым, он не прыгал бы по опушке леса, радуясь хорошей погоде, а давно уже пополнил бы меню лисицы. Вот почему я сказал: «Может, придём в другой раз?»

- Другого раза может не быть, - спокойно возразил призрак. - Не бойся, Гюнтер, а то я тоже начну бояться за тебя - и тогда меня может охватить довольно гадкая дрожь. А трясущееся привидение - зрелище не из приятных. Пойдём, посмотрим, кто там. Скорее всего, какой-нибудь бездомный.

Но я был другого мнения. Моё воображение, стараясь услужить осторожному разуму, тут же нарисовало ужасную картину: вот маньяк средних лет с лицом, высушенным запретными страстями, одетый в белый балахон, с перевёрнутым христианским крестом, что чернеет на голой груди, как знак, выжженный на его душе самим сатаной. Перед ним на полу лежит обнажённая девушка. Она связана по рукам и ногам, во рту её кляп, чтобы никто не слышал криков страдания. В руках маньяка электроды сварочного аппарата, и он подносит их к трепещему телу невинной жертвы извращённых своих фантазий...

О, да это же Клавдия!

Как только моё воображение выяснило, что у ног маньяка лежит мерзавка, укравшая у меня последние деньги, мой разум стал менее осторожным и позволил ногам смелее двигаться вслед за Рудольфом, который уже вошёл в здание.

Мы поднялись на второй этаж. Дверь была закрыта, но на том месте, где когда-то был врезан замок, зияла дыра. Сквозь неё я посмотрел внутрь. Но ничего не увидел, кроме пыльного полумрака.

- Погоди, сейчас проверю. - Рудольф просочился сквозь дверь и через несколько минут вернулся. - Ничего страшного, двое наркоманов. Пообещай им дозу - и они твои. Вперёд, герой!

- Не называй меня героем, - прошептал я, задетый за живое иронией в его красивом голосе. - Ты же знаешь, я слишком разумен для того, чтобы быть героем.

- Разумный дурак, - буркнул призрак. - И за что только я полюбил тебя?

- Что ты сказал? - Возмущение вытеснило из меня всю оставшуюся осторожность.

Рудольф засмеялся:

- Случай с прекрасной Клавдией показал лучшие возможности твоего недюжинного ума.

- Но это была не глупость, а простая юношеская неопытность! - горячился я. - Ты ещё не знаешь, на что я способен!

- Сейчас мы это проверим. Если ты выйдешь из этой квартиры с деньгами, значит, у тебя есть некоторые зададки. Дерзай!

Обиженный, с растревоженным самолюбием, я решительно открыл дверь и сквозь тёмный коридор прошёл в просторное, грязное, тускло освещённое помещение с лохмотьями обоев на стенах и двумя рваными матрасами на полу. На одном из них, лёжа на боку, спал молодой парень, казавшийся мёртвым - такой он был бледный, - а на другом, прислонившись спиной к стене, сидел бодрствующий парень, точно такой же, как первый, но похожий на живого. С крюка в потолке, где когда-то закреплена была люстра, свисал на длинной нитке электрический фонарик, бросающий на пол яркий круг света.

- О, привет, - ватным голосом промямлил сидящий юноша.

- Деньги как раз под ним, - сказал Рудольф. - Действуй, а я посмотрю, на что ты горазд, умник.

- Хватит надо мной насмехаться! - строго приказал я.

- Всё, молчу! - И призрак отошёл в сторону.

- Прости, что ты сказал? - с трудом проговорил наркоман, глядя на меня осоловевшими глазами.

Я сел на корточки рядом с ним и произнёс, стараясь излучать как можно больше доброжелательности:

- Хочешь подарок?

- А что за подарок?

- Подарок - просто кайф!

- Кайф - это из моей оперы! - На лице наркомана расплылась кривая, бессмысленная улыбка, а его глаза с неестественно широкими зрачками продолжали облучать меня тихим, уютным безумием.

- Обещаю, тебе понравится мой подарок, - продолжал я. - Но для этого я должен сдвинуть с места этот матрас.

- Ну и двигай, - флегматично произнёс парень. - Я-то тут при чём?

- Но ты сидишь на нём!

- Да, я сижу на облаке и лечу в страну Оз. - Его улыбка приобрела оттенок младенческой невинности.

Я понял, что бесполезно упрашивать этого сновидца подняться, и решил сыграть роль ветра, несущего облако по глади небес. Крепко схватив матрас за два угла, я поволок его по обшарпанному паркету. Лишённый опоры наркоман, упав на спину, ударился головой о пол и воскликнул:

- Вот это приход! Я лечу к звёздам!

Кусок плинтуса был наполовину оторван, и я легко отделил его от стены. Под ним была щель, которая помогла мне поднять несколько дощечек паркета. В открывшейся полости лежал старый чёрный чемодан. Я вынул его.

- Замок цифровой, - обратился я к Рудольфу.

- Набери три шестёрки.

- Три шестёрки?!

Нет, я отнюдь не суеверен. Мой разум строго следит за тем, чтобы никакие религиозные выдумки не влияли на принятие мною решений, но число зверя, как и пятница тринадцатого - стоит только о них подумать - портят мне настроение и вызывают в сердце нехорошие предчувствия.

Вот и в тот раз мне пришлось сразиться с мистическим страхом перед магическими шестёрками, прежде чем я набрал их на замке. Но, слава богу и его верному сатане, в ту благословенную ночь эти цифры оказались счастливыми, что лишний раз подтвердило полную несостоятельность суеверий: чемодан был полон долларами!

- А вот и подарок! - воскликнул я, опьянев от радости и щедро вынул из одной из пачек пять банкнот, но, хорошенько подумав, сократил их количество до трёх, а затем до двух: хватит этому типу и двухсот баксов! И положил это щедрое подаяние на матрас, где летающий наркоман то и дело пытался сесть. Однако посторонние мысли отвлекали его от этого занятия, и он, приподнявшись на локте, вновь опускался на спину и замирал, глубоко задумавшись о смысле бессмысленной своей жизни.


ГЛАВА ШЕСТАЯ

В понедельник утром под усиленный храп Рудольфа я позвонил шефу и уведомил его, что покидаю не только страну, но и прошлую свою жизнь, будь она неладна, и прошу считать меня немедленно уволенным. Затем я отправился в торговый центр, откуда вышел в изящном костюме и щегольской шляпе.

Вернулся я домой за рулём ярко-красного внедорожника. Упаковав чемоданы, я стал ждать, когда проснётся мой призрачный друг. Он обещал представить меня своему приятелю, старому швейцарскому банкиру по фамилии Брухтайль, которого ненавидел всей душой, но несмотря на это часто с ним общался и даже как-то раз показал ему, где спрятана шкатулка с золотыми монетами.

- Когда ты увидишь этого Брухтайля, не пугайся. Он страшнее графа Дракулы и отличается от вампира только тем, что питается не кровью, а деньгами. Но зато он надёжнее стоимости бриллиантов, не подведёт. Мне пришлось связаться с ним, когда я помогал своему прошлому приятелю. С тех пор мы прониклись друг к другу особой симпатией: он меня обожает, а я его терпеть не могу... Хотя иногда мне кажется, что в мою ненависть к нему закрался червячок любви.

Одетый и готовый к путешествию, я лежал на кровати и ждал, когда же проползёт бесконечный день, наполненный до краёв чудовищным храпом призрака, спящего в кресле. Наконец, в вечерних сумерках, Рудольф проснулся, мы сели в машину и покинули мой родной город.

По пути, чтобы развлечь меня и не дать мне уснуть за рулём, призрак решил рассказать ещё одну поучительную историю:

- Это было в девятнадцатом веке. В одной деревне жил зажиточный, честный и порядочный крестьянин. Звали его Иоганн Мюллер...

- А оригинальнее имени ты не мог придумать?

- Придумать?! - обиженно воскликнул Рудольф. - Ничего я не придумывал. Я передаю тебе то, что произошло на самом деле. Разве моя вина в том, что у самых честных и порядочных людей имена чаще всего самые неоригинальные? И нечему тут удивляться. Ведь их бесхитростные родители, совершенно лишённые суетных страстей, передают чадам вместе с простым, как медная монетка, именем, своё чуждое тщеславию простодушие.

Но оставим в стороне вопросы ономастики и перейдём к повествованию, столь же увлекательному и поучительному, сколь и правдивому.

Иоганн Мюллер был женат на благонравной Матильде, причём по любви, как подобает честному человеку. По жертвенной любви, я бы сказал. Ибо его отец с матерью так возлюбили приданое невесты и тучные достоинства её семьи, что отдали сына своего единородного за непорочную девицу, единственную дочь её отца и, стало быть, полноправную наследницу злачных пажитей и дома, утверждённого не на презренном песке рыхлого человеколюбия, а на граните здравого смысла.

Были у четы Мюллеров не только полные закрома, но и детки, милые ангелочки, но о них я не буду распространяться, так как повесть моя не о счастье праведных рабов божьих, а о чарующем блеске злата-серебра.

Случилось как-то Иоганну возвращаться в деревню с ярмарки. Удачно продавший и купивший всё, что хотел, он сидел на телеге, понукал толстую, ленивую свою лошадь и, почёсывая покоющееся на коленях пузо, напевал весёлую песенку:

Если б я вчера не видел
Со спины свою милашку,
Разве смог бы я влюбиться
В её страшную мордашку?

Вдруг его так тряхнуло, что он едва не слетел с воза.

- Тпру! - крикнул он лошади, которая, впрочем, и без хозяйского повеления охотно остановилась.

Иоганн, кряхтя и поминая князя ночи, слез на дорогу и понял, в чём дело: телега наехала на камень, и переднее колесо, уж не помню, правое или левое, почти отвалилось и держалось на оси единственно на доброй воле создателя всего сущего.

А надо отметить, что время близилось к вечеру, солнце уже угнездилось на верхушках елей, синеющих вдали, то есть, если быть более точным, говорило всем своим усталым видом, что пора бы и на покой. Но какой уж тут покой, если враг человеческий на каждом шагу готов подстраивать христианам свои каверзы? И всё же Иоганн был не из тех слабовольных нытиков, что только и ждут случая, чтобы, опустив руки, отдаться во власть лени и ждать, когда небеса подарят им незаслуженную удачу. Повторяю, этот титан духа был не из таких. Он тотчас же принялся исправлять поломку, а когда закончил возиться с упрямым колесом, было уже довольно темно. Ему бы взобраться на телегу и продолжить путь к дому, где ждали его детки и блестящая от сала, пышногубая улыбка жены, но в его намерения нагло вмешался желудок: Иоганну так захотелось перекусить чего-нибудь, что, будучи волевым человеком, закалённый земными трудами и лишениями, он всё же вынужден был подчиниться плотскому вожделению.

Он достал из мешка круг колбасы и пшеничный каравай, но обнаружил, что бутылка, где совсем ещё недавно так смачно побулькивало красное вино, пуста! Вот незадача! Оказалось, что она опрокинулась от сильной встряски, а пробка держалась в горлышке неплотно и выпустила на волю всю влагу. Что делать? Есть всухомятку - икоту себе зарабатывать, мудрый селянин знал это не понаслышке. И тут он вспомнил, что неподалёку, в лесу, течёт чистый и прохладный ручеёк. Он и пошёл к нему, чтобы наполнить бутылку водой.

Но не суждено было ему добраться до ручья, так как в сумраке - а надо отметить, что стоял май и ночи уже стали довольно светлыми, - он увидел какую-то чёрную тень, крадущуюся от дерева к дереву. Иоганн замер ни жив ни мёртв. Оно и понятно: неподалёку, на взгорке, располагался погост, и с ним было связано столько страшных историй и слухов, что и местный священник, на что уж защищённый католической мудростью от всякой нечисти, старался лишний раз не приближаться к кладбищу после захода солнца. Что уж говорить о простом крестьянине!

Но вот тень остановилась на полянке и начала вышагивать по ней туда-сюда. Затем сняла с плеч мешок, положила его на землю и стала делать движения, какие имеет обыкновение делать человек, роющий яму.

Пользуясь тем, что тень была поглощена работой, Иоганн подошёл к ней ближе и продолжал наблюдать из-за дерева. Теперь он не сомневался, что это была не просто тень, а Штефан Румпельбайн, батрак, лентяй и пьяница, человек с тёмной, непроницаемой душой и отнюдь не христианскими добродетелями.

«Что затеял здесь этот паршивец?» - подумал Иоганн, всегда отличавшийся любознательностью, и терпеливо ждал, пока Штефан не забросал землёй вырытую им яму и не ушёл так же быстро и бесшумно, как и появился.

Иоганн приблизился к тому месту, где только что копался в земле батрак, опустился на колени и, пощупав почву, понял, что она рыхлая и он может без труда отрыть её руками. Так он и сделал и вскоре обнаружил в яме шкатулку, довольно тяжёлую и перевязанную ремнями и верёвками.

«Всё равно я здесь ничего не увижу, возьму-ка её домой и там хорошенько рассмотрю», - решил он, вновь зарыл яму и поспешил к телеге. И, забыв о колбасе, продолжил путь, так как духовная жажда познания вытеснила из его утробы телесный голод.

Дома Иоганн взял свечу и тайком отнёс шкатулку на чердак, где и открыл её. И обомлел от неожиданной радости: шкатулка была полна золотыми монетами разных стран и эпох.

Но я не зря говорил, что Иоганн Мюллер был человеком предельно честным. Он не мог долго держать в себе правду, она так и рвалась из него, точно сильная рыба, застрявшая в ветхой в сети. Ведь правда на то и правда, что стремится стать достоянием всего человечества, а не принадлежать лишь одному жадине. И вот, как-то ночью, Иоганн, удовлетворённо пыхтя после очередной возни в постели с женой, шепнул ей на ушко:

- Я нашёл сокровище!

- Как это мило, муженёк! - воскликнула Матильда. - Ты ещё никогда не называл меня так...

- Да при чём здесь ты, дурёха! - простонал муж, справедливо раздражённый непонятливостью жены. - Я говорю не о тебе, а о настоящем золоте!

- Настоящем? - Женщина села и попыталась разглядеть в темноте лицо супруга: шутит он или действительно выпустил из своей суровой груди свободолюбивую правду. - Где же оно, это золото?

- На чердаке.

Они поднялись на чердак, и восхищённая Матильда долго не могла успокоиться, перебирая монету за монетой и наслаждаясь весом каждой из них.

- Теперь мы заживём не хуже, чем самая знатная знать! - На её лице трепетал свет мечтаний и надежд. - Мы переселимся в город, я буду ездить на балы в карете, а слуги будут подавать нам к столу модные кушанья в серебряных блюдах. Моим платьям позавидуют графини и баронессы, а на твоём милом животике, мой Гансик, будет сверкать самая толстая золотая цепочка от самых дорогих часов.

- Да, так, пожалуй, мы и сделаем, - ответил ей Иоганн, и от такой великой радости им захотелось немного перекусить, а потом повторить постельную возню.

Но не прошло и трёх дней, как о кладе, что спрятан на чердаке Иоганна Мюллера, знала уже вся деревня. Таково свойство правды: как ни утаивай её, как ни прикрывай её наготу фиговыми листочками лжи, сколько тяжёлых замков ни вешай на своё сердце, где она томится, она найдёт лазейку и сквозь пухленькие губки какой-нибудь добродушной Клотильды или Матильды проскользнёт в ушко лучшей подруги, а дальше... А дальше никакой Шерлок Холмс не разберётся в извилистых и неисповедимых тропинках, по которым побегут её лёгкие ножки.

Разумеется, этот слух долетел и до Штефана Румпельбайна. Заподозрив неладное, он бросился в лес и... И было бы странным предполагать, что он нашёл там то, что искал.

- Этот жирный боров меня обокрал! - воскликнул он в сердцах и стал напрягать свой разбавленный алкоголем мозг: как же вернуть ему шкатулку?

Однако он не был мыслителем и ничего другого не мог придумать, как только влезть ночью в дом Ганса Мюллера и выкрасть своё законное имущество.

Так он и поступил, но не сумел довести дело до конца, так как не учёл одного незначительного обстоятельства: хозяин дома обладал необыкновенно чутким слухом, и даже мышь, пробегающая по полу, могла прервать его сон. Неужели он не услышал бы, как вор подкапывает его надежду на счастье? Конечно же, он поднялся с постели, взял кочергу и, когда Штефан собирался уже подниматься по узкой лестнице на чердак, огрел его по спине, да так, что из нечестивой души пропойцы вырвался целый ураган воплей и проклятий, заставивший, говорят, ангелов на небесах вложить персты свои в уши.

Началась борьба не на жизнь, а на смерть. Худоба нищего батрака слилась с неохватной дородностью богатого крестьянина, и образовавшийся клубок покатился по полу, сметая на своём пути всё, что на латыни банкиров и адвокатов зовётся движимостью. Поднялся такой грохот, что проснулась даже Матильда, в отличие от мужа страдавшая по ночам приступами летаргии. Возмущённая безобразием, учинённым в её доме воинственно настроенными мужчинами, она схватила висевшее над камином ружьё, которое всегда было заряжено на случай проникновения воров, прицелилась в спину Штефана, как раз в то мгновение находящегося сверху противника, и нажала на курок.

Но какое же изумление охватило эту бедняжку, какой нестерпимый страх вцепился ей в горло, когда она обнаружила, что одним выстрелом продырявила сразу обоих: и вора, и мужа. Не знаю, о мой Гюнтер, какими словами передать тебе горе, охватившее вдову, на руках которой остались трое осиротевших ангелочков. Нет, не словами надо бы описывать подобное несчастье, а стонами ветра, бьющегося в отчаянии о несокрушимые, бездушные скалы, или шумом рыдающего моря, которое тщетно хватается израненными руками волн за скользкие бока необитаемого острова.

И всё же неробкого десятка была эта поистине выдающаяся женщина, пример стойкости и здравого смысла. Она быстро сообразила, что шкатулка, находящаяся на чердаке, и впредь будет служить соблазном для нечистых на руку и погрязших в суете соседей. Посему, приказав няне успокаивать испуганных детей и оставив в сенях сплетённые тела мужчин медленно остывать и коченеть в позе братской любви, она обвязала шкатулку тесёмкой, сунула её в мешок и, захватив с собой лопату, отправилась по ночной дороге в безлюдие ночи, чтобы в надёжном месте спрятать своё будущее счастье.

Когда же она проходила мимо дома Клауса Шмидта, кстати, тайно влюблённого в её пышные прелести, тот как раз вышел во двор справить малую нужду, оказавшуюся не такой уж и малой после пяти кружек пива. Представь себе, Гюнтер, такую сцену: идёт по ночной дороге женщина с мешком за плечом и лопатой в руке и делает вид, что никто её не видит и что сама она не видит ни мужчины, стоящего у куста бузины, ни обильной струи, покидающей его уд и красиво сверкающей в лунном свете. А мужчина, в свою очередь, застигнутый врасплох, не в состоянии перекрыть шумный источник влаги, делает вид, что не замечает проходящей мимо женщины.

Матильда уже прошла, а струя, покидающая Клауса, всё никак не хотела иссякать.

«Куда же идёт она? - думает застенчивый холостяк, оправившись от смущения мыслью о том, что женщина она замужняя, а значит, привыкла ещё и не к такому. - Не иначе отправилась зарыть своё золото. Но почему она, а не Иоганн занимается этим явно не женским делом? Верно, и муж не должен знать, где лежит клад. И хитра же! Обчистит своего супруга и заявит ему: нас ограбили воры! Пойду-ка я погляжу, где она спрячет золотишко».

И вот он на цыпочках семенит за Матильдой, и она приводит его к кладбищу и начинает копать землю рядом с могилой своей бабушки. Зарыв шкатулку, приминает почву, разглаживает её, притоптывает и спокойно удаляется. Ни черти не страшны этой сильной женщине, ни ведьмы, ни духи озлобленных предков. Зато сколько в ней христианского благочестия! Самое дорогое, что у неё есть, она доверила освещённой церковью земле, рядом с боголюбивого прахом бабушки.

Она ушла, а Клаус, не теряя времени, извлекает из ямы шкатулку. Он хоть и влюблён в Матильду, но не дурак и хорошо знает: если уж речь заводят большие деньги, почтительно замолкает даже любовь.

Однако Клаус Шмидт недооценил выдающийся ум вдовы Иоганна Мюллера. Не успел он выйти за ворота погоста, как на голову его обрушилось нечто тяжёлое и полное гневной силы: это Матильда, спрятавшаяся за кустом, подкараулила вора и, ударив его лопатой по голове, наказала за то, что он украл у неё обетованное счастье. Он рухнул на землю, а благоразумная вдова вернула шкатулку под защиту смерти, освящённой небесами. Затем она взяла за руки Клауса, покаранного за нарушение третьей заповеди, и поволокла его вниз по холму, пока не добралась до реки, куда и столкнула безжизненное тело.

- Покойся с миром, и да просит тебе всевышний твои прегрешения. Аминь, - набожно бормотала она, глядя, как труп влюблённого неудачника плывёт в страну вечного блаженства, куда, по странной какой-то причине, не хочется попасть никому из смертных. Веры в них нет, вот что я скажу. Помни, Гюнтер: только сильная вера способна прийти на помощь человеческой глупости. А вместе они - непобедимая сила!

Но продолжим повествование.

На следующий день Матильде пришлось заявить властям о «попытке ограбления и несчастном случае, происшедшем во время попытки пресечь вышеозначенную попытку». Именно так ясно и недвузначно было записано в полицейском протоколе.

Безутешная вдова, конечно, была освобождена от ответственности за двойное убийство и могла без помех предаться оплакиванию покойного супруга. Но она не успела перевести дух после допросов, похорон и прочих хлопот, как вдруг узнаёт, что Клаус Шмидт жив! Оказывается, оглушённый ударом лопатой по голове, он пришёл в себя, когда Матильда волокла его, но решил притвориться мёртвым, чтобы не получить второго такого же сокрушительного удара, а оказавшись в реке, подождал немного, пока река отнесёт его подальше, и только тогда выбрался на берег.

Несмотря на какофонию в голове, он мыслил вполне здраво и, проследив за Матильдой и убедившись, что она вернулась домой, поспешил на кладбище, где вновь завладел вожделенной шкатулкой. Во избежание дальнейших неприятностей, он пошёл в лес, где и зарыл клад. На этот раз никто его не видел, и тайна золотых монет надёжно погрузилась в его память, откуда до поры до времени он не собирался её выуживать.

Узнавшая же, что Клаус жив, Матильда, не медля ни минуты, примчалась на погост, где, ни у кого не вызвав подозрений, до самого вечера проплакала на могиле мужа, а когда стемнело, навестила покойную бабушку, но у той, к сожалению, не оказалось того, что она искала.

Ей бы смириться с потерей золота, как смирилась она с более тяжкой потерей того, с кем само небо сочетало её вечными узами, но нет же, не той закалки была эта героическая женщина, настоящая Афина, Диана, Валькирия! Дождавшись ночи, она взяла ружьё и отпр
Ваше мнение:
  • Добавить своё мнение
  • Обсудить на форуме



    Комментарий:
    Ваше имя/ник:
    E-mail:
    Введите число на картинке:
     





    Украинская Баннерная Сеть


  •  Оценка 
       

    Гениально, шедевр
    Просто шедевр
    Очень хорошо
    Хорошо
    Нормально
    Терпимо
    Так себе
    Плохо
    Хуже не бывает
    Оказывается, бывает

    Номинировать данное произведение в классику Либры



    Подпишись на нашу рассылку от Subscribe.Ru
    Литературное творчество студентов.
     Партнеры сайта 
       

    {v_xap_link1} {v_xap_link2}


     Наша кнопка 
       

    Libra - литературное творчество молодёжи
    получить код

     Статистика 
       



    Яндекс цитирования

     Рекомендуем 
       

    {v_xap_link3} {v_xap_link4}








    Libra - сайт литературного творчества молодёжи
    Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом.
    Ответственность за содержание произведений несут их авторы.
    При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore     
    Администратор 
    Техническая поддержка