|
    Прочтений: 0 Посещений: 1886 Дата публикации: 12.7.2008 абсурд какой-то... Каждый мой день начинается одинаково. Вот уже несколько лет кряду я страдаю бессонницей. К утру забываюсь на какое-то время, на пару часов. И непременно сон привидится – ужасный и пугающий, кошмарный сон, от которого потом просыпаешься уже как будто уставший, измотанный. Я встаю в шесть тридцать. Рядом, как всегда, тихонечко сопит своим остреньким носиком Маша. Это моя жена, Марья Андреевна. Скоро уже пять лет, как мы с ней женаты, однако Бог нам пока так и не послал детишек. Мы квартируем у баронессы фон Гусман, снимаем небольшую, зато отдельную комнату на третьем этаже, самом верхнем, с окном, выходящим на улицу, с коваными решетками, на которых летом жена выращивает цветы, и с хорошей мебелью. Так и живем мы с Машей вдвоем. Я к восьми ухожу на работу. Работаю я коллежским асессором, благо, здесь недалеко, поэтому на работу я хожу пешком. А жена тем временем ждет меня дома и печет самые вкусные на свете пироги – с мясом, с капустой, с грибами и самый мой любимый, сладкий, - с вареньем из морошки. Тот день тоже начинался, как обычно. Проснулся. Глянул на большие напольные часы – подарок Машиных родителей нам на свадьбу – шесть тридцать. Жена сладко спит рядом. Прошелся по комнате, подошел к окну – ноябрь. Вдруг почувствовал запах апельсинов. Не резкий, но такой четкий, что трудно было спутать с чем-нибудь другим. Я хоть и пробовал апельсины всего-то один раз в жизни, но теперь сразу же узнал их заморский ни на что непохожий аромат. Когда-то давно моя ныне покойная бабушка Надежда Егоровна, собрав на рождество всю семью, подала на десерт круглые оранжевые плоды. Апельсины. Неужели жена купила их? Поискал глазами на столе, за стеклами в шкафу – нет. Не может быть. Интересно, пробовала ли моя Машенька когда-нибудь апельсины? Надо будет порадовать ее – раздобыть ей парочку. Так ничего и, не поняв, я умылся, оделся, позавтракал чаем с пирожками и вышел на улицу. Ноябрь погодой не радовал – небо было хмурое и пасмурное, понемногу летали снежинки. «К вечеру непременно начнется метель», - подумалось мне. Но вот странное дело – запах апельсинов, как будто вышел из дома вместе со мной. На улице он никуда не пропал, не растворился во множестве запахов города, его не сдуло свежими порывами северного ветра; напротив, он как будто стал даже немного сильнее. Оглянувшись по сторонам, не смотрит ли кто, я как можно незаметнее понюхал рукав своей шинели, потом воротник. Нет, апельсинами пахло не от меня. Немного расстроенный таким странным происшествием и чуть больше разозленный его непониманием, я, бодрясь и отмеряя четкие шаги, пошел дальше. Заходя в свой рабочий кабинет, я надеялся, что сейчас займусь более важными делами, отвлекусь, и запах исчезнет. Сел за свой стол, один за другим стали приходить коллеги – начинался рабочий день. Я надеялся, что сейчас вдруг, например, Порфирий Александрович потянет своим длинным острым носом, пошевелит им, может быть, даже чихнет и, лукаво улыбнувшись, скажет: «Господа, что за дрянь? Почему у нас пахнет апельсинами? Не угодно ли открыть форточку?» Стал вглядываться в лица коллег – может, что-нибудь так пойму, по их виду, по недовольному взгляду, по тяжкому вздоху… Но нет, все они сидели, насупившись и сосредоточившись на бумагах, не подавая виду, как будто ничего и не происходит. Или просто не заметили? Или заметили да не знают, чем это пахнет, вот и не признаются? А может, кто-то принес с собой апельсин и разыгрывает всех нас? Нет, глупости все это. Не может быть. «Взрослый человек, государственный служащий, занимаюсь всякой ерундой». Ругая себя на все лады, я твердо решил более не отвлекаться и заняться, наконец, делом, приступив непосредственно к своим обязанностям. Поработать удалось только часа два, глупые мысли все никак не давали покоя. А может, я один его, запах этот, слышу? Так и есть. Что же теперь делать? Я, верно, болен… А вдруг я скоро умру? Господи, что будет с Марьей Алексеевной, как она будет без меня?.. Попытался отбросить дурные мысли, обругав себя пуще прежнего. Не получалось. Какая-нибудь маленькая, совсем незначительная мыслишка непременно оставалась и продолжала червем изъедать мозг. Так больше невозможно! Закрыл учетную книгу, встал, бросил в пространство: «Я по делу неотложному, со вчерашнего еще лежит, после обеда уже не ждите», - набросил шинель на плечи и вышел вон. Стоило бы пойти домой, рассказать все жене, вызвать врача. Но на свежем воздухе, мне, кажется, стало чуть легче, и я не чувствовал себя больным. Напротив, я был полон сил и еще какой-то непонятной злости не то на себя самого, не то на этот запах, не то просто на весь мир. Легче-то мне стало, но и запах никуда не делся, только усилился. И не то что бы он был мне неприятен, могло ведь что и похуже прицепиться. Не понимаю я просто, откуда посреди Петербурга в ноябре на улице взяться апельсинам? Да ладно бы апельсинам, пускай бы хоть корочка какая старая затоптанная валялась – так нет же! Запах! Один только запах! Я побрел по улицам, изредка останавливаясь у моста посмотреть на чернеющую воду, на большие хлопья мокрого снега, падающие в Неву и растворяющиеся в ней без следа. «Эх, а вот угадал я про метель-то». И так вдруг мне тоскливо стало, так тошно. Да еще тут и апельсины эти. Я брел, уже не разбирая дороги, казалось, брел на запах, становившийся все сильнее. Мелькали улицы, люди, повозки, снег… Дошел до какого-то дома. «Красивый дом. Зайти, что ли?» И зашел. Поднялся по широким мраморным ступеням вверх, держась за кованые поручни. Запах апельсинов был так близко, что сводил с ума, сдавливал мозг и горло своими сильными эфирными лапами. Квартира номер пятьдесят. Я как-то сразу понял, что будет не заперто, как будто там ждали именно меня. Вошел. Было мрачно. Почти темно. Только из комнаты лился скромный желтый свет. Огляделся по сторонам немного. Ах, что за чудная была квартира - большая, просторная, красивая. Если бы такой не было на самом деле, право слово, ее стоило бы выдумать! В коридоре стояло большое, нет, просто огромное зеркало в дорогой старинной дубовой раме, в большой комнате виднелся дубовый стол, гарнитур английского сукна, атласные портьеры. Не хватало только высокой длинной лестницы, уходящей вверх, под потолок, теряющейся там в темноте. В такой квартире, пожалуй, мог бы жить сам дьявол со всею своей свитой. В комнате возле стола стояла ослепительно красивая барышня. В красном длинном, наверное, шелковом платье, декольтированном настолько, что не каждая дама, надев такое, смела бы показаться на глаза даже собственному мужу. Девушка повернулась к огромному открытому настежь окну как будто специально, чтобы я мог рассмотреть ее со всех сторон. Сзади сквозь глубочайший разрез платье показывало красивую спину своей хозяйки. А еще волосы, до чего же были у этой девушки красивые волосы – темно-каштановые, слегка вьющиеся, водопадом струящиеся вниз по спине. Затуманенным взором оглядел комнату – красивая, под стать хозяйке. На столе стояла хрустальная ваза, а в ней… Вот! Вот откуда был этот запах! Так вот почему я пришел сюда! В вазе лежало три апельсина. Они прямо-таки ослепили меня своим цветом. Казалось, на несколько мгновений вся комната, все вокруг – и стол, и барышня, и я сам – все стало оранжево-блестящим. В нос ударил такой сильный и резкий запах эфира, что разум мой точно помутился. Я плохо тогда понимал и почти не реагировал на события, а теперь, по прошествии стольких лет, я плохо помню тот вечер, какими-то вспышками, ощущениями, намеками. … На столе стояло три бокала. Барышня налила в один красного вина. «В цвет ее платью», - подумал я. Выпила вино. Она пила так красиво, необычно, чувственно. Как будто и не пила вовсе, а целовала бокал – нежно, томно закатывая свои темно-карие, почти черные, как у цыганки, глаза. Она обнимала алыми губами бокал и, будто бы, сама получала от этого удовольствие. Как будто снисходила до бокала, даря ему свое внимание и ласку. Она налила вина во второй бокал. Взяла его, будто обняла, обласкала пальцами. Я думал, предложит выпить мне. Она равнодушно, словно меня здесь не было, словно меня вообще не существовало в этом мире, прошла мимо по коридору. Зажгла свет, открыла дверь – это была большая ванная комната, где все сияло чистотой и золотом. Барышня, не заходя в ванную, протянула руку, похожую на лебединое крыло, и уронила бокал прямо на белый блестящий кафель. Странно, но звона я не услышал. Лишь увидел разлившееся красное вино, тонкими струйками растекающееся по полу, и осколки хрустального бокала, поблескивающие на свету. Тогда эта странная композиция напомнила мне больше всего чье-то разбитое, навсегда, теперь уже насовсем, хрустальное сердце. … Барышня прошла в коридор, подошла к огромному зеркалу в старинной дубовой раме. Она стояла так, что я мог подробно рассмотреть сбоку ее профиль с прямым носом и слегка выдающимся вперед заостренным подбородком, ее тонкую талию, высокую грудь. Она стояла и смотрела на себя в зеркало, как будто я для нее вовсе не существовал, как будто сейчас во всем мире не было ничего более важного и значительного, чем ее собственная персона. Вдруг девушка заплакала, и с каждой секундой ее слезы текли все сильней, так, что вскоре рыдания просто сотрясали всю ее точеную фигурку. Не в силах остановиться, она, как рыба, выброшенная штормом на берег, судорожно, бестолково, безнадежно широко открывала рот – то ли жадно глотала воздух, то ли пыталась мне (или своему отражению) что-то сказать, прокричать. … «Да она же ведь немая!» - осенило меня спустя несколько минут. Она ничего и не может сказать! Это все были знаки… Знаки? Для меня? И апельсины, и бокал вина… Знаки о чем? Значит, весь этот невероятный спектакль для меня? Зачем? Она пытается что-то мне сказать, сообщить! Я хотел было сам что-нибудь ей сказать, но чувства настолько захлестнули меня, что я остался стоять по-прежнему, не решаясь выдавить из себя ни слова, лишь сильнее вжавшись в угол. В открытое настежь окно подул сильный ветер, высоко вздымая гардины. За окном застыла недвижимая картина – ночная улица, фонарь, на небе горела одна яркая звезда, и только снег огромными хлопьями беззвучно опускался вниз – на крыши домов, на раскидистые зеленые, каштаны, липы, на красные клены, на цветущие яблони и сирень, на осыпающиеся, сникшие елки, на брусчатку. … Рыдания прекратились так же неожиданно, как и начались. Барышня, придерживая за край свое длинное шикарное платье, решительно прошла к столу. Постояла немного то ли в задумчивости, то ли в нерешительности. Резко развернулась к противоположной стене. Опустилась на колени, а может, от неосторожного движения упала. Осталась в таком положении, внимательно глядя на стену. Больше всего было похоже на то, как будто она кому-то или чему-то молится. «Невероятно, неужели она молится на икону?» Я сделал несколько несмелых шагов вперед, стараясь шуметь как можно меньше, подался всем телом вперед – и увидел на стене престранную картину. Она не выражала ничего, потому что на ней почти ничего и не было изображено – только черный квадрат. … Барышня как будто заметила, что я подглядываю. Не сводя глаз с картины, резко поднялась и направилась ко мне. Теперь-то я уж точно знал – она идет ко мне. Сложно было представить, чем сейчас все закончится – развязка могла быть самой неожиданной. Но на самом деле все оказалось куда проще, предсказуемо. Она подошла довольно близко и только тогда заглянула мне в глаза. В ее взгляде не было ни удивления, ни гнева (значит, она все-таки знала о моем присутствии и весь спектакль разыграла специально для меня – спектакль одного зрителя). Скорее в ее взгляде читался живой интерес, решительность и еще что-то необъяснимое, бесовское, что всегда непременно есть у дамочек подобного склада. Она махнула рукой, будто птица взмахнула крылом, и ее жест мог означать только одно – «уходи!» И я послушно ушел. Странно, но на улице было еще светло, и снег совсем перестал. На город опускались сумерки. Значит, пока еще не больше пяти часов. Странное это время – сумерки. Еще не день, но уже и не ночь. Так сразу и не скажешь, когда они бывают, нет у них определенного часа. Зимой – раньше, летом – позже. В сумерках нельзя задержаться, и нельзя их словить, удержать. Порой их даже не замечаешь. Долго был день. А вот уже и ночь. И будто бы между ними ничего и не было. Сумерки. Даже если их специально ждать и подкарауливать, все равно не словишь и не удержишь. Темнеет-темнеет-темнеет – вот уже и ночь наступила, а сумерки так и не увидел. Предаваясь таким невеселым размышлениям, я шел, не разбирая дороги. Брел по улицам просто так, теперь уже даже не на запах, а лишь по велению случая. Остановился и неожиданно узнал перед собой свой дом, свое окошко. «Эх, Маша дома совсем уж заждалась меня!» Только теперь я почувствовал ужасную усталость, казалось, больше не смогу продержаться на ногах ни минуты. Зашел домой, ничего не объясняя, свалился обессиленный на кровать и проспал так весь завтрашний день. Марья Андреевна совсем было испугалась, не болен ли я, но на следующий день я, как всегда, пошел на работу. Стоит ли говорить, что когда вечером после работы я пошел искать этот дом и ту странную барышню, то обнаружил, что по той улице вовсе и не существовало такого дома никогда, и красивую девушку с каштановыми волосами и глазами черными, как у цыганки, никто и никогда там не видел… *** Со времени того странного происшествия прошло пять лет. Я теперь боюсь ночи. Ее пустоты, тишины, одиночества и бессонницы – ее неизменной спутницы. Теперь. Для меня. Боюсь и каждый день со страхом и уже привычной едкой тоской жду того часа, когда останусь один на один с собой. Когда не можешь уснуть и не думать не можешь. Мечешься в горячей душной постели, ворочаешься с боку на бок и думаешь. За ночь столько всего успеешь передумать. Глубокой ночью, когда стрелки часов давно уже перевалили за отметину с цифрой «12», когда за окном совсем темно и тихо, когда по дому томно и печально бродит одинокая тишина и когда твой спутник мерно посапывает рядом, именно тогда как-то особенно остро чувствуется, что все в твоей жизни идет не так. Все уже давно (и, видимо, уже необратимо) идет не так, как того хотелось бы, как об этом мечталось в юности. Не там. Не с тем. Не тогда. Не… И вдруг наваливается бесконечная тоска, как будто падает сверху, придавливая поближе к земле. Наваливается, липкая, тягучая, терпкая, холодная тоска и никуда от нее не деться – заполнила собой весь дом, весь мир, всю жизнь. Под утро, истерзанный мыслями, намертво придавленный их грузом к подушке, лежишь тихо, боясь даже шелохнуться, вздохнуть, всхлипнуть – как бы тоска тебя совсем не извела. Лежишь в ночной одинокой тишине, слушаешь секундную стрелку. Часы в комнате – невыносимо… Отсчитываешь слоги на выдохе в такт секундам – не-вы-но-си-мо Ваше мнение: Украинская Баннерная Сеть |
{v_xap_link1} {v_xap_link2}
{v_xap_link3} {v_xap_link4} |
nata - апельсин
|
Все авторские права на произведения принадлежат их авторам и охраняются законом. Ответственность за содержание произведений несут их авторы. При воспроизведении материалов этого сайта ссылка на http://www.libra.kiev.ua/ обязательна. ©2003-2007 LineCore |
Администратор |